Рауль был абсолютно потерян. Будто не он выходил из палатки, а его тень – настолько пришибленным, попросту убитым, выглядел гид. Сразу же после того, как он покинул пространство под тентом, Герман почувствовал себя отвратительнейшим образом. Почему из него только вырвались те последние, жестокие, фразы? И вообще – с какой стати он взялся мерить всю честность Рауля одним лишь его утренним решением?! Да, Герман по-прежнему его не одобрял; но то, что гид решился пойти на такой шаг в стрессовой ситуации, наложенной на те жизненные условия, в которых он влачил свое существование, вовсе не характеризовало его как человека. Рауль сам поднял сейчас тему лицемерия; но разве можно назвать лицемерием отчаянный поступок, спровоцированный давлением со всех сторон?

Неужели Герман был так глуп, что еще некоторое время назад смел судить другого, даже не вдумавшись в значение этого коварного слова? И, он мотнул головой, – глупо, как же глупо было поддаться этой автоматической логической реакции мозга, презрительно фыркнувшей, что раз человек однажды поступил недостойно, то он явно и раньше был, и впредь будет способен на подлость, на вранье и прочее! Ведь все не так, ведь жизнь – это не какая-то логическая задачка… Герман же знал его… был Рауль ему другом или нет – он всегда вдумчиво выслушивал его соображения, пусть и не всегда, возможно, верные, и хоть не всегда соглашался – он поддерживал его… Нет, нельзя просто так отмахнуться от человека, не вникнув в контекст, в причины, побудившие его поступить так или иначе. Иначе чем он сам лучше какого-то хейтера?!

Герман чуть не подавился воздухом от этого озарения. Оно в свою очередь тут же спровоцировало приступ такого стыда, что он почувствовал, как у него загорелись уши и немного – лицо. Внутренне он тут же принялся корить себя во всех мыслимых и немыслимых выражениях за то, что был слишком суров с Раулем – не только в последние минуты, но и на протяжении всего дня. Он горячо возжелал хоть как-то загладить свою вину; но для этого как минимум приходилось ждать, пока гид не вернется оттуда, где бы он сейчас ни бродил. Навстречу ему Герман, подумав, решил не идти. Во-первых, следовало дать Раулю привести мысли в порядок – тем более что он сам тем временем мог бы попытаться разобраться с вихрем собственных. А во-вторых – можно ли было оставлять Антона одного?

Герман перевел взор на него. Антон тихо сидел, погрузившись во что-то, происходившее на экране смартфона. Герман невольно стиснул зубы. Поток его мыслей мгновенно принял новый оборот. «Ведь не интернет же заставил всех обидчиков Рауля вести себя подобным образом», – подумал Герман. Да, интернет упростил им прямой выход на него – но, если бы его не было, разве о происшествии не раструбили бы в газетах, разве люди не подняли бы шума, разве желающие высказаться активисты не принялись бы строчить бумажные обвинения на обнародованный кем-нибудь адрес? Герман и раньше уверял Рауля, что с изобретением интернета человеческая суть осталась той же; что, вопреки утверждениям гида, она не стала хуже. Так почему же он думал, что его проект с хейтерами – это какой-то социальный прорыв, способный окончательно даровать обществу спокойствие? Чем-то Palladian, конечно, и поможет, эта программа все-таки должна поспособствовать тому, чтобы оградить хоть кого-то от ненужных, бессмысленных нервных потрясений; но ведь настоящая проблема никуда не денется.

Какой смысл просто прикрывать людям рот в интернете, если вся трагедия заключается в том, как некоторые пользователи уже заранее относятся к получаемой ими информации, как обрабатывают ее? Заранее хотят увидеть в человеке что-то плохое, а увидев – останавливаются на этом и объявляют всю его сущность отвратной и потому достойной какой-нибудь ужасной участи. И вот опять в нем проснулось чувство, что он что-то упустил. Что весь последний год он боролся с тенью вместо того, чтобы обратить свой взор на реального противника.

И ведь действительно – Рауль на протяжении долгого времени выходил в интернет лишь изредка; он явно далеко не один такой. В мире множество людей, которые в силу обстоятельств, профессий, интересов не имеют возможности или потребности пользоваться им ежедневно. И что же – все они защищены от несправедливых нападок? Вовсе нет. Так почему же Герман холил и лелеял свой проект так, будто в нем сидела непоколебимая уверенность в том, что интернет непременно играет важную роль в жизни каждого человека на земле; нет, он и в самом деле был в этом уверен! Как же он ошибался! Как только мог он мыслить настолько узко…

Герман суетливо полез в рюкзак за блокнотом. Раскрыв его, он принялся набрасывать на бумаге лезшие ему в последние минуты в голову мысли. Одна строчка цеплялась за другую, и пока он писал, его посещали все новые и новые соображения, заставлявшие приходить к удивительным для самого себя выводам. С одной стороны, они окончательно расстраивали его; но с другой – сулили интересные, полезные, нужные перемены.

– А он неплохой актер, да? – лениво вымолвил вдруг Антон. К этому моменту он уже убрал от лица смартфон и просто сидел, скучающе развалившись в углу. Поймав недоумевающий взгляд Германа, блондин добавил: – Ты же не поверил всей этой чепухе? Он так складно ее преподнес. Явно не раз репетировал.

Некоторое время Герман молчал. Антон сбил его своим замечанием с мысли; взглянув на недописанное слово, он с напряженным вздохом закрыл блокнот и убрал его обратно в рюкзак. Повернувшись затем к Антону, он недовольно спросил:

– Почему вы ему не верите? Почему вы вбили себе в голову, что Рауль врет, и упорно твердите об этом, не принимая во внимание ни то, что все его подлинные чувства можно было прочесть по лицу, ни сам рассказ, весьма логичный и убедительный?

– Вот дубина, – усмехнулся Антон. – Потому что все факты подтверждают, что…

– Во-первых, не факты, а домыслы, – резко перебил его Герман. – Во-вторых – сомневаюсь, что вы так уж со всеми успели ознакомиться. В-третьих – да, пусть их много; но большинство тоже может ошибаться…

– Ну, по статистике, если он один против тысяч – значит, это с ним что-то не так, – в свою очередь не дав Герману договорить, Антон безразлично пожал плечами.

– По какой еще статистике?

– По той, что из математики. Знаешь такую? – осклабился Антон. Герман резко выпрямился.

– Здесь речь идет о людях! Человеческий фактор – это не какой-то простой символ в математическом уравнении, где все однозначно…

– Ты только зря напрягаешься. Оно понятно, он твой друг; но защищать с пеной у рта точку зрения, ошибочность которой очевидна всем вокруг, может только какой-нибудь слабоумный, – упрямо сказал Антон. Скрестив руки на груди, он прибавил: – Хорошо, что я докопался до правды, а то тоже слепо доверился бы ему и не был бы сейчас начеку…

– До какой правды? – вскричал Герман. – Вы докопались лишь до лжи! Вы докопались до лжи и сами пали ее жертвой! Я одного только сейчас не понимаю. Зачем вам вообще понадобилось рыться в частной жизни постороннего человека?

– Имеешь в виду, зачем я его прогуглил? – нагло уточнил Антон. – Я это уже говорил. Как минимум для того, чтобы удостовериться, что нас не ведет какой-нибудь хвастун-пустослов.

– Но вся информация есть на сайте; она достоверна. Если верить вашим словам, то вы даже успели созвониться с компанией, где вам подтвердили ее достоверность! Почему вы решили искать еще и еще, будто заранее руководствовались желанием найти какую-то грязь?..

– Да потому, что его слова не совсем вязались с написанным на сайте. А это интересно. Ну а в итоге оно, видишь, вон как вообще вышло! Я подозревал, – Антон хмыкнул, – что, когда выведу этого проходимца на чистую воду, это будет то еще представление; но, признаться, шоу превзошло все ожидания.

– Шоу? Вы сделали это ради… шоу? – слабым голосом переспросил Герман. – Копаться в трагическом прошлом человека, сталкивать его с ним носом, вновь заставлять проходить через все это… ради шоу?

– Ну да. – Антон равнодушно пожал плечами. – Хлеба и зрелищ, как говорится.

Некоторое время Герман молчал, уставившись на Антона неверящими, немигающими глазами, как загипнотизированный.

– Ты ужасный человек, – изрек он наконец. Ему надоело держать вежливую дистанцию.

– Так он сам виноват, – вновь пожал плечами Антон. – Решился на преступление, так пусть теперь получает по заслугам и терпит, если до скончания века ему будут всё это припоминать, – имеем полное право. Кстати, интересно, почему его все-таки не судили…

– Да ведь Рауль никого не убивал! – в исступлении воскликнул Герман. – Почему ты не хочешь этого понять?!

К его изумлению, в ответ на эти его слова последовало нечто совершенно неожиданное. Ни с того ни с сего Антон залился смехом. Герман с недоумением и отвращением глядел на него, выжидая подходящий момент, чтобы потребовать объяснений, но вскоре перешедший на легкое хихиканье Антон заговорил сам:

– А ведь мы спорили на тебя. Спорили, что я доведу тебя до бешенства. Тебе многого не надо – скажи пару фраз, и ты взмываешь куропаткой.

– Что?.. – тихо переспросил Герман, не готовый к такому резкому переходу.

– Да спор, – кисло ухмыльнулся Антон. – Из-за которого я здесь. Предложил вывести тебя из себя, чтобы было, вот как сейчас. Вот чего бы тебе вчера так не возмущаться?

– Спор, значит? – холодно уточнил Герман. – Я догадывался. Но для чего? Тоже для шоу?

– Что-то вроде того.

– И ты проиграл.

– Не без твоей помощи.

Герман сухо кивнул и стиснул зубы, прежде чем сказать:

– То есть, по твоей логике, раз человека вроде бы легко довести до ручки, то можно из этого сделать шоу на потеху друзьям или начальству? Так ты думал? А то, что, решившись на такое, ты повел себя, как полный придурок – это в твою голову не приходило?

Антон поднял было брови в бескрайнем удивлении, но сразу же вслед за этим сощурился и зловредно рассмеялся:

– Какие выражения пошли! Надо же! А ведь не далее как пару часов назад ты так за меня распереживался!

– Да пошел ты! – сквозь зубы бросил Герман и отвел взгляд, будто в надежде, что если говорящий исчезнет из его поля зрения, то он исчезнет и на самом деле.

– Нет, правда, тебя видеть надо было. «Если что, я сам вас дотащу…» Ха-ха! Может, с ложечки меня еще покормишь?

– Ты больше для меня не существуешь. Понял? Что бы ни происходило, даже если тебя наизнанку будет выворачивать, не то что воды – я даже руки тебе не подам.

– Что… может, еще и бойкот мне объявишь? – Губы Антона растянулись в нахальной улыбке.

Герман промолчал. Как бы это ни выглядело после вопроса собеседника, он понимал, что отвечать больше не было никакого смысла. Однако вместе с тем ему казалось, что его затягивает в какую-то вязкую трясину. Действительно, Антон уже никак не мог успокоиться:

– Смешно. Взрослый человек, а ведет себя, как в детском саду. «Ты мне больше не друг, забирай свои игрушки!» – причмокивая, засюсюкал он, передразнивая детский голос. – Тебе бы поработать над своим восприятием действительности, а то ты и шуток не понимаешь, и адекватно реагировать на происходящее не можешь.

Герман сжал зубы.

– Да, вчера ты уже показал свое умение отмалчиваться. Спасибо тебе за это, – с сарказмом продолжал Антон.

«Как это у него получается переворачивать все так, будто я еще и виноват в том, что не отреагировал на вчерашний шквал его оскорблений?» – подумал Герман, всеми силами стараясь сдерживать вскипающий с каждым мгновением гнев. Уже сам звук голоса Антона становился для него омерзительным.

– Если бы не ты, не пришлось бы мне тащиться сюда и проходить через все эти отвратительные испытания. Мне кажется, я заслужил какого-нибудь развлечения – как думаешь?

Герман не понял, что таил в себе последний вопрос, однако у него не было желания ни разбираться в сказанном, ни смотреть на говорившего вообще. Слушать этот неиссякаемый монолог было невыносимо; наученного горьким опытом прошлого вечера Германа не в последнюю очередь тяготило понимание, что Антон мог продолжать так довольно долго. Какими же длинными выдались эти сутки!

Не успел Герман об этом подумать, как с удивлением осознал, что Антон замолк; следом же до его ушей донесся подозрительный звук расстегиваемой молнии. Он тут же повернул голову в том направлении, откуда он исходил, и заметил, что Антон с самым безмятежным видом принялся рыться в его рюкзаке. В его, Германа, вещах. От такой наглости он остолбенел, приоткрыв рот. Антон тем временем распахнул его блокнот и принялся вслух зачитывать последние записи с легкой иронией, все больше и больше переходившей в сарказм по мере чтения:

«С Palladian моя работа не заканчивается – она только начинается. Я учел не все; когда-то казалось, что борьба с хейтерами посредством создания фильтра – это единственно возможный выход из проблемы ненависти в интернете, который поможет обществу продвинуться, и я уже успел расслабиться, считая дело сделанным, считая, что ничего лучше того, что я и моя команда создали, придумать для решения этого вопроса нереально. Но все не так. Это не выход из проблемы – это уход от нее, оставляющий общество в прежней точке. Разве же в истории никогда не было необоснованной, губительной критики, растаптывавшей порой ни в чем не повинных людей? Разумеется, была; и это явление никак не было связано с тем, успел ли кто-то уже изобрести телевизор, или же приходилось распространять свое „фи“ с помощью памфлетов, а то и посредством припрятанных в рукавах камней…»

– Прекрасные строки, – с издевкой усмехнулся Антон. – Проза уровня какого-нибудь Шекспира. Точка – знаешь такой знак препинания?

Герман слышал собственные слова из уст Антона и не мог понять, что ему делать. Ошеломление, смешавшееся с бурлившей, поднимавшейся, готовой вот-вот начать переливаться через край яростью, сковало его. Он только и мог водить широко раскрытыми, отказывавшимися верить происходящему глазами по лицу Антона, который тем временем продолжал озорным тоном декламировать:

«…Казалось бы, какой здесь может быть выход? И есть ли он? Сейчас мне кажется, что я прозреваю. После возвращения – обдумать. Мировоззрение, отношение к окружающему миру начинают формироваться в детстве, и к моменту выпуска из школы характеры большинства уже определены – так? Надо не упустить время… Надо вдуматься в систему образования… Помочь ее улучшению, создать специальные программы, доступные для каждого ребенка… Да, я считаю теперь своим долгом заняться именно этим вопросом, как окончу работу над Palladian. Конечно же, через интернет… Какие-то программы… Хотя… Нужна более совершенная система образования. Общедоступная. Общая, международная, не основанная на каких-либо идеологических позициях, а просто человечная – возможно, впоследствии это даже помогло бы избежать конфликтов на мировой арене…»

Антон крякнул от переполнившего его веселья.

«Надо разработать систему, которая будет доносить до детей самое важное, а именно: как научиться решать за себя, а не верить всему, что говорят другие – пускай большинство. Насколько важно относиться к другим с уважением – не формальным, а искренним, и как поступать, если ответного уважения вдруг не получаешь. Насколько важно – чтобы совесть была чиста. Где кончается личная свобода и начинается свобода другого… Как важно – быть вдумчивым: вдумываться в то, как мысли и поступки отражаются на тебе самом, на других существах, на нашей планете… Ведь вот в чем проблема – выдаваемый по окончании школы документ подтверждает, что готовящийся вот-вот стать полноправным членом общества человек знает какие-то сухие факты из той же математики или биологии – но о том самом обществе он не знает практически ничего. (Не каждый родитель знает и сам!) Как правильно вести себя с другими людьми? Насколько необходимо самообучение в наш цифровой век и как правильно подойти к этому процессу? Отсюда – насколько важно уметь перепроверять и не заходить из гнилого любопытства столь далеко, что это начинает вредить другим; отсюда же – как перенаправить потраченную на бессмысленную зависть энергию на поиск решений того, как улучшить собственную жизнь без ущерба для других; аналогично – с другими разрушительными эмоциями, ведь для них почти всегда есть положительная альтернатива, золотая середина (см. Аристотель; развить мысль). Наконец, как не утонуть в потоке информации как из интернета, так и из уст человека напротив, и при всем этом оставаться человечным, чутким к окружающим, а не задумываться со школьной скамьи о том, что если вдруг родители и другие говорят, что нужно непременно стремиться к тому, чтобы в будущем иметь высокий доход, то этот высокий доход наверняка и есть венец существования, позволяющий уничтожать всех и вся на пути к нему. (Структурировать + добавить какие-то пункты?) Вот навыки и знания, которые в первую очередь должны уметь подтвердить…»

Антон вдруг ни с того ни с сего громко захлопнул блокнот.

– Чушь, конечно, но настолько, что даже мило. Пожалуй, заберу себе в качестве компенсации за моральный ущерб, а?

Он мерзко ухмыльнулся и небрежно перекинул блокнот из одной руки в другую. В полете тот раскрылся и упал; Антон подхватил его лишь у самого пола, заминая исписанные и чистые страницы. Это зрелище, наконец, заставило отступить на второй план все те здравые эмоции, которые еще помогали Герману контролировать свой гнев, но при этом держали его в некоем оцепенении. Он рассвирепел. Герман резко расправил спину и угрожающе потребовал сквозь зубы:

– Положи туда, откуда взял. Сейчас же!

– А не то что? – весело спросил Антон.

– Да ты охренел?! – взревел Герман – он и сам не ожидал от себя такой громкости. – Ты знаешь, что такое частная собственность?

– О! Раскудахталась наша птичка, да как звонко! – Антон хохотнул, хоть на мгновение в его глазах и отразилось замешательство.

– Положи на место, я сказал! – чуть тише, но все еще свирепо воскликнул Герман. – Это уже переходит все границы!

– «Переход всех границ», как пафосно звучит! Нет, я бы назвал это попроще… скажем… сувенир на память о нашей встрече. – С нахальной улыбкой Антон как ни в чем не бывало сунул блокнот во внутренний карман пуховика, в котором так и продолжал сидеть нараспашку. Следом же за этим Герман вскочил с пола и грозно навис над ним, выпрямившись на коленях – подняться выше ему не позволял свод палатки.

– Ты оглох?! Я сказал, положи на место!

– По-моему, у тебя пластинку заело.

Глаза тяжело, шумно задышавшего Германа метали искры. Уже не совсем понимая, что делает, он крепко схватил поглядывавшего на него с иронией Антона за запястье и прорычал:

– Отдай. Быстро.

Антон приподнял бровь в удивлении. Если он и насторожился, то это больше походило на любопытство – он даже не стал вырываться. Губы его были по-прежнему растянуты в наглой ухмылке; весь внешний вид будто бросал вызов, говоря: «Ну-ка, и что ты мне сделаешь?»

– Слушай, тебе действительно не помешало бы поработать над собой. Ты, оказывается, такой вспыльчивый, это ненормально…

– Заткнись! – проорав это, Герман накинулся на него, вцепившись руками в воротник. Одновременно с этим не понявший еще, что происходит, Антон попытался было со смешком выдавить из себя:

– Ого, не думал, что ты так расстроишься из-за какой-то безделушки…

Но на этом Герман опрокинул его на дно палатки, после чего прижал спиной к полу и сдавил горло обеими ладонями так, что глаза в одночасье побелевшего противника полезли на лоб.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – кричал Герман; в слепой ярости, в сметающей все на своем пути ненависти он продолжал сжимать горло Антона, с каждым словом придавливая его вниз все сильнее и сильнее. Антон хрипел и метался, он вцепился пальцами в руки Германа и дрыгал ногами по полу.

И вдруг Герман заглянул в его вытаращенные в сверхъестественном страхе глаза. Только тогда он с ужасом осознал, что творил в эти секунды. Его хватка мгновенно ослабла; тотчас же явно бродивший где-то неподалеку Рауль ворвался в палатку.

– Что здесь происходит? – взволнованно прокричал гид и, помедлив лишь мгновение, принялся оттаскивать мужчин друг от друга. Герман и сам был готов к этому моменту окончательно разжать руки. Обессиленно сев на пол, он немного отполз назад, помогая себе ногами; то же самое проделал и Антон. Оба тяжело дышали и напряженно смотрели друг на друга из разных углов палатки: Антон – с ужасом и злобой, Герман – еще гневно, но вместе с тем со смятением. Рауль в сердцах выругался по-французски.

– Я повторяю свой вопрос: какого хрена здесь происходит?! – потребовал он. В тоне гида было негодование, в глазах – страх.

– Он забрал мой блокнот, – чересчур торопливо ляпнул Герман правдивую по своей сути причину. Антон попытался что-то сказать, но ему удалось только пару раз сипло прохрипеть.

Ошарашенный Рауль слегка отклонился назад, после чего приподнялся от обуревавших его чувств на коленях с выкриком:

– Мать вашу, это все из-за какого-то блокнота?

– Нет… не совсем. Совсем нет. Неважно. – Герман, конечно же, не хотел, чтобы Рауль посчитал его безумцем, способным из-за какой-то записной книжки задушить человека. Но и объяснять произошедшее в деталях он не намеревался. Он и сам до конца еще не понимал, как это вышло.

– Так. Быстро верните блокнот, – железным голосом приказал Рауль Антону. Тот тотчас же повиновался, протянув его, впрочем, не Герману, а самому гиду, который уже в свою очередь передал записную книжку владельцу. – Это бред какой-то… – Рауль прикрыл глаза и изможденно сжал двумя пальцами переносицу, после чего сурово обратился к обоим своим подопечным: – Так. Я, разумеется, знаю, что на протяжении большей части похода между вами происходит некоторое… недопонимание, но я вынужден сказать: быстро примиритесь и забудьте о личных счетах на то время, пока мы здесь. Оставьте свои разбирательства по крайней мере до тех пор, пока мы не спустимся с этой горы. Другого пути нет. Необходима полная кооперация с обеих сторон, иначе у нас всех могут быть проблемы. Вам понятно?

И Герман, и Антон промолчали. Рауль некоторое время переводил выжидающий взгляд с одного на другого, после чего жестко изрек:

– Спать будем так: я в середине, вы по разным сторонам. Сдайте мне все ножи, колющие и режущие предметы, зажигалки. Все, что может причинить какой-либо физический вред. – Повисшую ненадолго паузу нарушало лишь громкое дыхание по-прежнему неподвижных Германа и Антона. – Живо! – прикрикнул гид, и только после этого они нехотя потянулись к своим рюкзакам и передали ему требуемые вещи. Рауль рассовал их по своим объемным, вместительным карманам куртки. Мрачно вздохнув, он вновь перевел взгляд с одного мужчины на другого и тихим, измученным голосом объявил: – Все. Отбой. Нас ждет ранний подъем.

Герман и Антон молча вняли его словам. Сняв с себя лишнюю одежду и оставшись в одном термобелье, все трое облачились в спальные мешки и неудобно улеглись в тесной палатке в один ряд – голова Германа соседствовала с ногами Рауля, из-за которых временами высовывался нос Антона. Прежде чем окончательно закрыть глаза, Герман бросил на Антона последний, полный подозрений взгляд и скорее от нервного, чем от физического истощения очень быстро уснул.