– И что с ним такое творится… – пробормотав себе это под нос, Герман покачал головой.

– Чувствует, что я что-то знаю, – хмыкнул Антон. – Видал, как он мой взгляд весь вечер избегает?

Он впервые за долгое время заговорил с Германом, и его слова вызвали в молодом человеке лишь недоумение. Он немного помолчал, разглядывая Антона внимательно, изучающе. Только сейчас Герман заметил на его лице редкую бесцветную щетину – еще вчера ее, кажется, и в помине не было.

– Нет, – ответил Герман наконец. – Ваш последний комментарий его, разумеется, задел, но поверьте, он и до этого был на взводе.

Антон хмыкнул, взирая на собеседника так пристально, что тому стало не по себе. Некоторое время в палатке господствовало напряженное молчание. Ухмылявшийся Антон почти не мигал; пару раз он приоткрывал рот, будто его так и подмывало что-то сказать. Германа начинали одолевать противоречивые чувства. С одной стороны, он видел, что Антон хотел что-то сообщить, и это разжигало в нем любопытство; но с другой – интуиция подсказывала, что ему этого, скорее всего, лучше было и вовсе не знать. От человека напротив он еще ни разу не получал ничего ни существенного, ни приятного. Чтобы не провоцировать его, Герман отвел взгляд. Однако, помолчав еще немного, Антон все же решился разрушить тишину. Он едко поинтересовался:

– А вы прямо хорошие такие друзья? Хорошо его знаешь?

– Насколько это возможно, когда живешь в другой стране и видишься раз в год.

– Ммм, – протянул Антон. – А как тебе понравилось то, что ты нашел о нем в интернете?

Герман устремил на него слегка озадаченный взор.

– Я не искал его в интернете.

– Вообще? – поднял бровь Антон. Герман снова пожал плечами.

– Вообще.

Антон хмыкнул.

– А зря. Я на первой же стоянке вбил его в поисковик. И обнаружил кое-что любопытное. – Он прищурился и хитро улыбнулся, немного подавшись вперед. – Точнее, не обнаружил ничего. Вот это и есть самое любопытное. Такое впечатление, что всемирная сеть, кроме затрапезного сайта этой вот походной компании, совершенно ничего не знает о существовании швейцарского альпиниста по имени Рауль Верли, – сказав это глубокомысленным тоном, Антон вновь откинулся на рюкзак.

– В этом как раз нет ничего удивительного, – живо отозвался Герман; его голос зазвучал строго. – У Рауля особый взгляд на интернет и свое присутствие в нем. Его уже пару лет как нет в соцсетях.

– С чего бы это, – ехидно произнес Антон. Начинается, подумал Герман; и все же он почувствовал себя обязанным уточнить:

– Вы о чем?

– Ты что, думаешь, что молодой и нормальный вроде бы мужчина может просто так, ни с того ни с сего, отказаться от соцсетей?

– Разумеется, – отрезал Герман. – Просто Рауль вдумался во все их плюсы и минусы. И никакого повода для критики этот его выбор не дает. Он тоже живет полноценной современной жизнью, просто живого общения в ней у него в разы больше, чем у многих из нас…

– Ха. Может, тоже полностью откажешься от соцсетей, раз ты такой с ним согласный? А, программист? – фыркнул Антон, насмешливо подчеркнув последнее слово.

– Не обязательно быть согласным, чтобы понимать и принимать точку зрения другого человека, – сухо изрек Герман. – Рауль проводит много времени на природе. У него особые интересы; эти его интересы невозможно подменить умещающимся на ладони устройством, вот и все. А с клиентами и друзьями, в конце концов, можно и по телефону связаться.

Антон снова усмехнулся.

– Айгер, Монблан, Эльбрус и еще черт знает что. Ты никогда не вдумывался в то, что раз он такой выдающийся альпинист, то он явно должен был бы быть хоть немного известен? Что на просторах интернета – не в соцсетях, а в открытом доступе – о нем должна была бы быть хоть какая-то информация?

– Некоторые люди сознательно не желают становиться известными, опасаясь за неприкосновенность частной жизни, – Герман пожал плечами, хоть и не очень уверенно, – и просят сохранять свое имя в тайне. Тут тоже все вполне согласуется…

Антон хитро прищурился.

– Жаль тебя огорчать… хотя кого я обманываю, не жаль. Наоборот, я люблю такие моменты истины…

– Лучше остановитесь, – резко перебил его Герман. – Я понимаю, какую цель вы преследуете. Мне не нужна от вас клевета на человека, будь то мой друг или простой прохожий.

– Клевета? – Антон приподнял брови. – Знаешь, я ведь не дурак. Не такой доверчивый и наивный, как ты. Сначала я просто хотел вывести его на чистую воду, выяснив, правда ли он покорил хоть одну из тех гор, что перечислил у костра, или же просто рисуется. И знаешь, что? Никакой информации о его персоне не было. Ни-ка-кой. Но прежде чем обличить его, я решил дать ему последний шанс. Я, знаешь ли, профи в работе с поисковыми системами. Я попробовал несколько комбинаций, и в конце концов… Гениальный с моей стороны ход. Я вбил в поисковик три слова: «альпинист Верли Швейцария». И вот тут я нашел кое-что действительно интересное.

– Не уверен, что хочу это знать, – осторожно сказал Герман. При последних словах Антона он несколько похолодел. Он припомнил, как на протяжении большей части похода тот то и дело отпускал какие-то странные комментарии на тему достижений Рауля; Герман их не понимал, ему казалось, что не понимал их и гид, но вдруг ему это только казалось?.. Он и так уже успел испытать слишком много негативных эмоций для одного дня. Еще одно разочарование было ему совершенно ни к чему.

– О, хочешь, хочешь, – заверил его Антон, отсоединяя смартфон от аккумулятора и включая экран, на котором незамедлительно принялся что-то искать. – По-хорошему ты бы должен меня умолять, чтобы я приоткрыл тебе завесу тайны; а я, видишь, сам тебе ее на блюдечке преподношу.

– Не бескорыстно, – тут же возразил Герман. – Вы делаете это только потому, что уверены, что мне это почему-то не понравится, и получаете какое-то бесчеловечное удовольствие от этого предвкушения. Постыдились бы.

– А ты заткнулся бы да почитал, – огрызнулся Антон, после чего протянул свой смартфон Герману. Тот хотел было отстранить его от себя рукой и сказать «нет», но Антон вдруг прибавил, со злорадной усмешкой качнув головой:

– Чтобы с таким, как он, да добровольно в горы идти после такого?

Герман прищурился. Происходившее казалось ему попросту нелепым. И все же последние слова собеседника его насторожили; пару мгновений поколебавшись, он хоть и с неудовольствием, но все же принял смартфон из рук Антона.

– Полистай, там три скриншота, – таинственно добавил тот.

На экране была напечатанная на английском языке статья трехлетней давности с заголовком:

МАТТЕРХОРН ПОЖИНАЕТ СВОЙ ПЕРВЫЙ УРОЖАЙ В ЭТОМ ГОДУ.

ТРАГЕДИЯ ИЛИ ПРОДУМАННЫЙ ХОД?

Более сотни свидетелей оказались невольно причастными к драме, разыгравшейся днем ранее на склоне горы Маттерхорн (Церматт, Вале, Швейцария). В рамках акции амбициозное восхождение по одному из опаснейших маршрутов было призвано собрать средства для постройки школы скалолазания в одной из коммун соседнего кантона. Взгляды зрителей были прикованы к вершине, однако в назначенное время группа в составе двух человек там так и не появилась. Вечером в базовый лагерь вернулся только один из альпинистов. Отправленный вверх спасательный отряд смог обнаружить второго на высоте около двух тысяч метров.

На данный момент уже установлено, что он погиб в результате падения; привязанный к нему страховочный трос оказался перерезанным неким острым предметом. Все указывает на то, что во время подъема что-то пошло не так, и в попытке спасти свою шкуру один из альпинистов хладнокровно обрубил веревку, обрекая тем самым второго на гибель, – при условии, что это не было заранее продуманным планом. По возвращении выживший по имени Мануэль Верли воздержался от комментариев. Из-за его отказа сотрудничать спасатели совместно с уже привлеченной к событиям полицией до сих пор пытаются восстановить детали произошедшего. Надеемся, что виновные получат по заслугам. Не секрет, что в горах частенько происходят довольно сомнительные трагедии, в ходе расследования которых, несмотря на очевидность произошедшего, не удается привлечь так называемых напарников погибших альпинистов к ответственности. Все то, что списывается на несчастный случай, может таить в себе слишком много темных секретов – об этом не должны забывать пытливые умы наших читателей…

Герман бегло просмотрел статью и с облегчением выдохнул. Он бросил взгляд на следовавшую за текстом фотографию, на которой был изображен мужчина в шапке и очках – это был сильно смазанный, будто бы случайно снятый, крупный план. Герман вернул Антону смартфон со словами:

– И что?

– И что? Присмотрись к фамилии убийцы.

– Вы серьезно? – Герман даже усмехнулся, не понимая, шутит Антон или нет. Тот промолчал; на губах его заиграла ироничная и вместе с тем уверенная усмешка. Тогда Герман, слегка посерьезнев, изрек: – Да, Верли. Да, у Рауля такая же фамилия. Наверняка она не такая уж и редкая для Швейцарии. – Антон на это лишь игриво приподнял и тут же опустил одну из своих бровей. – Но самое главное – вы что, не видите, что имена совершенно разные? – Герман сделал паузу. – Не знаю, что ваше воображение успело вам нарисовать, но, на мой взгляд, здесь даже обсуждать нечего.

– Не пытливый у тебя ум, – хмыкнул Антон, одновременно с этим возвращая взгляд на экран смартфона и что-то в нем перелистывая. – Хотя казалось бы. На словах ты весь такой правильный и логичный, но как только дело коснулось твоего приятеля…

– Да ведь это два разных человека, – возмутился начинавший терять терпение Герман. – Просто однофамильцы. Перестаньте выдумывать и наговаривать на Рауля, это просто нелепо.

– Однофамильцы. Так можно было бы подумать… если бы не вся указывающая на кое-что иное информация. Вот тебе еще скриншот. Из другой статьи.

Расслабившийся было Герман опять насторожился. С тяжелым от нехорошего предчувствия сердцем он вновь принял из рук собеседника смартфон.

– Я смотрю, вы любитель наделать скриншотов, – вырвалось у него.

Антон самодовольно ухмыльнулся.

– Еще бы. Я всегда собираю полезную информацию.

– Просто вы изначально полны какого-то ядовитого желания в чем-то уличить других, ткнуть им впоследствии этой информацией под нос.

– Читай, пока дают.

Напряженно вздохнув, Герман перевел взгляд на экран. «ЦЕНА ПОДЛОСТИ» – крупно гласил заголовок, за которым следовал анализировавший то же происшествие на Маттерхорне текст. Он утверждал, что во время восхождения произошел не несчастный случай, а самое настоящее хладнокровное убийство – автор статьи ссылался на анонимного очевидца, который, по его собственным словам, наблюдал за происходившим в бинокль и видел, как один из сорвавшихся со скал альпинистов отсек веревку, связывавшую его с повисшим под ним напарником, после чего благополучно вернулся на склон. Текст был проиллюстрирован фотографией; на ней взгляд Германа задержался.

На снимке были изображены два молодых альпиниста в усеянном разноцветными палатками базовом лагере под Маттерхорном – часть горы виднелась за их спинами. Они приобнимали друг друга за плечи. У того, что стоял слева, русоволосого, на лице сияла скромная, но искренняя улыбка, на щеках от нее проступали ямочки; положив свободную руку на бедро, он слегка щурился от солнца. Второй же альпинист, рыжий, улыбался так весело, что было видно зубы, а свободная рука его была широко отведена в сторону. Оба выглядели по-настоящему счастливыми, настолько, что казалось, что это изображение призвано было проиллюстрировать беззаботное горное путешествие, но никак не разыгравшуюся на склонах Маттерхорна драму. Хоть Герман и чувствовал, что узнаваемая им в эти минуты история никакого отношения к Раулю не имела, внутри у него что-то сжалось от сожаления, когда он прочел надпись под фотографией, гласившую: «Иван Кирсанов и Мануэль Верли за час до начала трагического восхождения».

– Иван Кирсанов и Мануэль Верли? – еле заметно вздохнув, произнес Герман. – Ну, допустим. И что?

– Фото видел? – лениво протянул Антон.

– Как раз на него смотрю.

– Ну тогда присмотрись к рыжему.

Герман вгляделся в лицо альпиниста, находившегося справа. Едва он сконцентрировал все свое внимание на нем, как испытал некоторое беспокойство, грозившее в любое мгновение перерасти в настоящую тревогу; не удержавшись, он увеличил изображение на экране.

– Представь его с бородой. С короткой, но густой такой, красно-рыжей бородой, – подлил масла в огонь Антон.

В одно мгновение Герман еще чувствовал себя более-менее обычным образом; а в другое что-то будто обрушилось у него внутри.

– Нет. Не может быть.

Герман не мог отвести взгляда от снимка. Сходство было налицо; оно поражало.

– Я не понимаю… – хрипло выдавил из себя Герман. В попытке найти хоть какое-то разумное объяснение увиденному, он прибавил: – Может быть, это его брат…

Однако не успел он произнести этого вслух, как снаружи послышались шаги, сопровождаемые хрустом приминаемого снега.

– А давай мы у него самого спросим, – предложил мгновенно оживившийся Антон. Герман промолчал; он был настолько потрясен, что на время лишился дара речи.

Рауль медлил и все никак не заходил в палатку, а воцарившаяся после слов Антона тишина с каждым мгновением все больше и больше угнетала Германа. Чем дольше затягивалось ожидание, тем отчетливее он понимал, что не хочет знать никаких ответов на повисшие в воздухе многочисленные вопросы. Кто бы это ни был – Герман просто хотел, чтобы сейчас, как и десятью минутами ранее, жизнь продолжила идти своим чередом без каких-либо напоминаний о том, что этот странный разговор вообще состоялся. Забыть его, стереть из памяти и продолжить восхождение как ни в чем не бывало – вот и все, что ему было нужно. Герман не осознавал еще, от чего именно пытался убежать; но он понимал, что бежать надо непременно. Казалось, что любой ответ Рауля грозил бесповоротно изменить буквально все. Однако прежде чем он успел что-то сформулировать, чтобы как-то увести разговор в сторону, молния тента расстегнулась и вновь застегнулась, после чего гид раскрыл, наконец, вход в саму палатку. Он даже не успел еще полностью забраться внутрь, когда Антон встретил его задорно произнесенными словами:

– Рауль, не хочешь нам что-то рассказать?

Слегка замедлив свои движения, гид удивленно посмотрел на него и, будучи под низким сводом палатки на корточках, осторожно перенес через порог вторую ногу. Антон тут же поднес к его глазам смартфон с отображенной на экране фотографией.

Едва Рауль сумел ее рассмотреть, как все его лицо будто сползло вниз. Несколько долго тянувшихся мгновений он продолжал взирать на экран, не моргая, и вдруг зашелся в неистовом кашле. Гид долго не мог его подавить; сделав это, он медленно застегнул палатку и обессиленно сел на пятки. Не отрывая взгляда от экрана смартфона, который Антон продолжал держать на вытянутой руке, Рауль с горечью вымолвил:

– Я… так и понял, что вы что-то знаете.

В воцарившейся тишине Антон бросил полный триумфа и вместе с тем презрения взгляд на Германа. А того будто окатили ледяной водой. Изумление и неверие то и дело сменяли друг друга; оцепеневший, побледневший, он уставился на гида, широко раскрыв глаза.

– Это ведь ты, Рауль? – принялся весело докапываться Антон, едва не тыкая гиду смартфоном в лицо.

– Да. Это я и… Ян.

– Ян? Тот самый? – До Германа будто со стороны донесся его собственный слабый голос. Он отчаянно надеялся, что ослышался; но вместо этого Рауль кивнул. Герман был полностью дезориентирован. Он нахмурился и слегка подался вперед со словами: – Но подожди… Тут ведь указано, что это некий Иван Кирсанов…

– Да. Это и есть Ян. Он предпочитал, чтобы друзья называли его так. – Сказав это, Рауль вздохнул так тяжело, так печально и напряженно, что по коже Германа побежали мурашки. Он мгновенно сообразил, что это было связано не только с вызванным невероятной истиной шоком, но и с осознанием, что он, выходит, не знал о человеке, которого некогда считал своим другом, совершенно ничего. Пытаясь разобраться в своих эмоциях, Герман вновь впал в оцепенение, в то время как поникший, съежившийся, казавшийся уменьшившимся в размерах гид тоже неподвижно замер, уставившись в какую-то неопределенную точку на полу перед собой.

Внезапно Антон медленно, растягивая момент какого-то личного торжества, похлопал в ладоши.

– Вот это история, – хохотнул он и повернулся к Герману. – Ну, хоть теперь все стало на свои места. Не благодари. Подумать только, ты и в самом деле не знал… Ха. А я-то все никак не мог понять, как ты мог довериться в восхождении человеку, который в свое время прикончил другого альпиниста.

Рауль внезапно поднялся на колени, резко выпрямившись; при этом он уперся головой в свод палатки. С написанным на лице возмущением гид сверкнул глазами и взволнованно запротестовал:

– Но я этого не делал!!

– Мужик, я пробил твое настоящее имя. Все статьи, что мне попались, сходятся во мнении, что ты его убил. Здесь все свои, – Антон хмыкнул, – можешь уже не отпираться.

– Но я правда этого не делал… – Рауль вновь обессиленно опустился на пятки. Прежнее выражение его лица сменилось растерянностью. Пару мгновений гид сидел неподвижно, после чего его глаза забегали по палатке и в конце концов остановились на Германе. – Я правда этого не делал! – настойчиво повторил он. Герман с трудом выдерживал умоляющий взгляд Рауля; полностью сбитый с толку, он никак не мог найтись, что сказать в ответ.

Тогда гид резко втянул носом воздух.

– Я не знаю, что мне сделать, чтобы вы мне поверили… – с отчаянием произнес он. В палатке вновь ненадолго повисла пауза. На всем ее протяжении пышущий довольством собой Антон смотрел на Рауля с любопытством и откровенной насмешкой. Герман тем временем почти не мигал, да и вообще не демонстрировал практически никаких признаков активности. Его будто вдруг заморозила какая-то сверхъестественная сила, да так, что он не смел даже лишний раз вдохнуть.

Рауль распрямил спину и с болью как в голосе, так и во взгляде изрек:

– Видимо, у меня нет другого выхода. Я расскажу вам, как все было на самом деле… и вы поймете, что я не мог…

– Да кому тут нужны твои мемуары? – с ухмылкой перебил его Антон, слегка склонив голову набок. – Ни для кого не секрет, что все их всегда перевирают в угоду своей репутации.

– Нет… послушайте… вы увидите мою искренность… вы поймете…

– Завязывай, тут и так все ясно, – нетерпеливо сказал было Антон, но сумевший к этому моменту отчасти прийти в себя Герман приподнял руку в останавливающем жесте и тихо произнес:

– Дайте ему сказать.

Антон лишь хмыкнул, но протестовать не стал. Вне зависимости от того, с каким предубеждением он уже относился к происходящему, ему явно было интересно узнать, что же мог поведать Рауль. Гид робко взглянул на него, чуть увереннее – на Германа. Прочистив горло, он уставился куда-то вниз и, слегка ссутулившись, неспешно начал:

– Мое настоящее имя – Мануэль. Мануэль Верли. – Он тяжело вздохнул, что заставило его кашлянуть. – Три года назад я потерял друга на Маттерхорне. Мне пришлось обрезать веревку; Ян сам меня об этом попросил.

Сказав это, гид бросил робкий взор исподлобья на слушателей. Антон ухмылялся; уставившийся в стенку палатки напротив Герман невольно скрестил руки на груди. Тогда Рауль опустил взгляд. К горлу его подкатил ком, глаза заблестели; но он тут же нашел в себе силы собраться и, сглотнув, продолжил:

– Ян был добрым, улыбчивым парнем, веселым и общительным, моим лучшим другом… Его все любили, а я, по природе будучи слегка застенчив, глядя на него, учился, как заводить разговор в новых компаниях, как общаться с людьми… Я смотрел на него, как на старшего брата. Он и был мне, как брат…

– Это все неважно, – оборвал его Антон.

– Нет! Важно! – воскликнул Рауль, мельком взглянув на него, после чего вновь опустил глаза. – Вы должны понять… Вы должны понять, как я к нему относился. Насколько важен он был для меня… Насколько важен он для меня до сих пор. – Рауль заговорил чуть тише. – И вы поймете, что я не мог…

Антон, с лица которого не сходила усмешка, цокнул языком; Герман увидел, как блондин закатил глаза. Переведя после этого взор на гида, он сказал:

– Продолжай.

Рауль закусил губу, собираясь с мыслями. Начав далеко не сразу, он заговорил:

– Ян… или Иван… был парнем из хорошей обеспеченной семьи, перебравшейся в Швейцарию, когда он был еще совсем маленьким. Он с первого же слова, с первого же взгляда внушал симпатию к себе и какую-то теплоту, он каждого каким-то образом мог расположить к себе… В ответе за это, конечно, была не внешность – хоть кто-то из наших общих знакомых так и считал, – а то, как он вел себя с другими. Ян был очень, очень добр, вежлив и обходителен всегда и со всеми, любил природу… Я, конечно, всегда немного увлекался ботаникой, но это было по большему счету связано лишь с красочными тропическими картинками; природа, конечно, наталкивала меня время от времени на какие-то размышления, но… Тогда я не мог еще понять, почему он воспринимает ее как какую-то величайшую силу, к которой надо относиться с должным почтением – разве не человек является господином всему на этой планете? Так я думал… Ян был высоким и худым, но при этом крепким и сильным. Мы все равнялись на него… Мне удалось сдружиться с ним, на мой взгляд, благодаря чистой случайности – из-за нашего общего интереса к горам; сдружиться несмотря даже на разницу в возрасте – Ян был на четыре года старше меня. В какую-то осень его семья переехала в Женеву, но он продолжал возвращаться в нашу деревню каждое лето. Мне казалось, что мы такие разные, что дружить с ним, с таким образованным, интеллигентным, не может человек моего круга; но ему, похоже, все наши различия были неважны. Знаете, у него были русые, постоянно всклокоченные волосы, серо-голубые глаза. Мы с ним были такие непохожие, но такие одинаковые…

– А потом ты его укокошил, – грубо перебил его Антон. – Какая разница, как это произошло, когда факт налицо? И зря ты стараешься с поэтическими подробностями, мне этим всем мозги не запудришь.

– Но я не убивал его! Я не мог! – в отчаянии воскликнул Рауль.

– Дайте ему, в конце концов, сказать, – встрял Герман. – Сказать так, как он считает это нужным.

– Я ему все равно не верю, и не поверю.

– Продолжай, – игнорируя слова Антона, произнес Герман, обращаясь к гиду. По лицу обескураженного Рауля, казалось, в любой миг могли заструиться слезы – так блестели его глаза в свете установленного им под потолком палатки фонаря. Едва не доходя до исступления, гид посмотрел на Германа в упор и тихо, даже будто слегка испуганно, произнес:

– Я не знаю, что делать… никто мне не верит… – Он с горечью сглотнул и в который раз опустил взгляд. – Настоящих свидетелей не было. Только я, только я знаю, как все произошло… Мы вбили очередной страховочный крюк, мы были обмотаны веревкой… Он шел впереди – он всегда шел впереди, ему одному можно было безоговорочно довериться. Все доверяли ему, он был таким профессионалом, каким, работая с ним бок о бок, я и не надеялся стать. Но в тот день… Ян шел впереди, и… я не знаю, как это вышло, но я вдруг увидел, как он промчался мимо меня вниз, а осознал весь ужас произошедшего только тогда, когда в следующее же мгновение почва вдруг ушла из-под ног, а веревка сдавила мне грудь так, что чуть не распилила меня пополам… Из моих легких вышибло весь воздух, и голову посетила чудовищная мысль, что больше я уже никогда не смогу вдохнуть; а когда сделать маленький вдох все же получилось, меня пронзила такая невыносимая боль, что о том, чтобы дышать в полную силу – что было мне так необходимо, – не было и речи. В глазах то темнело, то мерцали искры… Я с трудом соображал, что мы оба сорвались со склона, что нас обоих удерживает последний страховочный крюк, что Ян висит подо мной. Живой, совсем рядом… Под его весом веревка, казалось, все сильнее и сильнее сдавливала мою грудь, руки временами немели. Я кричал, чтобы он поднимался, но он все висел…

Вряд ли это длилось долго… Мне до сих пор точно не ясно, как именно это произошло, но под его каской отчетливо виднелась кровь – не знаю, как сумел это рассмотреть, ведь в моих глазах мерцали черные звезды, я едва не терял сознание. Похоже, Ян, сорвавшись, описал дугу и сильно ударился о скалу. Его шлем, кажется, раскололся… не помню… на это я не смотрел… Я едва мог шевелиться, я придерживал соединявшую меня с ним веревку – вероятно, я не очень правильно закрепил ее на себе…

Я все задавался вопросом, почему же он не поднимается, и думал о том, на каком жалком крючке мы оба повисли на высоте, исчисляемой тысячами метров… Я все подбадривал его и просил подняться; Ян же почти ничего не говорил. Я, кажется, сильно стонал – а он молчал, он проживал эти минуты с великолепным достоинством. В конце концов мне начало казаться, что вдобавок к рукам у меня немеют и ноги; примерно в это же время он, наконец, предпринял попытку вскарабкаться вверх по веревке. Почему-то при этом он мог пользоваться только правой рукой… не знаю точно почему… Ян пытался вскарабкаться вверх, я слышал его сосредоточенное дыхание, видел, как кровь начинала заливать ему глаза… Тогда он и оставил эту свою единственную попытку, нисколько не сократив отделявшее нас друг от друга расстояние. Я тем временем едва был способен вдыхать; несмотря на это, видя, что он почему-то не может этого сделать, я решился попробовать подтянуть его наверх сам. Но я почти не чувствовал своих рук… Я перехватывал веревку снова и снова и не понимал, получается ли у меня хоть что-то, слушаются ли меня мои руки вообще… Кажется, мне не удалось подтянуть Яна к себе и на сантиметр… А сам он почти не двигался.

– Я вызову спасателей… – в конце концов прохрипел я.

Cпокойным, самым спокойным на свете голосом он ответил мне:

– Это бессмысленно.

Я упирался, кричал, пытался его втащить, но Ян сказал мне, что, даже если я каким-то образом все-таки смогу подтянуть его к себе, выше он не заберется. Я тогда еще никак не мог взять в толк, почему, что с ним не так… Да, я видел кровь, я заметил, что он орудовал только правой рукой, но тогда я еще не успел вдуматься в то, что именно все это означало… В конце концов веревка попросту выскользнула из моих рук и вновь сдавила мои ребра с прежней силой, что заставило меня взвыть от боли.

– Что у тебя? – тихо спросил Ян, так тихо, что я едва это расслышал.

– Дышать не могу… и, возможно, я сломал ребро… – выдавил из себя я. Я не знал, каково это – сломать ребро; но в том, что с легкими беда, я был уверен полностью, несмотря на то что жар с острой, нестерпимой болью внутри смешивались с холодом извне, не позволяя мне понять свое подлинное состояние.

– Я слышу, как ты задыхаешься, – сказал Ян. Он говорил очень медленно… – Ты потеряешь сознание, если мы ничего не предпримем.

– Да… – выдавил я из себя. Я действительно чувствовал себя так, будто вот-вот провалюсь в черную пустоту. Уже в который раз я сказал Яну, что вызову спасателей. Рука потянулась к рации, и тут он изрек:

– Они прибудут не раньше чем через час. Это в лучшем случае… Так долго ты не протянешь.

– И что ты предлагаешь делать…

– Тебе придется меня отпустить.

Я замер, соображая; я долго не мог понять, что он имел в виду…

– В каком смысле отпустить?

– Отпусти меня. Только так ты сможешь выбраться. Иначе мы оба погибнем.

– Почему – оба? – никак не мог взять в толк я; мое сознание будто противилось тому, чтобы понять, что на самом деле происходит. А Ян говорил все тише и тише. Только тут я, кажется, сообразил, что он ударился о скалу, что каска почему-то не смогла его защитить… Он и сам, наверное, едва не терял сознание, продолжая висеть подо мной. Сейчас мне кажется, что, возможно, он уже понимал, что больше не жилец, и потому думал лишь о том, как спасти меня… Но тогда мне было не до размышлений, я просто находился в отчаянии – нет – в ужасе; я только и мог повторять одну-единственную засевшую в горле фразу в попытке заставить его попробовать подняться еще раз. Не знаю, что именно произошло, но у него действительно что-то было с рукой… и кровь стекала по лицу… я пытался его убедить… меня начинало трясти… а он оставался абсолютно спокоен. Он был настолько спокоен, будто речь шла о том, чтобы мы на время пошли разными путями, а часа через два вновь где-то встретились. Это спокойствие сводило меня с ума… хотя, конечно, это было не спокойствие, он просто был настолько обессилен… да, скорее всего. Но тогда это казалось непоколебимым спокойствием в страшнейшие минуты. Это было невыносимо… Я боялся, что Ян в любой момент мог начать развязывать или рубить веревку; примолкнув в какое-то мгновение, я с содроганием ждал неизвестно чего, боясь, что он вновь повторит эту странно обычную фразу, которая там, наверху, означала конец всему: «Тебе придется меня отпустить…» Но он ничего не делал, и лишь в какой-то момент сказал мне оглушающим шепотом:

– Перережь веревку. Я сам не смогу.

Я долго молчал. Эти слова до такой степени застали меня врасплох, что заставили напрочь забыть и о рации, и о спасателях…

– Мне нечем, – сказал я наконец. – До рюкзака не дотянуться, а под рукой ничего нет.

– Не ври. Не ври мне в такой момент…

– Нет у меня ничего…

– Не ври. У тебя запасной нож в ботинке.

Это была правда. Слезы заструились у меня по лицу от мысли о том, насколько хорошо Ян знал меня… Я еще пытался отпираться, но он был непреклонен. В конце концов он прошептал:

– Неужели ты ничего не понимаешь, Ману? Ты, ты должен жить. Кто-то должен построить нашу школу, Ману…

Я ничего не смог с собой поделать – я окончательно разрыдался, поэтому не очень хорошо помню, что он говорил дальше, как все-таки убедил меня дотянуться рукой до собственной ноги… Из-за боли – всхлипы усугубляли мое состояние – мне удалось это не сразу, но в те минуты я едва ли ее замечал; то была не боль, то была просто какая-то сила, не дававшая мне совершать действия с привычной легкостью. Потому что другая боль затмевала все вокруг… И вот я достал из ботинка нож… – Рауль потянулся к собственному рюкзаку. – Этот самый нож…

Гид вынул из внешнего отделения и тут же раскрыл свой старый нож с перебитой, обмотанной изолентой коричневой рукоятью. Держа его перед собой на обеих ладонях, лихорадочно осматривая, Рауль надломленным голосом произнес:

– Это его подарок. Его! Подарок. Его подарок, который он преподнес мне, когда я покорил самую первую свою вершину, совсем простую еще, невысокую. – Рауль вдруг ненадолго замолчал. Несколько следующих минут ему было сложно говорить; в речи проступил отчетливый акцент, он то и дело запинался. – Никто не знал, что в те годы я носил этот нож, бывший у меня тогда запасным, в ботинке. Я начал делать так после того раза, когда из-за неожиданно сильного порыва ветра мой еще совсем легко собранный рюкзак вдруг скатился со склона Фрональпштока, когда мы сделали с Яном короткий привал на пути к вершине… Никто не знал, что я носил нож в ботинке; ему я об этом тоже не говорил. Он сам подметил и понял. Вот такая у нас была дружба. На каком-то родственном, братском уровне. В детстве я мечтал о брате… и обрел Яна.

– Ближе к делу, – лениво бросил Антон. Герман вдруг отчетливо узнал в нем Катова. Помедлив, Рауль убрал нож обратно в рюкзак, после чего продолжил:

– Он висел всего какой-то парой метров ниже меня, такой обессилевший, мой товарищ в играх и невзгодах, мой наставник и вдохновитель, старший брат, о котором я когда-то мечтал. И он говорил:

– Не думай об этом слишком много. Ты знаешь, на что мы шли. Это горы – видно, сегодня они решили так.

Я умолял, умолял его одуматься, хотя и в самом деле не знал, могли бы мы оба, вместе выпутаться каким-то образом из этой ситуации… Если бы я то и дело не проваливался в те минуты в черноту… да, тогда я уже начинал проваливаться… может, мне удалось бы что-то придумать…

– Режь веселее, – он подбадривал меня даже в этой ситуации… таким слабым голосом… я ничего не мог поделать… по веревке водила не моя рука, я был где-то не там, мои глаза застилали слезы… я останавливался, и он принимался убеждать меня в правильности того, что я делаю… но я не знаю… я ничего не знаю… и вдруг я вновь смог вдохнуть… нож в моей руке… а он…

Рауль с болью зажмурился и стиснул зубы, после чего чуть тише прошептал:

– Он так хотел, чтобы я выжил… но к чему это привело?

Антон нарушил воцарившуюся было тишину ехидным замечанием:

– Это все, конечно, звучит складно. Только если человек невиновен, ему даже на ум не приходит менять имя, внешность и залегать на дно – так, как это сделал ты. Поэтому что бы ты ни говорил…

– Подождите. – Голос вновь раскрывшего глаза гида зазвучал сухо. – Я еще не закончил.

– Я много детективов смотрю, и там…

Герман посмотрел на Антона так свирепо, что тот, поймав его взгляд, вдруг осекся; после этого он пожал плечами, хмыкнул и насмешливо изрек:

– Что ж, давайте послушаем.

Рауль, в очередной раз уставившийся в пол, продолжил:

– Все то, что происходило дальше, не было и не могло быть сколь-либо хуже уже произошедшего; нет, ничего не могло быть хуже, ничего! Но оно полностью, окончательно меня уничтожило.

Каким-то образом я умудрялся соображать, как правильно спускаться, но это будто делал не я, мной будто управлял кто-то другой – шаг в сторону, страховка, перехват… Машинальные действия, в которых я не отдавал себе отчета; все было как в тумане, и с этим я ничего не мог поделать – меня словно оглушили ударом по голове. Забегая вперед, скажу, что ребра мои чудом оказались целыми. И все же я честно не знаю, как спустился – на этом маршруте частенько требовалась ювелирно точная работа… Я не все помню.

Рауль вдруг остановился. Он облизал пересохшие губы; одновременно с этим Антон бросил на Германа насмешливый и вместе с тем изучающий взгляд. Герман инстинктивно перевел было глаза на него, но тут же отвернулся. А гид продолжил – более серьезным, холодным, отстраненным голосом:

– Едва я ступил в базовый лагерь, как меня окружила толпа. На ходу посыпались какие-то вопросы… Ко мне подскочила какая-то девушка, она принялась что-то бойко выспрашивать, но я совершенно не понимал, что происходит. Помимо всего прочего, кажется, еще в самом начале спуска я закашлял и никак не мог остановиться. Я кашлял и кашлял по пути к нашей с Яном палатке, а вокруг все было как в тумане… какие-то люди… Лишь впоследствии я понял, что то была журналистка… Я узнал об этом намного позже, когда ко мне в мою дверь вдруг постучались репортеры и вместо того, чтобы проявить хотя бы немного сочувствия, потребовали комментариев на тему того, как я убил – убил! – моего лучшего друга! Это был какой-то бред. Его мать верила мне. Хотя отношения с семьей у него были не очень – он отказался от работы в фирме отца ради того, чтобы заниматься альпинизмом. Это была его страсть. Мы школу с ним хотели построить… Это ведь была его мечта, его… это он хотел построить школу, чтобы уберечь юных скалолазов от травм, чтобы они учились покорять вершины правильно, под присмотром профессионалов… Но у нас не было денег, вот мы и решились на эту злополучную акцию… Ян считал, что если бы мы забрались на Маттерхорн самым нетривиальным путем, мы привлекли бы внимание инвесторов. Его расчеты были правильны, поскольку их внимание мы сумели привлечь своими анонсами в сети еще задолго до восхождения… Они следили за нашими успехами в тот злополучный день… От нас всего лишь требовалось сделать все хорошо, как всегда…

Рауль ненадолго замолк, собираясь с мыслями.

– Да, его семья верила мне. Они понимали, что я не мог сделать это по трусости или по другой какой малодушной причине… Они, как и сам Ян, знали, что человек бывает бессилен перед тем, что горы порой вынуждают его делать. Его подружка, как и родители, была в глубочайшем трауре, она не могла со мной разговаривать после произошедшего, но я знал, что и она все понимала… Она страдала, но она меня не винила, она все понимала. Альпинисты, настоящие, бывалые, тоже все понимали, они не сомневались в том, что это всего лишь нелепый несчастный случай – в горах нередко такое случается. Да, в горах нередко такое случается, кто-то из них и сам проходил через что-то подобное… Увидев в новостях сухой отчет о произошедшем, они поначалу присылали мне слова поддержки… И ведь интересно, что полиция тоже знала о том, что в горах такое случается. Кое с кем побеседовать мне пришлось, но после этого у них не осталось никаких вопросов. Однако, несмотря на все это спустя пару суток, не больше, после моего возвращения в базовый лагерь стало происходить самое бессмысленное, и оттого самое страшное. Началось все с того, что в сети вышла первая большая статья.

Да, спустя сутки или двое кто-то скинул мне ссылку на англоязычную версию о случившемся на Маттерхорне. Ее, как мне кажется, и написала та девушка, что бойко бросала мне свои вопросы, ни одного из которых я не услышал. Да… Там меня впервые обвинили в преднамеренности действий. А вскоре вышла еще одна статья… «Цена Предательства», кажется… или «Подлости»… Нашелся какой-то человек, который видел, как мы сорвались со склона, удерживаемые лишь страховочным тросом. Он якобы в точности знал, что там происходило, – хотя я до сих пор даже представить не могу, как он вообще сумел бы нас, находившихся в тысячах метров над землей, столь детально рассмотреть – и изложил другому ресурсу, еще более крупному, свою, неизвестно откуда взятую, версию событий… – Рауль сокрушенно покачал головой. – Меня цинично обвинили во всем. «Он задумывал это с самого начала», говорили даже так… Я писал опровержения; наши с Яном общие знакомые поначалу заступались за меня, рассказывая о нашей с ним родственной, братской дружбе… Но люди верили только тем двум публикациям и не считали себя обязанными докопаться до истины, потрудиться хоть немного, чтобы узнать правду. – Рауль бросил умоляющий взгляд на Германа. – Полиция, власти не призывали меня к ответственности, и, отметив для себя мою невиновность, казалось, уже полностью забыли об этом инциденте… Но простой народ по всему миру только начинал в него вникать, и не каждый вдумывался в то, что у правосудия ко мне вопросов нет. Нет, некоторым ведь лучше знать, они ведь прочитали статью, и еще одну, которая подтверждает изложенные в ней обвинения… К сожалению, в большинстве своем те, что мусолили эту тему, были совершенно далеки от альпинизма. И время от времени проистекавшие от профессионалов голоса разума были для них… – Рауль удрученно махнул рукой. – Поскольку вторая статья была опубликована на особо крупном ресурсе, вокруг трагедии поднялась страшная шумиха. А дальше день ото дня становилось только хуже и хуже. Мою жизнь начали трепать в интернете.

Ужас ворвался в мои и так наполненные болью будни. В те месяцы, особенно в первые недели, стоило вбить в поисковик слово «Маттерхорн», как в ответ вылезали множившиеся, казалось, с каждым часом статьи, выплывали нескончаемые обсуждения под постами в соцсетях… И везде писали что-то вроде «кто бы мог подумать, собственного друга…» Всего неделя – и мало уже кто сомневался в моей вине, в том, что я поступил так, потому что захотел, потому что желал спастись любой ценой или потому что изначально планировал гибель товарища… Версий было много, а основное настроение – едино. Я тогда начинал ухаживать за одной девушкой, которая очень мне нравилась, – так вот как только это началось, она скрылась из моей жизни, заблокировала во всех соцсетях. Соцсетях… Не прошло и недели, как хейтеры добрались до моих личных аккаунтов в соцсетях. Да, Герман, хейтеры – это хорошо, очень хорошо известное мне слово… Ежедневно мне приходили десятки, если не сотни – а то и больше – сообщений. Совершенно неизвестные мне люди писали такие вещи… Они не знали обо мне ровным счетом ничего, я был им абсолютно никем – и тем не менее они считали себя обязанными возмутиться, высказать свое мнение, обозвать меня последними словами. Это была самая настоящая травля… она была невыносима. Меня порицали, меня проклинали; и эти постоянные, постоянные сообщения – как вы могли такое сделать, как вас еще земля носит, почему вы еще не в тюрьме, будет ли суд, как вам удалось договориться с полицией… Чего только не было. Да, кто-то все-таки задумывался о том, что к ответственности меня не призвали – только не так, как можно было бы на это надеяться.

Рауль сделал небольшую паузу. Он помрачнел так, что меж бровей его пролегла уже не просто привычная в моменты задумчивости складка, а глубокая впадина. Леденящим голосом гид продолжил:

– И, в конце концов, мне начали поступать угрозы. Некоторым людям ведь ничего не стоит угрожать… Для них это просто слова, слова, в смысл которых они, может, и не вдумываются до конца, это может быть одно слово… Для них это – одно простое слово, а для того, кому оно адресовано, – это внеземной ужас, дающий начало вечному состоянию шаткого баланса между жизнью и смертью. И ты понимаешь, что все это, скорее всего, пустые слова… Для них это, скорее всего, просто шутка, развлечение, способ выпустить пар… Но ты теперь уже никогда не знаешь этого наверняка. Ты становишься таким уязвимым… – Рауль покачал головой. – Это продолжалось так долго… Привыкнуть было невозможно. Я начал бояться выходить на улицу, хотя в основном писали мне не швейцарцы – к счастью, кажется, что рожденное здесь, среди гор, большинство с детства знает о том, что законы их произвольны… В какой-то момент я, конечно же, закрыл соцсети, а потом и вовсе удалился из них, но кто-то, похоже, слил в открытый доступ адрес моей электронной почты, потому что некоторые активисты начали писать мне туда. Нигде не было спасения; оставалось только разве что разбить смартфон, чтобы избавить себя от доводившего уже до дрожи, до паники звука нового уведомления… К этому моменту я перестал чувствовать себя в безопасности даже в том городке, где жил тогда, в том районе, где меня многие знали и где мне сочувствовали. Меня окончательно сломил один случай… Однажды вечером я забрел в бар, где некие неизвестные мне лица – может, приезжие, а может, и местные – узнали меня. Сначала они закричали, смотрите, это тот парень, которому место на скамье подсудимых, а потом повскакивали со своих мест… Я побежал, они побежали за мной; мне едва удалось скрыться. Может, это было просто выпитое пиво, может, у них не было злых намерений, может, для них это было что-то вроде шутки, забавы – но откуда мне было это знать? Что можно подумать, когда трое гонятся за тобой по темной улице с криками «сверни ему шею»? Им ничего это не стоило – я же той ночью не мог сомкнуть глаз, подумывая даже… Ну да ладно.

А потом я впервые поехал в горы без Яна. Я не хотел; его мать меня заставила. Сказала, что там будут люди, которые по-настоящему меня понимают… Но она ошиблась. К тому времени вся эта клевета настолько глубоко въелась в людские головы, что… Альпинисты, мои братья и сестры по духу, не приняли меня в ту поездку. Едва они узнавали мое имя, как начинали уточнять: «А не тот ли вы Мануэль…» Да, они по-прежнему знали, что несчастные случаи в горах не редкость; но, если продолжать месяцами промывать мозги даже таким знатокам, как они… Невольно начнешь задаваться вопросом, а не было ли все действительно так, как оно преподносится. И вот практически весь базовый лагерь принялся обходить меня стороной. Все смотрели косо. Любой разговор стихал, стоило мне лишь приблизиться. Никто не хотел иметь со мной дела… Я стал изгоем там, где прежде был мой единственный дом; и теперь я был совершенно один. Надо сказать, что там я никого не знал – к тому моменту я сократил свое общение с близкими людьми, потому что мне было стыдно за то, что им постоянно приходилось меня поддерживать, за то, что я продолжал сообщать им лишь негативные новости – ведь других не было… Я видел, что им становилось тяжело со мной общаться, и, опасаясь, что они меня рано или поздно оставят – а они начинали интересоваться моими делами все реже и реже, – сам обрубил многие контакты. Вот так…

Рауль закусил было губу, но тут же продолжил:

– Разумеется, вся моя горная карьера пошла под откос. Раньше я, в отличие от Яна, занимавшегося исключительно подготовкой профессионалов, с легкостью поднимал группы любых желающих на простые вершины – он был не в восторге от этого, но я тогда еще о многом не задумывался и потому не понимал его точку зрения… Однако теперь ко мне не то что никто не обращался – однажды кто-то взломал и удалил мой рабочий сайт. Странно, но то, что мне отрезали пути к тому, чтобы зарабатывать на жизнь, тогда меня совершенно не заботило. Все те месяцы я находился в какой-то прострации, я был ни жив ни мертв. – Рауль вздохнул. – Мне невероятно повезло получить электронное письмо от одного из руководителей этой компании, «Фогт Алпайн» – мы изредка обменивались с ним сообщениями после того, как познакомились одним летом в базовом лагере под Гроссглокнером. Повезло, что я прочел его послание – потому что к тому времени я практически перестал читать входящие сообщения. Услышав о произошедшем, он поддержал меня… Нас едва ли можно было назвать даже знакомыми, настолько плохо мы друг друга знали и настолько редко общались; он встал на мою сторону лишь потому, что провел небольшой анализ, а не слепо поверил прочитанному на новостных сайтах и постах с обсуждениями в соцсетях. Думаю, немногие из малознакомых и незнакомых мне людей поступили так, как он. Это же ведь сложно: проводить анализ, тратить свое драгоценное время, когда это относится к неизвестному человеку из интернета, с которым ты не соприкасаешься лично… Зато поверить обвинениям, принять их как данность и участвовать в их распространении – довольно легко. Надо же что-то обсудить с коллегами по работе в обеденный перерыв, да? Вдуматься в то, что, поступая так, можно косвенно приложить руку к уничтожению ни в чем на самом деле не повинного человека, жертвы обстоятельств, – это сложно. А вот написать ему претензию и угрозу, чтобы высказать свою позицию по полностью перевранному вопросу, – легко!

Да… Так или иначе, он вник в мои опровержения, в то, что писали наши с Яном общие друзья, он вчитался в разъяснения профессиональных альпинистов на различных форумах и в соцсетях, пытавшихся донести до далеких от гор людей, что именно такими несчастными случаями полнится история мировых восхождений… И вот, благодаря поддержке едва знакомого мне человека, я постепенно начал приходить в себя. Кроме того, он помог мне, устроив на эту работу, хоть и порекомендовал сменить перед этим имя хотя бы отчасти… Но вот я прошел ускоренный курс подготовки; альпинистская аккредитация у меня уже была, но водить походы – это другое. Мануэль стал Раулем и два года назад официально устроился в эту компанию, думая, как жить дальше, а попутно предложив продлить маршрут до подножия О-дё-Лям и начать поднимать на нее тех, кому это необходимо… Впрочем, это все неважно.

– Действительно. – Антон хлопнул себя ладонями по коленям. – На этом, пожалуй, все? Это конец истории?

Поникший Рауль неуверенно кивнул.

– Ну наконец-то. Долго же ты распинался, у меня все затекло. – Антон мученически вытянул вперед, насколько это было возможно, левую ногу и помял ее над коленом. – Послушай вот что: эту лапшу ты мог бы успешно вешать, если бы в современном мире не было возможности все твои слова проверить. То, что пара твоих альпинистских дружков вступилась за тебя, – это само собой разумеющееся явление, прав ты или нет. А ты, «ни в чем на самом деле не повинный человек», – он выделил эти слова иронией, – проигрываешь фактам. Да что тут говорить – ты проигрываешь по всем фронтам. Ты упрямо называешь произошедшее несчастным случаем… Но, во-первых, это лишь твои слова, и знать этого наверняка, конечно же, нельзя. А во-вторых, даже если сорвались вы случайно, даже если все было точь-в-точь так, как ты это сейчас обрисовал, – веревка ведь не оборвалась сама. Ее перерезал ты. Даже если он и сам – что звучит уж совсем невероятно – просил тебя об этом. Ее перерезал ты. Так кем это тебя делает? – Антон хищно усмехнулся, глядя на вытянувшееся в бескрайнем изумлении бледное лицо Рауля; губы гида задрожали. – Да. Сейчас, как на дно ни залегай после всяческих громких скандалов и трагедий, все равно все рано или поздно становится явным, все равно все вновь выплывает на поверхность, и все равно тебя будут помнить виновником истории. Вот за что я обожаю всемирную сеть, – Антон хмыкнул, – как ни прячься, все выйдет наружу, и человек получит то, что заслужил.

– Но ведь все это неправда! – в исступлении вскричал Рауль. – Все, что там пишут обо мне, – неправда! Я не убивал его… это не убийство…

– Успокойся. Да пойми ты уже, ничего не скрыть.

– Но я ничего и не скрываю! Я всего лишь пытался уйти от клеветы… от необоснованных нападок… людей, которые лично не знали меня! Мне приходили такие сообщения… в минуты моей самой острой скорби…

– Ой, все. Это, видимо, еще долго может продолжаться. – Антон поморщился, нервно махнул рукой и откинулся на рюкзак, моментально потеряв всякий интерес к разговору. Рауль, ища хоть толику поддержки, беспомощно повернулся к Герману. Тот, пришибленный услышанным, не в силах переварить всю полученную столь неожиданно и в таком большом объеме тяжелую информацию, походил в эти мгновения на застывшую восковую фигуру.

– Но ты, ты мне веришь? Ты мне веришь? – умоляюще спрашивал Рауль, заглядывая Герману в глаза. Тот не сразу сумел перевести на гида опустошенный взор; сделав это, еще некоторое время он молчал.

– Я не знаю, – бесцветным голосом вымолвил, наконец, Герман. – Ты так красочно рассказывал о Маттерхорне вечером первого дня… говорил что-то вроде того, что кто-то из вас сохранил трезвость мышления, иначе неизвестно, чем ваше восхождение могло бы кончиться… Получается… все это была сознательная ложь?

– А что я еще мог сказать? – в отчаянии воскликнул Рауль. – Знаешь, сколько людей спрашивает меня о Маттерхорне? Я просил руководство удалить эту гору из списка моих достижений на сайте, тем более что достижения и не было, но они не слушают – говорят, она делает мое резюме внушительнее, а это им необходимо для того, чтобы протолкнуть вперед проект с коммерческими восхождениями…

Гид продолжал умоляюще смотреть на Германа. Но видя, что тот молчит, он заерзал на коленях и, придвинувшись чуть ближе, проникновенным голосом вымолвил:

– Ты же должен понимать, что я не виноват? Правда ведь только одна, помнишь? Как бы все кругом ее ни перевирали…

Герман болезненно прикрыл глаза. Да, выслушав сказанное, вдумавшись в него, он был склонен полагать, что гид действительно был всего-навсего жертвой обстоятельств, и винить его в убийстве было просто нелепо. Однако, пребывая в эти мгновения в самом настоящем состоянии шока, Герман не мог с ходу разобраться, правильно ли было то, что он чувствовал, или же нет. Да и насколько, в конце концов, было правдиво все сказанное? Из него вырвалось:

– Я хочу тебе верить, Рауль. Но я больше не могу верить тебе полностью. Ты сам убил во мне веру в тебя.

Рауль ошеломленно раскрыл и закрыл рот.

– Из-за этой сухой отговорки, которую мне приходится говорить своим клиентам? Из-за того, что мне пришлось сочинить эту историю, чтобы помочь компании и защитить вместе с тем себя?! – разочарованно вскричал гид. – Герман, неужели…

– Нет, Рауль, я не об этом.

– Но о чем тогда? Что я сделал?..

– Как – что? А я? А он? А правила, которым ты следуешь во что бы то ни стало, но которыми сегодня пренебрег? А опасность, которой ты подвергаешь людей, не поставив в известность ровным счетом никого? – сбивчиво посыпались из него вопросы. Он и сам не знал, как умудрился столь резко перескочить на заполнявшую до этого разговора большую часть его мыслей тему, и пришлось немного подождать, прежде чем усиленно соображавший гид переключится на нее.

– Но разве я мог отказаться? – прошептал Рауль наконец. – Такой шанс выпадает так редко… вероятность того, что что-то пойдет не так, настолько мала… а я бы построил школу… – Герман вновь прикрыл глаза и покачал головой. Рауль умоляюще добавил: – Ты же сам говорил… что все мы немного лицемеры…

– Да, говорил. Я и сам, к моему величайшему сожалению, таким бываю. Это нелестный факт, упоминание которого должно заставить лучше вдуматься в соответствие поступков словам, Рауль; но уж никак не оправдание, позволяющее расслабиться и вести себя подобным образом, сколько душе угодно.

Склонив голову, Рауль скорбно вымолвил:

– Это все ради Яна…

– Ради всего святого, при чем здесь он? – взорвался вдруг Герман. – Его ведь больше нет, Рауль!

– Мы ведь хотели построить эту школу вместе… это была его мечта. И чем скорее я ее построю… тем скорее смогу простить себя.

«Так вот оно что…» – промелькнуло в голове у Германа. Эти слова Рауля столько в себе содержали, что его мысли принялись набегать одна за другую. Не зная, за какую из них ухватиться, он выпалил:

– Так ты не для него это делаешь. А для себя. Ты думаешь, что сможешь простить себя, если претворишь мечту Яна в жизнь? Рауль, я хорошо узнал тебя за последние несколько дней, особенно в эти минуты; и потому скажу, что из-за того, каким путем ты получил возможность начать постройку этой школы, ты никогда себя не простишь.

Рауль ни с того ни с сего всхлипнул и поспешно утер глаза рукой. Герман понял, что говорит совершенно не те вещи. Он тут же почувствовал необходимость извиниться или просто как-то уверить гида в том, что в глубине души – это вдруг стало как никогда очевидно – он все-таки был на его стороне, что он верит и сочувствует ему… Но язык будто онемел. Он открыл было рот и вдохнул побольше воздуха, все еще не зная, что именно сказать, но склонивший голову так низко, что лица его не было видно, гид вдруг забормотал:

– Так просто, сказал господин Катов… Это не просто, это далеко не просто! Нигде, никогда не обрести мне спокойствия… А я просто хотел жить! Жить, не думая об этом кошмаре, об этой трагедии. Жить, не вспоминая этих гнусных, нелепых обвинений… Просто быть самим собой! Почему же это невозможно? Почему все это до сих пор преследует, убивает меня?..

Герман вновь открыл было рот, но Рауль внезапно выпрямился и, обведя помещение внутри палатки невидящими покрасневшими глазами, тихо, устало, будто говоря с самим собой, произнес:

– Начинайте готовиться ко сну. Я… еще прогуляюсь.