"Это такое..." Ищейка моргнула в озадаченном изумлении, глядя на изогнутый монолит, возвышающийся вдалеке. - Большое, - закончила она с сардонической усмешкой, которая быстро исчезла, когда она повернулась, чтобы взглянуть на непреклонное лицо Паломника.

Тропа Просителей вывела их на уступ, с которого открывался вид на равнину, простиравшуюся в сторону Полумесяца на расстояние не менее дюжины миль, и все равно храм Безумного Бога казался таким огромным, что не поддавался пониманию. Он располагался на идеально круглом острове, отделенном от равнины безводным рвом, через который был перекинут единственный мост. Полумесяц, казалось, балансировал на острове с неестественной точностью - массивная остроконечная каменная кривая невозможной архитектуры, которая могла быть делом лишь божественной руки. Равнину, окружавшую его, было почти так же трудно понять: огромное темное пространство, напоминавшее застывшие волны океана тем, как неровно его поверхность отражала свет. Однако Паломник не находил в этом ничего удивительного, никакого чувства благоговения. Лицо Майши перед тем, как змеиные челюсти сомкнулись на ней, запечатлелось в его памяти с ясностью, которая никак не хотела исчезать. Никакой мести, сказала она. Он знал, что она говорила по-доброму, освобождая его от любых обязательств перед ее памятью, но для него это было похоже на проклятие.

Именно так, мой повелитель, раздался голос. Ибо кто ты без мести?

"Она была хорошей женщиной, - сказала ему Ищейка. "Но она сама выбрала свой конец и встретила его достойно. Смерть, которую следует почтить. Память, которую нужно беречь". Он знал, что в ее народе не принято открыто выражать сочувствие, и детей, рожденных в кланах заклинателей зверей, за это наказывали. Поэтому, как он понял, ей тоже было тяжело.

"Еще один день пути, - сказал он, кивнув в сторону Полумесяца. "И твоя молитва будет услышана".

"Если он захочет ее услышать. Возможно, он сочтет твою более достойной".

"Сомневаюсь, что достоинство имеет к этому отношение", - сказал Книжник. Черты его лица были как можно более невыразительными, но всякий раз, когда он смотрел на Паломника, в них проскальзывал обвиняющий взгляд, заставляя голос постоянно повторять замечание.

Почему ты позволяешь ему жить? говорил он. Ты рискуешь слишком многим ради удовольствия наблюдать за жестокостями Безумного Бога. И какие у тебя гарантии, что сумасшедший псих убьет его в любом случае? Сделай это сейчас, мой повелитель.

"Сюда, - заявил Жрец, направляясь к высеченным в западном склоне уступа ступеням из обветренного камня. Паломник наклонил голову к Книжнику, жестом показывая ему идти вперед, что тот и сделал после еще одного плохо скрываемого взгляда ненависти.

Небо потемнело от туч к тому времени, когда они спустились по лестнице и ступили на темную поверхность равнины, принеся с собой сильный ветер с дождем. Это усилило представление о земле перед ними как о чем-то вроде окаменевшего моря. Поверхность была сформирована из твердого черного кристалла, который поднимался и опускался по мере того, как простирался в обе стороны, в некоторых местах образуя подобие набегающих волн или бурлящих течений. Пилигриму было трудно поверить, что это дело рук стихий, и священник подтвердил это подозрение, когда они начали свой путь по продуваемому всеми ветрами стеклу.

"Когда-то здесь было огромное зеркало из обсидиана, - сказал он. "Созданное Прощающим как идеальное отражение небес. Веками ни трещинки, ни царапинки не омрачали его поверхность, сколько бы молящихся ни проходило по нему. После падения он стал таким. Никто не знает, почему, но считается, что он не мог больше выносить вида совершенства и превратил его в море, охваченное бурей".

"Совершенство невозможно, - сказал Книжник, - это цитата из "Наставлений Первого Воскресшего". "Только через наши несовершенства мы познаем себя".

"Тогда, - сказала ему Ищейка, - ты должен знать себя очень хорошо".

Дождь начался с новой силой, когда небо скрылось за плотной пеленой туч. За неимением укрытия им ничего не оставалось, как плотнее закутаться в плащи и двинуться в путь по изрезанной равнине. Вскоре к шторму и ливню присоединились молнии, что усилило ощущение, будто они дрейфуют в водовороте вдали от суши.

"Как думаешь, он знает, что мы идем? крикнула Ищейка, перекрикивая вой ветра.

Паломник прищурился, глядя на Полумесяц, который теперь был просто огромной тенью на фоне дрейфующих облаков, если не считать вспышек молний, прочерчивающих по его бокам короткие полосы свечения. Меч издавал неприятный звон, когда он шел дальше, но голос молчал. Чем ближе они приближались к цели, тем задумчивее становился голос, словно погружался в непрошеное раздумье. Что бы ни ждало их в Полумесяце, голос явно не радовался встрече.

После долгого пути, во время которого шторм несколько раз то усиливался, то ослабевал, Жрец резко остановился на фоне высокой застывшей волны. Вспышка молнии осветила сравнительно ровный участок стекла, за которым виднелось множество человеческих фигур. Когда буря снова стихла, а тучи немного поредели, дневной свет заиграл над несколькими сотнями людей. Все они были худыми, как скелеты и в основном голыми, если не считать лохмотьев, накинутых на немногих из них. Некоторые бесцельно бродили по кругу, склонив головы, другие расхаживали взад-вперед, оживленно жестикулируя. Большинство просто стояли и смотрели на Полумесяц. Но все без исключения говорили.

"Еще упыри?" задался вопросом Книжник, оглядывая толпу.

"Упыри не разговаривают", - ответил Жрец. Его брови нахмурились в знак мрачного понимания, он снова двинулся вперед, без видимого страха приближаясь к ближайшей фигуре. Это был мужчина, высокий, с остатками некогда внушительных мышц, все еще державшихся на его костях. Он стоял на стекле обнаженным, то и дело воздевая руки к полумесяцу, и снова и снова повторял одну и ту же просьбу.

"Пожалуйста, верни мне моего сына. Пожалуйста, верни мне моего сына..."

Он не обращал внимания на Жреца, когда клирик приостановился, продолжая читать мантру, не отрывая взгляда от затененной громады Полумесяца. Жрец склонил голову в мимолетной печали, прежде чем жестом пригласить их следовать за ним, повернулся и продолжил путь. Паломник взглянул на высокого мужчину, когда проходил мимо, и увидел бородатое, широкоскулое лицо, не замечающее ничего, кроме своего бесконечного вопроса. Затем они прошли мимо женщины, молодой и частично одетой в остатки некогда красивой одежды, превратившейся в заплесневелые лохмотья. Она двигалась неровными кругами, схватившись руками за живот, а лицо исказилось уродливой гримасой, когда она заговорила сквозь стиснутые зубы.

“Мой ребенок заслуживал того, чтобы родиться. У моей сестры-сучки был ребенок. Почему моего забрали из моей утробы? Верни ее мне..."

Далее стоял молодой человек, говоривший на неизвестном Паломнику языке, но выражение его лица говорило об утраченной или безответной любви. За ним на коленях стояла старуха, ее руки были сцеплены так долго, что, казалось, слились воедино, и она умоляла о смерти любовницы, ради которой ее бросил муж. Голоса сливались воедино, превращаясь в нестройный хор отчаянных мольб, произносимых на дюжине языков. "Родовое право моего отца... Сокровище должно было принадлежать мне... Я прошу лишь о справедливости... Они называют меня безумным, сделайте меня нормальным... Заберите все воспоминания о ней..."

Жрец снова остановился, когда толпа поредела. Всего в нескольких сотнях шагов от них находился мост через ров, охраняемый большими воротами, которые подпирали две высокие колонны. Однако взгляд Жреца был прикован к лицу мужчины с длинной гривой белых волос. В отличие от всех остальных несчастных, мимо которых они проходили, этот был молчалив. Он тоже был одет, хотя его одежда была изорвана. Тем не менее Паломник узнал его поношенный плащ, идентичный тому, который носил священник.

"Прелат, - сказал молодой клирик, приветствуя молчаливого человека формальным поклоном головы. Мужчина ничего не ответил, его лицо было обращено к самой высокой из точек Полумесяца. В его глазах Паломник не увидел мании, только гнев, сдобренный глубокой, неугасимой печалью.

"Прелат, - повторил Жрец, протягивая руку, чтобы взять его за плечо. "Я должен знать, вы молились?"

Мужчина медленно моргнул глазами, прежде чем сфокусировать их на священнике. Его губы разошлись с сухим шелестом, и голос, который прозвучал, был пустым, лишенным эмоций, за исключением явной нотки горечи. "Я молился, - сказал он. "Я умолял его вернуться к тем, кто любит и поклоняется ему. Я молил о восстановлении этих земель и освобождении заблудших душ, обитающих здесь. Он... посмеялся надо мной, брат".

Старый священник снова моргнул, наклонив голову и недоверчиво нахмурив брови. "Теперь... я молю о смерти. Ты убьешь меня?"

Рука священника соскользнула с рукава мужчины, его лицо побелело, когда он отступил и отвернулся, глухой к мягко произнесенной мольбе своего прелата. "Год я ждал... не слишком ли многого я прошу от брата по вере?" Он потянулся к удаляющейся спине священника, но осознание на его лице быстро исчезло, и рука опустилась на бок. Он продолжил бдение, не обращая внимания ни на Паломника, ни на остальных, проходивших мимо.

Жрец решительным шагом приблизился к воротам, расстегнул плащ и отбросил его в сторону. Он продолжал раздеваться, пока не остановился, сбросив рубашку, чтобы встать с обнаженной грудью перед толстыми железными прутьями, закрывавшими портал. Решетки были установлены внутри арки из белого мрамора, металла и камня без каких-либо признаков возраста или атмосферных воздействий. Колонны по обе стороны ворот также не пострадали, рельефная резьба, которая отмечала их от основания до верхушки, казалось, была сделана всего несколько дней назад. Небо снова потемнело, что привело к возобновлению бури, и Паломник разглядел резьбу в свете молний, сверкнувших над головой. Столбы во многом напоминали высокие колонны, которые он видел в Валькерисе, и отличались той же точностью и мастерством исполнения резьбы. Однако валькеринские колонны неизменно носили боевой характер: фаланги легионеров, смиряющие бесконечную процессию варварских племен. Здесь же все было иначе: на них изображались сцены радости, а не войны. Улыбающиеся, смеющиеся люди собирали урожай или строили высокие здания. Другие танцевали и резвились в плотских утехах на щедром пиру. Таков был народ Альнахима, или, по крайней мере, сохранившееся свидетельство того, как их бог решил запомнить своих приверженцев.

"Я пришел как проситель к Прощающему!" произнес Жрец, возвращая взгляд Паломника к воротам. Он стоял с поднятыми руками, по его обнаженному торсу струился дождь, когда небо разразилось новым потоком. "Знай, что я вынес все тяготы, понес все наказания!" Жрец повернулся спиной к воротам, и Паломник увидел множество шрамов на его теле. Некоторые из них были старыми, другие выделялись свежими ярко-красными полосами на коже. Было ясно, что его регулярно пороли с детства. "Свидетельствуй о моих страданиях и знай, что они были приняты с радостью, ибо каждый удар приближал меня к этому дню. Испросить благословение Прощающего - значит признать его страдания и присоединиться к ним".

Он сделал паузу, чтобы снять с пояса небольшой нож, приложил острие к ладони и пустил кровь, после чего подошел к воротам с протянутой рукой. "Благодаря перенесенным страданиям и добровольно пролитой крови, - сказал он, прижимая окровавленную ладонь к одной из решеток, - я ищу общения с Прощающим!"

"Паломник", - позвала Ищейка. Ее голос был слабым среди бури, но в нем чувствовалась настоятельная необходимость. Она наложила одну из немногих оставшихся стрел на тетиву лука, наморщив залитый дождем лоб, когда сосредоточилась на обитателях стеклянного моря. Паломник увидел, что теперь все они замерли, бесцельное хождение взад и вперед сменилось неподвижностью. Кроме того, несмотря на продолжающийся гром, он мог сказать, что они замолчали, их взгляды были одинаково устремлены на ворота с голодным ожиданием.

"Их молитвы были отвергнуты", - сказал Книжник, отступая назад. "Но они все равно ищут благословения Безумного Бога".

Скрежет металла по камню заставил Паломника перевести взгляд на ворота и увидеть, как железный барьер поднимается с раздражающей медлительностью. Книжник присел у его основания, бросая настороженные взгляды на бессмертных паломников, которые устремились вперед. Поначалу они колебались, делая несколько неуверенных шагов, но по мере того, как решетка поднималась все выше, желание получить ответ на свои молитвы овладевало ими, и они начинали бежать.

Паломник выхватил меч, рукоять которого вибрировала в его руке. Услышав отчаянный стон, он повернулся и увидел, как Книжник протискивается под медленно поднимающимися воротами, стиснув зубы, пытаясь протолкнуть свою массу в щель.

"Иди", - сказал Паломник Жрецу. "Лучше, если ему не позволят идти одному. Мы последуем за ним".

Клирик кивнул и опустился на землю, проползая под воротами с заметно большей легкостью, чем Книжник. "Ты следующий", - заявил Паломник Ищейке. Толпа отвергнутых просителей была уже в тридцати шагах от него и быстро приближалась.

"Не без Чены", - заявила она, выпуская стрелу во встречную толпу. Он увидел, как одно тело упало, пронзенное в шею, но не смог определить, лежит ли оно неподвижно среди суматохи набегающей толпы. Чена стояла рядом со своей хозяйкой, вздыбив шерсть и тявкая с вызовом.

"Я буду охранять ее", - велел он. "Иди".

Едва он повернул голову в сторону ворот, как услышал щелчок пружины и скрежет стали по дереву. Обернувшись, он увидел, как Книжник присел на корточки, прижав большой палец к сучку на дереве своего посоха. В мгновение ока из основания посоха появился отточенный стальной стержень длиной в фут, вонзившийся в обнаженную грудь Жреца, когда тот поднялся на колени. Клирик забился в конвульсиях, когда лезвие пронзило его, вонзившись в позвоночник. Паломник увидел, как Книжник поморщился с непривычным отвращением, когда покрутил лезвие, чтобы убедиться в смерти, прежде чем вытащить его, позволив Жрецу безжизненно рухнуть на землю.

"В силу перенесенных страданий, - завопил Книжник, приседая и прижимая руку к кровоточащей ране на спине Жреца, а затем бросился к воротам и размазал ее по решетке, - и крови, отданной безвозмездно!"

Паломник сделал выпад, когда барьер рухнул со звуком, похожим на звон колокола. Он просунул меч сквозь решетку, но Книжник, двигавшийся с быстротой, которой не проявлял ни разу за все время их путешествия, отпрыгнул в сторону, прежде чем острие попало ему в грудь.

"Думаешь, я не знаю, кто ты такой?!" - прошипел священник Воскресших, отступая назад и размахивая окровавленным посохом-клинком. "Какое бы мерзкое колдовство ты ни использовал, чтобы выстоять все эти годы, меня не обмануть! Думаешь, я допущу малейшую возможность, чтобы Безумный Бог услышал твою молитву, Разрушитель?"

Он повернулся и побежал по мосту, выкрикивая полные ненависти ругательства. "Оставайся и умри от рук еретиков! Заслуженный конец для худшего из тиранов!"

Услышав, как тявканье Чены перешло в дикое рычание, сопровождаемое очередным щелчком тетивы Ищейки, Паломник обернулся. Меч сверкнул, описав широкую дугу, рассекая грудь и череп, оставив полдюжины просителей лежать на земле. Они дергались и корчились, но не умирали, один все еще тянулся к нему когтистыми руками несмотря на то, что мозги вытекали из его черепа.

"Назад!" закричал Паломник, отталкивая Ищейку от ворот и направляясь к колонне справа. Выпустив последнюю стрелу, она бросила лук и достала скимитар, и они вдвоем прорубили себе путь сквозь наступающую толпу. Несмотря на множество отрубленных конечностей и раздробленных черепов, жалкие души продолжали нападать на них, и Паломник с Ищейкой оказались прижаты спинами к основанию колонны. Он взмахнул мечом со всей демонической силой, которую мог призвать от его обладателя, голос пел с невольным ликованием, когда косил одно израненное тело за другим. Но их было гораздо больше, и все они теперь выкрикивали свои молитвы в безумной какофонии отчаянной нужды.

"Мне нужна передышка!" - крикнул он Ищейке, перекрывая шум.

"Для чего?" - крикнула она в ответ.

Он набросился на обезумевших просителей перед собой с яростной энергией, создав короткий фонтан конечностей и внутренностей, пока ему не удалось освободить достаточно места, чтобы повернуться к колонне. "Чтобы построить мост", - сказал он, удерживая равновесие и отводя клинок назад. Тот стал светиться еще ярче, пока он передавал свое намерение голосу, вызвав задумчивый смешок.

Такого я еще не видел, мой повелитель, - произнес голос. Мне нравится, когда ты пытаешься совершить невозможное.

Ищейка, казалось, почувствовала его цель и с новой силой бросилась на толпу, а Чена ринулась вперед, ее могучие челюсти щелкали по лесу ног, дробя кости, как бумагу. Передышка, которую они создали, была недолгой, едва ли несколько секунд, но это было все, что ему нужно.

Паломник взмахнул мечом, когда сияние клинка стало почти ослепительно белым. Первый удар рассек тонкую резьбу, как топор разрубает хрупкое дерево. Второй пробил еще глубже, и огромный монолит начал шататься. С третьим ударом он упал, отделившись от основания в облаке каменной крошки, и опрокинулся так, что его вершина ударилась о землю напротив, перекинувшись через ров. От удара по всей его длине образовалась серия трещин, и Паломник предположил, что их недавно построенный мост продержится всего несколько мгновений.

"Вперед!" - приказал он Ищейке, срубив одного из просителей, который успел схватиться за лезвие ее скимитара.

"Чена!" - крикнула она гиене, которая теперь была глубоко в рядах толпы. Она встала на дыбы, вцепившись челюстями в шею просителя и раздавив его позвоночник. Она отбросила тело и начала пробиваться к Ищейке, щелкая челюстями и нанося удары длинными лапами. Но толпа была слишком плотной: несколько рук вцепились в ее шкуру, останавливая продвижение, а другие прыгнули на спину, чтобы удержать.

Ищейка испустила дикий вопль страдания, когда просители стали рвать Чену на куски, и ее рычание вскоре превратилось в жалобный визг. Она бросилась вперед, нанося дикие удары своим скимитаром, даже когда крики зверя стихли.

"Нет!" Паломник подхватил Ищейку за талию и понес к колонне. "Она ушла".

Ищейка боролась в его хватке, отводя свой ятаган назад, чтобы ударить его по глазам, но затем остановилась под его неумолимым, почти осуждающим взглядом. "Твоя дочь", - это все, что он сказал. Этого было достаточно.

Она кивнула, и он отпустил ее, подталкивая вперед, когда они двинулись вдоль колонны к дальнему краю. По мере того, как они бежали, на поверхности монолита появлялись свежие трещины, добавляя новые разрушения к его радостной резьбе. Когда до конца колонны оставалось несколько шагов, Паломник почувствовал, что огромная каменная масса начинает крошиться, и крикнул Ищейке, чтобы та прыгала, а через мгновение последовал за ней. Столб распался, когда он был еще в воздухе: вершина разлетелась на осколки, а средняя часть столкнулась с краем острова. Он не удержался на гладкой поверхности и, скорее всего, полетел бы за столбом в пропасть, если бы Ищейка не подхватила его за руку и не задержала падение на достаточное время, чтобы его нога смогла найти опору и вытолкнуть в безопасное место.

Они лежали бок о бок, задыхаясь под дождем, который утих, превратившись в слабую морось. Когда Паломник собрался с силами, чтобы подняться на ноги, он увидел, что просители на другом берегу с видимым безразличием удаляются. Похоже, их проклятое состояние вновь дало о себе знать, и они потеряли шанс привлечь внимание Безумного Бога. Через несколько мгновений их нестройный хор поднялся снова, сотни разочарованных душ молили бога, слишком безразличного или безумного, чтобы услышать их.

"Я не буду торопиться с этим вероломным ублюдком, - сказала Ищейка, беря предложенную Паломником руку, чтобы подняться. "Я надеюсь, это не будет проблемой".

Они оба повернулись к высокому черному прямоугольнику, образующему вход в Полумесяц, когда изнутри раздался громкий и очень протяжный крик.

"Я сомневаюсь, что кто-то из нас сейчас может повлиять на его судьбу", - сказал Паломник, направляясь вперед.