Время тянулось медленно, и в то же время летело, как сумасшедшее. Пока мы мчались в Шереметьево, пока ждали служащих, что проводят в зал ожидания для бизнес-класса. Пока смотрела на темнеющие посадочные полосы и самолёты, взлетавшие и садящиеся далеко впереди. Я почти не слышала Лену, которая постоянно что-то говорила, впихивала в руку бутылку с водой, поглаживала по плечу или колену, тревожно следя за табло.

Я была благодарна за поддержку, за то, что рядом. Хотя не слышала ничего из того, что она говорила. Уши словно забило ватой, руки дрожали, а ноги отбивали непрерывный ритм по гладкому полу. Не знаю, сколько прошло времени, когда наконец объявили о посадке нашего самолёта. Я подскочила, и тут же рухнула обратно в кресло, чувствуя противную слабость в ногах. Снова потянулись томительные минуты, и казалось, ещё немного, и я перестану дышать.

Двери распахнулись, и стюардесса, заметив меня, кивнула на выход. На негнущихся ногах я медленно пошла к выходу и остановилась посередине зала, глядя на каталку, которую везли по коридору. Казалось, она нещадно грохочет на весь аэропорт, отдаваясь эхом в груди. Носилки подъехали, и я наконец смогла взглянуть в лицо мужа.

Точнее, на то, что было его лицом. Иссиня-чёрные, распухшие мешки с щелочками вместо глаз. Разбитые губы. Перевязанная голова. Он был без сознания. Спал, как сбивчиво объяснял врач, подошедший следом.

– Алина Александровна, меня зовут Лев Пономарёв, я врач…

– Не здесь, – взяв себя в руки, сухо ответила я. Чудо, что об этом пока не прознали журналисты. Хотя не факт. Далеко не факт.

– Рома! – раздался звонкий голос, и к нам, спотыкаясь, побежала девушка с иссиня-чёрными волосами. Цокая шпильками, она волочила за спиной чемодан, не сводя глаз с уезжавшей каталки.

– Погоди-ка, милочка! – Лена встала на её пути, резко подняв руку. Не ожидавшая этого девушка затормозила, покачнувшись. – Далеко собралась?

– Мне надо узнать, куда его повезут! Я буду навещать его! Я…

– Его повезут домой, – ледяным тоном ответила я, подходя ближе и рассматривая ту, кого Рома, вероятно, имел в виду под «Стеллой». Идеально ровная белая кожа, глубокие, почти чёрные, раскосые глаза. Миниатюрная фигурка, аккуратные пальчики, сжимающие ручку чемодана. И тонкие губы, которые она смущённо кусала, узнав меня.

– Алина Александровна, я… – залепетала девушка, отводя взгляд. Но я уже не смотрела на неё, повернувшись к врачу.

– Расскажете всё по дороге. Вы ведь никуда не спешите? – присутствие Роминой любовницы, да ещё и такое неприкрытое, подействовало, как ледяная вода, вылитая на голову. Отрезвило и разозлило.

– Вообще-то… – начал было врач, но под моим холодным взглядом смутился и кивнул: – Конечно, не спешу.

– Я, пожалуй, поеду домой, – вполголоса проговорила Лена. Кажется, моё превращение из подруги в начальницу и на неё подействовало угнетающе.

– Спасибо тебе, – я повернулась к ней и тепло улыбнулась. – Правда, огромное спасибо! Тимур завезёт тебе вещи, что мы сегодня купили. Увидимся завтра, хорошо?

– Обязательно! – Взгляд Лены потеплел. Потрепав меня за руку, она кивнула и ушла. Девушка Ромы тоже поспешно скрылась, и мы с врачом остались одни. Медленно спустились к машине, сели и, только тронувшись с места, Пономарёв осмелился нарушить молчание.

– Вам, конечно, хотелось бы узнать обо всём с самого начала…

– Давайте для начала к делу, – оборвала я его. – Что с ним? Насколько всё серьёзно? Какой уход требуется?

– Рома вчера подрался в баре, – нехотя признался Пономарёв. – Я был с ними. Я живу на Санторини.

– К делу, прошу, – напомнила я, тщательно пытаясь прогнать юное видение, что выбежало из самолёта следом за моим мужем. Нервно сглотнув, врач продолжил:

– Это и дракой-то назвать было сложно. Так, обычная потасовка. Потолкались и разошлись. Но потом, когда Рома возвращался домой, они подкараулили и напали. У него сотрясение, сломаны три ребра и нога – скорее всего били битой.

Я невольно вздрогнула, представив, как Рому избивают где-то в тёмной подворотне. На глазах вспыхнули слёзы. Пономарёв, заметив это, поспешил успокоить:

– Не волнуйтесь, всё не так плохо, как звучит. Через месяц снимем гипс с ноги. Томограмму сделали ещё в Греции – повреждений мозга нет. Он в целом выглядит хуже, чем есть на самом деле. Перелом малой берцовой кости, ушибы мягких тканей. Даже челюсть не сломали.

– И на том спасибо, – процедила я, отворачиваясь к окну. Напряжение, в котором я находилась последние несколько часов, уступило опустошённости. Значит, с ним ничего серьёзного. Он просто отдыхал и подрался, чёрт возьми! А я, бросив всё, мчалась через весь город, накрутив себя, представляя худшее, что может случиться. Он. Просто. Отдыхал. С любовницей и друзьями. От того, что эфемерный образ другой женщины принял осязаемый вид и форму, становилось особенно больно. Неосознанно стиснув кулаки, я скрипнула зубами.

– Всё будет хорошо, – проговорил врач, напомнив о своём присутствии и том, что стоило бы держать себя в руках. Я слабо кивнула.

– Его ведь можно везти домой?

– Несомненно. Первую неделю я буду приходить каждый день, проверять его состояние, следить за выздоровлением. Потом достаточно будет просто быть рядом и помогать ему вста…

– Вы можете заняться поиском сиделки? – холодно перебила я. Пономарёв быстро моргнул, поспешно кивая, и внимательно посмотрел на меня. Показалось, или в его взгляде мелькнуло осуждение?

– Скажите, – я обернулась, глядя прямо в глаза, – вы считаете, что я должна сидеть рядом и подавать ему сок, когда он попросит? После того, как он не потрудился объяснить своей любовнице о том, что выскакивать на глазах у всех и заламывать руки неприлично и вредит нашей репутации?

– Вашей репутации, – горько проговорил врач. – Да, я понимаю. Рома говорил, что вы всегда заботитесь о ней.

– Вы считаете, это неправильно? – отрывисто спросила я, прищурившись. – Сейчас, когда на нас нацелено столько жадных взглядов, влипнуть в драку во время отдыха с любовницей, привезти её с собой, показать всем… Это верх глупости, и вам, как его другу, можно было бы это понять!

Он не стал отвечать. Сухо кивнул, поджимая губы. Осуждает. Интересно, что Рома наговорил ему про свою жену? Какими красками обрисовал, если человек, видящий меня впервые, уже относится как к циничной стерве?

Машина остановилась у дома, за нами затормозила скорая. Я вышла, не оборачиваясь, подошла к швейцару, коротко объясняя, что происходит. В сторону каталки смотреть не хотелось. Злость, которой сейчас была буквально наполнена каждая клеточка, пульсировала в висках. Я и так достаточно сказала Пономарёву того, о чём можно было пожалеть. Короткая вспышка гнева, а на душе гадко.

Квартира, такая светлая и радостная утром, сейчас наполнилась людьми и запахом лекарств. Рома очнулся, но я не спешила к нему подходить. Врач уехал, сиделка, что он нашёл, ещё не подошла. Тишина, повисшая после ухода врачей, угнетала и монотонно звенела в ушах. Надо было подойти. Сказать что-нибудь. Спросить, может, нужна помощь. Но заставить себя сделать хотя бы шаг по направлению к его комнате не получалось. Обида душила, застывая в горле. Казалось бы – давно пора привыкнуть к его отношению к нашему браку. Привыкнуть и принять, наконец, что у нас ничего никогда не получится.