В конце концов, они все сделали это, даже Голдинг. Хаксли чувствовал, что историк потребовал бы, чтобы его спустили на берег, если бы с южного берега не донеслось эхо новых криков, когда он, прихрамывая, бродил по кормовой палубе со шприцем в руке. "Шестьдесят секунд", - предупредил его Пинчон. Он высунулся из люка рулевой рубки, карабин был наготове. "Я считаю. Решайся, историк".

"Отвали", - огрызнулся Голдинг, продолжая ходить взад-вперед.

Пинчон ответил на удивление приветливой улыбкой. "Сорок пять секунд. Я с удовольствием отведу тебя на берег, если хочешь идти отсюда пешком". Он жестом указал на берег - частично затопленный массив бетонного уродства, превращенный в абстрактную скульптуру туманом, который сейчас был гуще, чем когда-либо. Голдинг остановился, вглядываясь в проплывающий ряд резких теней. Его поза говорила о непреклонном упрямстве, которое сменилось понурой покорностью судьбе, когда начались крики. Они были самыми разноголосыми и неразборчивыми на данный момент. Продукт, по меньшей мере, дюжины глоток, издающих протяжные слова, которые не были словами, перемежающиеся криками, резонирующими с каждой обостренной эмоцией, охватывающими всю гамму от замешательства до боли с сочетанием ошеломленного экстаза. Несмотря на диссонанс, Хаксли почувствовал, что в этом звуке есть какое-то странное единство. Несмотря на то, что тонально они были бессвязны, громкость каждого голоса повышалась и понижалась согласованно, как у хора, следующего за одним и тем же дирижером, хотя все они пели разные песни.

Каково бы ни было его происхождение или цель, этого было достаточно, чтобы убедить Голдинга в том, что одиночная экспедиция по этому городу нецелесообразна. "Да пошел ты", - сплюнул он, прижимая шприц к руке. "Пошел ты. К черту эту гребаную лодку. Эту гребаную реку. Этот гребаный город. Этих гребаных больных ублюдков". Он поморщился от мгновенной боли от иглы, пронзившей его кожу, затем отбросил аппликатор в сторону. "На хрен все это".

"Говоришь как истинно образованный человек", - съязвил Пинчон, исчезая в рулевой рубке.

Лодка продолжала свой ровный, прогулочный курс еще в течение десяти минут, прежде чем двигатели снова заглохли, сохраняя стационарный режим покоя. Причина предстала перед ними с абсолютной, губительной ясностью.

"Держу пари, это нанесло удар по туристическому бизнесу", - сказал Голдинг. Хотя после своей вспышки он стал спокойнее, его попытка пошутить была вынужденной, произнесенной напряженным быстрым потоком слов.

"Мост Ватерлоо?" спросил Хаксли.

Он покачал головой. "Вестминстерский".

"Похоже, кто-то решил взорвать его в какой-то момент". Пинчон приложил глаз к прицелу своего карабина и обвел обломки бетона и железа, преграждавшие им путь от берега к берегу. "Нам понадобится в десять раз больше С-4, чем у нас есть, чтобы проделать здесь хоть какую-то дыру".

Взгляд Хаксли неизбежно устремился к высокому готическому силуэту, возвышающемуся над остатками моста. Это было настолько знакомо, что он забеспокоился, не всколыхнет ли это воспоминание, но отсутствие боли привело его к выводу, что, возможно, он впервые видит башню Биг-Бена собственными глазами. Они только что миновали еще одну открыточную икону в виде гигантского колеса обозрения, которое Голдинг назвал "Лондонский глаз". Его верхняя часть была скрыта туманом, а видимая конструкция имела некоторые повреждения; зазубренные дыры украшали стеклянные стенки кабинок размером с автобус, а следы от ожогов уродовали его в остальном первозданное белое величие. Сохранность этих памятников и неповрежденного Тауэрского моста заставили Хаксли задуматься, является ли их невосприимчивость к разрушению следствием безразличия безумия или остаточного благоговения среди Зараженных. Его также поразило, как быстро он и другие приняли термин Эбигейл для обозначения инфицированных, что Плат приписала врожденной склонности человека к присвоению названий.

"Это врожденная черта выживания", - объяснила она. "Чтобы предупредить остальную часть племени избегать охотничьих угодий смилодона, вы должны знать, как это называется. Это также служит для коллективизации врага, превращения его в безликую массу, во что-то нечеловеческое. Они больше не люди, они Зараженные".

"Что ж, - сказал Голдинг, протягивая руку к разрушенному мосту, - я бы назвал это концом этого пути".

На этот раз Хаксли не удивился, когда спутниковый телефон начал свое негромкое стрекотание. "Для устранения препятствия впереди требуется сброс боеприпасов с воздуха", - сообщил телефонный голос с обычным отсутствием предисловий. "Точность очень важна, а бортовым системам не хватает данных для точного наведения на цель. Возьмите из трюма один из маяков и установите его в центре препятствия. Инфицированные выжившие особенно активны в этой зоне, поэтому все члены экипажа примут участие в этой миссии, чтобы обеспечить безопасность и гарантировать успех. Как только маяк будет активирован, возвращайтесь на лодку. Она отойдет на безопасное расстояние". Снова раздались щелчки, затем наступила тишина.

"Похоже, мы все-таки отправляемся на прогулку", - сказал Пинчон, взяв в руки оружие и направляясь к трапу. "Кажется, настало время достать огнеметы".

Участок реки, отделявший лодку от основной массы разрушенного моста, напоминал арктический морской пейзаж в миниатюре: зубчатые айсберги из потрескавшегося бетона поднимались из бурного течения. Каналы между ними были густо опутаны стальными тросами и искореженными балками, что делало навигацию по ним нежелательной, хотя и неизбежной перспективой. Хаксли предполагал, что надувной лодке потребуется два рейса, чтобы доставить их всех на искусственную гряду, образованную разрушенным мостом, но маленькое судно выдержало их общий вес с удивительной легкостью. Пинчон взял на себя управление одним из огнеметов, а второй отдал Плат, рассудив, видимо, что она не будет колебаться при его использовании. Оба берега реки - северный и южный - были затоплены водой, сравнительно свободной от препятствий, но Пинчон предпочел действовать непрямым путем.

"Мы не знаем, что там", - сказал он. "Залезаем. Делаем. Выходим. Простота - всегда лучшая тактика".

Хаксли занял позицию на носу, осматривая бетонные и стальные джунгли, в то время как Пинчон осторожно вел их по тревожно узким каналам. Казалось, что на преодоление половины расстояния до цели ушло абсурдно много времени, и Хаксли обнаружил, что ему приходится разгибать пальцы, чтобы унять боль от хватки карабина. Когда он снова начал поднимать оружие, то уловил вспышку чего-то под поверхностью, мерцающее оранжевое пятно под водоворотом. Оно запульсировало, затем быстро скользнуло глубже, исчезнув в одно мгновение.

"Видите это?" Он приподнялся, наведя карабин на воду. "Может быть, они мутировали, стали водными или что-то в этом роде".

"Это был осьминог", - сказал ему Голдинг, не потрудившись сдержать веселье в голосе. Он кивнул головой в сторону почти разрушенного здания эдвардианской эпохи к югу от разрушенного моста. "Каунти-холл, когда-то резиденция местных властей, позже стал домом для Лондонского аквариума. Я думаю, заключенные воспользовались шансом освободиться, когда река вышла из берегов. Если нам повезет, мы, возможно, увидим акулу в следующий раз".

Досада Хаксли на тон историка улетучилась при виде его лица. Голдинг вглядывался в каждую проходящую тень широко раскрытыми, едва моргающими глазами, на лице застыла та неподвижность, которая скорее вызвана ужасом, чем опасением. Двигаясь дальше, они больше не видели ни осьминогов, ни акул, но Хаксли заметил несколько косяков разноцветных, резвящихся рыб. Возможно, зараза, уничтожившая этот город, избавила его от животного мира на поверхности, но он нашел минутное утешение в осознании того, что водная жизнь продолжается внизу.

Тело он увидел случайно - что-то на периферии зрения, что он мог бы не заметить, если бы не красная рубашка, обтягивающая его торс. Приложив глаз к оптическому прицелу карабина, он увидел, что это человек, лежащий на боку на решетке из пересекающихся стальных прутьев. Погиб при взрыве моста, решил он. Или приплыл сюда позже, по какой-то причине. Еще одна странная смерть в городе, полном трупов. Тысячи, возможно, миллионы историй закончились здесь в огромной и навсегда непостижимой кавалькаде ужасов. Он начал убирать карабин, но потом остановился, заметив что-то в теле.

"Подожди, - крикнул он Пинчону через плечо. "Нужно кое-что проверить".

Пинчон покачал головой, держа руку на румпеле под тем же углом. "Нет времени".

"Это важно." Хаксли настойчиво посмотрел на него, получив в ответ равнодушный взгляд.

"Чем больше мы узнаем, тем больше у нас шансов", - сказала Плат. "По крайней мере, сбавь скорость, чтобы можно было прилично рассмотреть".

Челюсть Пинчона напряглась, но он согласился немного притормозить. Когда объект интереса Хаксли полностью оказался в поле зрения, Пинчону не потребовалось никакого поощрения, чтобы заглушить двигатель, позволив им подплыть ближе к телу.

"Это что-то новенькое", - сказала Рис, проводя лазерной точкой своего карабина по похожему на виноградную лозу наросту, выходящему из тела. Труп лежал, прижавшись лицом к металлической решетке, из основания шеи торчал нарост. Его красный оттенок был слишком темным, чтобы быть результатом окрашивания жидкостями организма. Он образовывал наполовину скрученный виток, который резко разделялся пополам там, где соприкасался со стальной решеткой, расширяясь на ответвления, образуя матрицу из похожих на корни усиков, вплетенных в ржавую металлоконструкцию.

"Какой-то симптом болезни, очевидно", - сказала Плат. "Мы знаем, что она изменяет морфологию".

"У живых", - возразила Рис, наклонившись вперед, чтобы рассмотреть все поближе. "Это выглядит посмертно. Не видно никаких признаков заживления или шрамов вокруг места выхода из тела".

"Ты знаешь какое-нибудь заболевание, которое приводит к подобным последствиям?" - спросил Хаксли.

"Некоторые патогены продолжают жить в теле носителя после смерти, но это..." Она замялась, покачав головой. "Если предположить, что это вызвано одной и той же инфекцией, то это должен быть многостадийный организм. Возможно, это часть репродуктивного процесса. Больше похоже на паразита, чем на болезнь".

"Тогда, может быть, нам не стоит находиться так близко к нему", - сказал Голдинг.

"Мы подвергаемся воздействию с тех пор, как вошли в этот город. Может быть, даже раньше. Туман - это не совсем туман, не забывайте".

"И у нас есть прививка", - напомнил им Пинчон. "Извини, док. Это все интересно и все такое, но нам нужно идти дальше".

Он снова включил подвесной мотор, возобновив их блуждающий курс через частично затопленные остатки моста. "Придется обойтись этим", - сказал он, останавливая лодку у основания огромной бетонной плиты, которая представляла собой крутой, но пригодный для подъема склон примерно к центру самого толстого участка щебня. "Господин полицейский. Знаток истории. Встали".

"Я все еще самый расходный из всех материалов, не так ли?" поинтересовался Хаксли.

"Второй по значимости". Пинчон перевел взгляд на Голдинга, изобразив явно фальшивую улыбку извинения. "Шансы на успех удваиваются, если идут двое. Мы - база подкрепления, если что-то пойдет не так".

К удивлению Хаксли, Голдинг не стал возражать, лишь вздохнул с покорной досадой, после чего поднял карабин и приготовился прыгать с надувного судна. Несмотря на травму ноги, он с уверенностью спрыгнул на бетонный склон, хотя и болезненно поморщился. Попытка Хаксли была менее впечатляющей. Его ботинки заскользили по поверхности, и он был близок к тому, чтобы соскользнуть в воду, прежде чем Голдинг протянул руку, чтобы поддержать его.

"Куда его положить?" спросил Хаксли у Пинчона, когда солдат бросил ему маячок наведения.

"В центр, как сказали по телефону". Пинчон поднял другой маяк. "Запасной вариант на случай, если вы двое... ну, вы знаете. Активируйте его, дважды нажав на большую кнопку сбоку. Вы услышите звуковой сигнал, когда он включится. Убедитесь, что поместили его на вершине обломков, а не под ними, чтобы его можно было увидеть с воздуха". Еще одна неискренняя улыбка. "У меня не весь день".

"Он действительно наслаждается собой", - тихо пробормотал Голдинг, когда они начали подниматься. "Я все еще почти уверен, что не вызывался на это добровольно, но готов поспорить, что он это сделал".

Они быстро добрались до вершины, обнаружив узкую площадку из зазубренных обломков, утыканную искореженной стальной арматурой. После беглого осмотра они направились к более ровному участку обломков в нескольких десятках ярдов справа. "Я хочу сказать, - продолжал Голдинг, кряхтя от усилий перетащить себя через препятствие, - можно подумать, что отсутствие памяти уничтожает личность или, по крайней мере, трансформирует ее. Но солдатик все еще очень похож на солдата. Я все еще историк. Рис - врач. Ты все еще полицейский".

"А Плат?"

Голдинг слегка наклонил голову и фыркнул. "Не совсем уверен, что мы были правы насчет ученого, не так ли? То, как она развлекалась, отстреливая тех бедных ублюдков, было нечто особенное".

"Ты заметил".

"Думаю, это то, что я делаю - замечаю вещи. Полезная черта для историка. Немного похоже на тебя с твоим мозгом детектива, я думаю".

Они подошли к участку, образованному двумя или более плитами, сдвинутыми вместе, чтобы создать своего рода узкую, неровную дорожку. Голдинг шел впереди, но через несколько коротких шагов остановился, пораженный видом чего-то под ногами. Проследив за его взглядом, Хаксли увидел когтистую руку, застывшую в попытке высунуться из трещины в бетоне. Подойдя ближе, он заглянул в темное углубление трещины. Мрак был такой, что он не мог разглядеть владельца руки, но состояние конечности и пальцев давало понять, что он был Зараженным. Кости были слишком крупными, а пальцы - слишком длинными, каждый заканчивался острым крючковатым шипом.

"Как демон, пробивающий себе путь из подземного мира". Голдинг наклонил голову, чтобы изучить коготь, задумчиво нахмурив брови. "Все места станут адом".

"Что?"

Голдинг пожал плечами. "Строчка из Марло, которая всплыла откуда-то. Когда весь мир растворится, и каждое создание очистится, все места, которые не являются раем, станут адом".

"Ты думаешь, это и есть то самое? Ад, ставший реальностью?"

"Я не знаю. Я знаю, что мы страдаем, все мы, и я не имею в виду то, что они вбили нам в голову. Не знать, кто ты есть, не просто непонятно, это больно. Без памяти кто мы? Никто. Ничто. Мы ниоткуда не пришли. Нам нигде не место. Это как быть мертвым, только по какой-то причине ты продолжаешь дышать. Нас заставляют страдать. А разве не для этого существует ад? От незнания причин становится еще хуже. Может быть, я заслуживаю этого. Может быть, я очень плохой человек, и ты тоже. Может быть, весь этот кошмар - достойное наказание. Потому что, если это не так, то мы все просто жертвы очень больной игры".

Хаксли прошел мимо него и взобрался на возвышающуюся железную конструкцию, образующую следующую часть барьера. "Основываясь на том, что мы знаем, я не могу не думать, что Рис права: мы были посланы, чтобы положить этому конец". Он присел, протягивая руку Голдингу. "Еще в одном я уверен: пути назад нет. От этого никуда не деться. Если мы в аду, они очень постарались, чтобы мы оттуда не выбрались, пока все не закончится".

"Искупление". Голдинг взял его за руку и приподнялся. "Классически это единственное спасение от проклятия. Ты действительно воображаешь, что это то, что будет ждать нас в конце этой реки?"

"Я начинаю думать, что если бы кто-то из нас мог быть искуплен, нас бы не выбрали".

Они установили маяк на цоколь, который каким-то образом уцелел при падении моста, оставшись целым и невредимым среди хаоса. "Откуда нам знать, что они не сбросят свои бомбы в тот момент, когда мы его активируем?" спросил Голдинг, когда палец Хаксли навис над кнопкой.

"Я не думаю, что мы настолько расходный материал". Хаксли дважды нажал на кнопку и, отойдя назад, посмотрел на небо, когда раздался звуковой сигнал. "Кроме того, нет шума самолетов. Думаю, у нас еще есть время".

Они, не теряя времени, вернулись к надувной лодке, вскарабкались на борт и забрали свои карабины.

"Есть идеи, как долго?" спросил Хаксли у солдата, когда тот дал задний ход, а затем повернул румпель на 180 градусов. К удивлению Хаксли, он увидел, как по лицу Пинчона пробежал спазм неуверенности, а в челюсти и шее появилось напряжение, говорившее о боли. Неужели это что-то всколыхнуло? Хаксли поправил рукоять карабина - едва заметное движение, призванное приблизить спусковой крючок к его руке. Однако это не обмануло Пинчона.

"Серьезно?" Он приподнял бровь и разразился презрительным смехом. "Просто ощущение, что я уже делал это раньше, но ничего конкретного. Отвечая на твой вопрос: время автономной работы маяка довольно продолжительное, так что это может быть час или больше".

"Смотри", - сказал Голдинг Хаксли, когда лодка начала набирать скорость. Обернувшись, Хаксли увидел, как на губах историка заиграла улыбка, когда он наклонил голову, чтобы вглядеться в воду. "Еще один осьминог..."

Отросток, вырвавшийся из-под надувной лодки, не был щупальцем. Он был скорее твердым, чем мягким, с зазубринами и выпуклостями, расположенными через определенные промежутки по всей своей узкой суставчатой длине, и заканчивался слегка изогнутым острием, которое без труда пронзило Голдинга в шею. Хаксли успел разглядеть окровавленные, полные отчаяния черты лица историка, прежде чем то, что, несомненно, убило его, вытащило тело из лодки. Всплеск, взмах быстро исчезающих ног - и его не стало.