– Рауль! Подожди, – окликнул его Герман, догоняя. – Вовсе не так?

Гид уже взялся за ручку ведшей в дом деревянной двери и, еще не открывая ее, обронил, не глядя на друга:

– Ты знаешь, что происходит сейчас на высших точках планеты? Не только на Эвересте.

– Смотря что именно ты имеешь в виду… – ответил слегка сбитый с толку Герман.

– Коммерческие восхождения, – глубокомысленно произнес Рауль.

Только после этого он отворил, наконец, входную дверь и зашел в небольшую квадратную прихожую гостевого домика. Герман проследовал внутрь за гидом и закрыл за собой дверь. Рауль медлил; в тускло освещавшемся пространстве он встал вполоборота к другу и продолжил:

– Высшую точку мира отделяет от совершенно любого человека всего лишь несколько десятков тысяч долларов. Да, для высшей точки планеты, – Рауль медленно выговорил последние три слова, подчеркивая их важность, – несколько тысяч долларов – это «всего лишь». Подлинные альпинисты, чтобы покорить этот восьмитысячник, восходят на тысячу других гор, они тренируются годами, отрабатывают навыки… Они жизнь кладут на это, – с ноткой отчаяния в голосе сказал он. – Однако поднявшись, наконец, на Эверест, они оказываются в компании обычных туристов, легким движением руки заплативших за то, к чему настоящие альпинисты идут годами. Вот так просто! Мне кажется, стоя там, наверху, эти туристы не имеют права радоваться или восхищаться – ни видом, ни своим восхождением, ни тем самым фактом, что они находятся на точке, выше которой Земля породить не сумела. Это право должно быть закреплено только за теми, кто своим долгим и упорным трудом смог этого достичь, и не распространяться на случайно решивших испытать себя в горах людей, кого привели за собой наверх шерпы и бывалые альпинисты.

В ответ на эту тираду в голове Германа мгновенно возникло множество возражений, главным образом связанных с тем, что коммерческие восхождения, кажется, были придуманы самими альпинистами, которым на собственные, более амбициозные, восхождения надо было как-то зарабатывать; Рауль ведь сам говорил, что для этого вида деятельности требуются немалые средства? Где их логичнее всего было бы взять человеку, всю жизнь положившему на алтарь неприступных вершин? Но что Германа озадачило больше всего, так это то, что в словах гида он почувствовал укол в свою сторону. Это заставило его осторожно произнести:

– Рауль, но… Ты ведь тоже занимаешься коммерческими восхождениями. Здесь, на О-дё-Лям.

– Это другое. Сейчас это другое. Ты прекрасно знаешь, что забраться на О-дё-Лям я предлагаю далеко не каждому, – возразил тот, снимая куртку. Будто прочитав мысли Германа, гид добавил немного медленнее прежнего: – К тем, кого я поднимаю на нее, мои слова не относятся, не переживай. Ты прекрасно знаешь, что наш случай особый.

Расстегивая свой пуховик, Герман озадаченно протянул:

– И все же. Ты не думал, что ваша компания может захотеть сделать из этого полноценное направление своего бизнеса?

Гид помолчал, после чего заговорил несколько медленнее прежнего.

– Конечно же, я думал об этом. Я думал об этом еще до того, как они действительно решились начать разрабатывать это направление. – Он прищурился. – Очевидно, что какая-то стабильность в жизни – вещь преходящая. Прекрасная благожелательная мысль, идея, в зачатке имеющая своей целью лишь помогать другим, вдохновляя на преодоление себя, может сильно изменить свою природу. Я лишь хотел устраивать восхождения некоторым определенным людям, единицам, которым, как я чувствовал, это было необходимо – как, например, тебе. Но руководство действительно захотело сделать из этого аттракцион. Конечно, ведь это столько прибыли может принести! Прибыль компании – но не мне. Притом, что они, вероятно, полагают, что я соглашусь, предав свой изначальный замысел, начать водить на О-дё-Лям кого попало из тех, кто отвалит им кругленькую сумму. Своими руками помогать – вернее, способствовать тому, чтобы эти священные места затаптывались ногами бездумно ищущих новых ощущений обывателей… Впрочем, небольшая прибыль ведь и у меня бы была, если бы восхождения стали более частыми… Может, и был бы смысл согласиться… – Рауль с сомнением помолчал, пока Герман сочувственно смотрел на него, после чего с вновь отчетливо прозвучавшей ноткой отчаяния заключил: – Знаешь, я так часто делаю выбор в пользу чего-то возвышенного, в пользу идеи, в пользу своих принципов, пренебрегая столь необходимыми мне деньгами… что в последнее время я уже начал сомневаться, есть ли во всем этом смысл. Конечно, есть, – тут же сердито одернул он сам себя. – Хотя… Не знаю, я запутался. – Рауль нахмурился. – И все же я думаю… Как только «Фогт Алпайн» закончит анализ и подготовку и перейдет к активным действиям, к организации масштабных коммерческих восхождений на О-дё-Лям – все эти мои слова, Герман, должны остаться между нами, – то я тут же покину эту компанию. К сожалению, на данный момент альтернатив у меня, конечно, нет, – мрачно прибавил он.

На этом гид дернул ручку. Дверь отворилась и пропустила внутрь как его, так и успевшего повесить свою куртку на крючок Германа, слегка растерянного из-за того, какой оборот принял разговор. В уже давно натопленном помещении Герману стало немного душно, так что он безотчетно расстегнул флисовую куртку. Рауль обменялся парой фраз со вставшим при виде его Минсу, после чего помощник устремился на улицу – Герман и забыл, что там, с противоположной от той, где он с Раулем изучал гору, стороны дома все это время продолжал гореть костер. Рауль тем временем прошел к скамейке, возле которой по-прежнему были разложены вещи Германа, и остановился. Группа Катова по большей части не обратила никакого внимания на их появление – лишь Антон, сидевший скорее ближе к камину, чем к начальнику, коллеге и Уолкотту, с любопытством покосился на гида, который, будучи уже вновь погруженным в тяжелые мысли, негромко продолжил, обращаясь к Герману:

– Понимаешь, это все неправильно, нечестно. Но я не могу противиться такой вот реальности, где из каждой светлой идеи люди стремятся сделать бизнес… Либо ты – один из них, либо неудачник, упустивший подходящий момент, так? – Герман хотел было возразить, однако Рауль, резко отвернувшись, прошел чуть дальше вдоль ряда скамеек, к скоплению рюкзаков в соседнем от группы Катова углу. Гид отстегнул от своего рюкзака туристический коврик и расположился на нем, оставив свободное место для еще одного человека. После этого он выжидательно посмотрел на Германа. Недолго колебавшись, тот подошел и сел рядом.

Некоторое время длилось молчание; Герман посматривал на друга, не зная, что сказать. Одолеваемый в глубине души переживаниями насчет завтрашнего утра, в которое должно было начаться столь долгожданное и вместе с тем устрашавшее его восхождение, он, как ни пытался, не мог полностью вникнуть в переживания друга. Он даже ощутил легкую досаду из-за того, что они должны обсуждать такие посторонние темы в то самое время, когда он едва сохранял спокойствие в преддверии следующего дня. Ему то и дело казалось, что они должны были обсудить что-то еще… Тишину нарушил голос гида:

– И все, что там, на Эвересте, напоминает мне об этой реальности. Я потому заговорил о нем, что деревня по ту сторону О-дё-Лям вскоре может пасть жертвой подобных меркантильных амбиций, которым были свидетелями некоторые мои знакомые, добравшиеся до Эвереста. Сам я всего того, что там происходит, разумеется, не видел. Но я знаю, что, если увижу, я вконец разочаруюсь. Поэтому на Эверест я и не хочу. Забраться на него – какое это теперь достижение? Какое, когда того же самого может достичь практически любой человек, способный заплатить деньги?

– Ты какой-то неправильный альпинист, – прозвучал вдруг голос Антона над самым ухом Германа.

Резко повернув голову на звук, тот понял к большому неудовольствию, что блондин, неслышно обойдя его со спины, подобрался к своему, стоявшему тут же, в скоплении других, рюкзаку. Возвышавшийся над Германом и Раулем Антон успел достать оттуда и развернуть один из энергетических батончиков, и в это мгновение он отхватил от него немалый кусок. Пожевывая и сверля глазами гида, он насмешливо продолжил:

– Я их вообще не понимаю, этих альпинистов; но я знаю одно: это такие люди, которые любой ценой хотят покорить любую вершину, которая им только подвернется. Разве не так? Так что мне, кстати, непонятно, почему ты отрекаешься от некоторых своих достижений. Было – значит, было, зачем скрывать. – С этими словами Антон снова откусил от батончика.

– Что вы имеете в виду? – завороженно взглянув на него снизу вверх, спросил Рауль. Продолжая жевать, Антон лениво потянулся так, что при этом у него что-то хрустнуло, после чего сел возле обоих мужчин прямо на пол. Он проделал это с таким заинтересованным и в то же самое время снисходительным видом, будто готовился поучаствовать в какой-то игре, где победа была ему гарантирована. Антон скрестил ноги, после чего слегка склонился в сторону гида и загадочным голосом произнес:

– Ты покорил Маттерхорн.

Это был не вопрос – это было пышущее уверенностью утверждение. Рауль отозвался:

– Я был на Маттерхорне, это так. Но я не покорил…

– Вот зачем ты это делаешь? Вчера мозги всем пудрил, сегодня продолжаешь. Я, знаешь ли, многое успел за тот вечер, когда у нас еще была связь. В том числе – списаться с твоей компанией, где мне сразу же подтвердили, что ты добрался до вершины. – Дожевав, Антон усмехнулся. – Они же не могли соврать, чтобы выставить тебя большим профессионалом, чем ты есть на самом деле, не так ли? Или могли? Ваша компания вообще все проверки проходит, а?

«Вот деятельная сволочь», – только и смог подумать Герман. Смотревший Антону прямо в глаза Рауль слегка прищурился, однако он сохранял на своем лице непоколебимую серьезность, перестав даже на время моргать.

– Вам так и ответили, «добрался до вершины»?

– Да, и что это было нечто грандиозное. Что, скажешь, не было такого?

– Видите ли… То восхождение… То действительно должна была быть акция, акция по привлечению инвесторов. Но цели не были достигнуты, поскольку до вершины я так и не добрался, – спокойно пояснил гид.

– Вот как. – Сверливший его взглядом Антон усмехнулся.

– В моей компании об этом знают; поэтому, повторяю, это просто какое-то недоразумение. Возможно, вы говорили с недавно начавшим работать сотрудником или же… Я обязательно разберусь с этим.

– Ну-ну. Понятно. Однако интересно получается… Инвесторы… – Антон отправил остаток энергетического батончика в рот. – Вроде бы горы и деньги, по-твоему, вещи совершенно несовместимые? – Он подмигнул.

– Когда как, – тихо ответил Рауль. Тогда Антон многозначительно ухмыльнулся, продолжая буравить его при этом взглядом, после чего встал и, комкая обертку в руке, вновь отошел к своему рюкзаку.

Легкая непоследовательность в рассуждениях Рауля бросилась Герману в глаза так же, как и Антону. Однако помня, как гид только что, в прихожей, обмолвился о том, что запутался, Герман не стал придавать этому значения. Он вернулся мыслями к тому моменту, когда Антон их перебил: ведь Рауль затронул тему, насчет которой у него некоторое время назад уже сформировалось вполне определенное мнение. Немного поразмыслив, он все-таки решился его озвучить:

– Знаешь… Я бы тоже не поднялся на Эверест. Даже если бы я мог, даже если бы я был, как ты, профессиональным альпинистом, я бы все равно не отправился его покорять. Но по другой причине.

– По какой же? – отстраненно спросил Рауль, глядя куда-то прямо перед собой.

– Из-за Долины смерти, – тут же пояснил Герман. – Так она, кажется, называется? Зона, расположенная на такой высоте, где человеческий организм уже не способен долго функционировать и где многие восходители по этой причине нашли свою погибель.

Гид кивнул.

– Понимаю тебя. Даже мне становится немного тревожно, когда я думаю о том, какая опасность подстерегает восходителей перед самой вершиной…

– Нет, не в этом дело.

Рауль посмотрел на друга, выдав свое удивление лишь слегка приподнятой бровью.

– А в чем же?

– Все эти несчастные, замерзшие и оставшиеся навеки на Эвересте… Многих из них ведь наверняка можно было еще спасти. Но я читал, что некоторые восходители, слыша, как к ним взывали о помощи, просто проходили мимо…

Рауль покачал головой.

– Мы говорим о высоте более восьми тысяч метров над уровнем моря. Я тоже обо всем этом читал, и вот что я тебе скажу: о помощи там, как правило, начинают просить тогда, когда становится слишком поздно. У тех, кто пал жертвой Эвереста, к тому времени уже был либо отек легких, либо отек головного мозга, либо сильнейшее обморожение… Таких людей, уже едва ли способных передвигаться самостоятельно, спасти практически невозможно.

– Но можно было бы хотя бы попытаться, – с жаром возразил Герман. – Я понимаю, почему ты сейчас так говоришь, почему ты рассуждаешь так – потому что тебе самому хотелось бы верить в это. Верить в то, что не вполне конкретные люди решили, жить человеку или нет – а что так распорядилась судьба. Это удобное заблуждение: оно позволяет не чувствовать свою жестокость. И вот, на высоте более восьми тысяч метров, люди проходят мимо, мысля таким образом… Я читал даже о каком-то случае, когда у одного умиравшего попыталась взять интервью – интервью! – группа журналистов-восходителей, после чего вместо того, чтобы хотя бы попробовать помочь этому несчастному – или несчастной, не помню точно, – бросили его или ее на погибель… Ты только вдумайся в степень такой бесчеловечности. – Герман нервно заерзал. – Ей нет оправдания. В месте, где она так очевидна, где другие считают, что такое поведение нормально, я не смог бы находиться – вот самая главная причина, по которой я никогда не отправлюсь покорять Эверест. Нет, я переживаю не за себя; я не хочу видеть по пути тех, кого никто не попытался спасти и которые своим безмолвным присутствием будут напоминать мне о том, до чего безжалостными, бессердечными могут быть люди…

– Ты упускаешь из виду одну важную деталь, Герман, – назидательным тоном прервал его Рауль. – На той высоте, где на Эвересте начинается Зона смерти, все восходители, за исключением разве что пары-тройки бывалых профессионалов, используют кислородные баллоны, от которых напрямую зависит их собственная жизнь. Количество этого кислорода строго рассчитано на время восхождения; любое отклонение от плана, от графика грозит обернуться трагедией. Каждая минута на вес золота. Поэтому даже если заметить в тяжелых условиях восьмитысячной высоты, с ее разреженным воздухом и низким давлением, что какой-то посторонний взывает к тебе о помощи… Приходится выбирать. Либо его жизнь, либо твоя.

– Нет, Рауль, – возразил Герман, – вовсе нет. Конечно же, я знаю о кислородных баллонах. И даже принимая во внимание условия, которые они диктуют, все равно можно попытаться спасти человека и самому при этом остаться в целости, если…

– Если?

– Если отклониться от маршрута. Если сойти с него, отказаться от своей цели. Отказаться от цели покорить вершину, чтобы сохранить чью-то жизнь.

Рауль печально улыбнулся другу, так, как будто перед ним был наивный ребенок, которому необходимо было пояснить, что настоящая жизнь немного отличается от описанной в добрых волшебных сказках.

– Те люди, которые забираются столь высоко, что достигают Зоны смерти… Поверь, они движимы лишь целью добраться до самой высокой точки планеты, и почти ничего вокруг себя не замечают.

– Но, – в исступлении Герман слегка подался вперед, – но кому это в конечном счете надо? Кому это надо, когда вокруг умирают люди?

– К счастью, это происходит не так уж часто.

– И все же происходит. С этим может столкнуться абсолютно любой человек, рискнувший подняться на Эверест. Любому может встретиться кто-то на краю гибели, любой может встать перед дилеммой – попытаться помочь ему или же непременно продолжить свой путь к вершине, обрекая тем самым человека на смерть. И ведь порой люди на Эвересте сознательно делают выбор в пользу последнего… Но… Как они могут жить дальше, зная, что из-за своей никому не нужной цели они, возможно, подписали смертный приговор кому-то, кого еще можно было спасти? Как могут они кичиться тем, что покорили Эверест, если это свершение в конце концов попросту служит доказательством их чудовищного эгоизма?

Некоторое время Рауль будто бы находился в ступоре – он не шевелился; но вновь задвигавшись настолько же внезапно, насколько замер, он заметил:

– Ты сам сейчас сказал – свершение. Людям важно не побывать на Эвересте, а покорить его; покорить его – это действительно самый настоящий подвиг. Такой подвиг, который затмевает в глазах восходителей все остальное.

Герман нахмурился.

– Подвиг… Подвиг сводится на нет, если он дается ценой человеческой жизни. В этой ситуации подвиг совершает только тот, кто решает помочь умирающим на Эвересте, забыв о своей цели, о своем эго. Когда есть возможность ценой своей цели помочь другому, ничего не получая при этом взамен… Вот – настоящий героизм. А настоящие герои – те, кто способен проявить себя самоотверженным в нужный момент.

– Но ты ведь знаешь, что люди платят бешеные деньги за эти восхождения, – помолчав, сказал Рауль. – Отказываться от своей цели слишком дорого. Они платят за то, чтобы добраться до вершины, и считают, что за уплаченное должны получить сполна.

Обернувшись через плечо, Герман бросил беглый взгляд на Антона, который по-прежнему стоял возле своего рюкзака. Он неспешно доедал только что очищенное от кожуры яблоко, неизвестно куда подевав отходы, и, как выяснилось, с усмешкой слушал их разговор. Вновь посмотрев на друга, Герман негромко, но все же с легким возмущением в голосе, воскликнул:

– Как можно вообще думать о деньгах, когда речь идет о человеческой жизни? Как можно пренебрегать таким? Никакие деньги не могут оправдать кого-то, кто бросает другого на смерть, не попытавшись сделать хоть что-то.

Рауль довольно холодно возразил:

– Однако разве ты не знаешь, что порой в горах спасение другого человека попросту не представляется возможным? Даже в тех случаях, когда есть искреннее желание помочь. Я уже не только об Эвересте говорю, но и в целом… Да, это жестоко, но это факт. – Он вздохнул, пару раз кашлянул, после чего, слегка нахмурившись, продолжил: – Не знаю, в курсе ли ты, но даже спасатели не за каждый случай берутся. Иногда помочь кому-то – значит лишь приблизить собственную кончину. В первую очередь, как ни крути, необходимо подумать о себе. Необходимо трезво оценить обстановку, прежде чем кидаться на выручку, иначе вместо, скажем, одной жертвы может быть две или больше… Ммм… К примеру, если буря. Не всегда есть возможность проводить спасательную операцию в условиях непогоды. А тем, кто не является профессиональным спасателем, бурю так вообще следует переждать и только потом приниматься за поиски пострадавших – иначе… Впрочем, это я уже озвучил.

– Да, то, как следует вести себя таким, как я, в случае непогоды, я изучил, – подавленно вымолвил Герман. – Укрыться в безопасном месте и ждать…

В уголке, где сидели Герман и Рауль, ненадолго повисла тишина. Первым ее вновь нарушил гид. Слегка запрокинув голову и глядя куда-то под потолок, он обхватил колени руками и задумчиво сказал:

– Я очень много читал об Эвересте и всегда осознавал, какие трагедии случаются в Зоне смерти. Но мне было больно об этом думать или рассуждать; поэтому я старался не думать и не рассуждать. А сейчас ты будто бы вскрыл мою наболевшую рану. – Он покачал головой. – Может, в глубине души, несмотря на все свои взгляды на коммерческие восхождения, которыми Эверест кишит, я все-таки хотел подняться на него. Все-таки самая высокая точка планеты, этого не отнять… Но после твоих слов…

Внезапно гида перебил Антон.

– А я считаю, хочешь – иди, и не слушай никого. – Рауль повернул к нему слегка удивленное лицо – поглощенный тяжелым разговором, он, как и Герман, время от времени забывал о присутствии блондина за своей спиной. – А не хочешь – не ходи. Главное – не мешай другим. Не можешь вынести этого зрелища – значит, слабак, тряпка. На такие вершины поднимаются те, кто лучше других, и там они проходят… как это… Естественный отбор. Не выжил – значит, не прошел, вот и все.

Герман строго взглянул на Антона, покончившего к этому моменту со своим яблоком, снизу вверх.

– Я честно не понимаю, как у вас только язык поворачивается столь беспечно, я бы даже сказал – презрительно рассуждать об этом. Естественный отбор? Это понятие неприменимо в условиях, где исключительно человеческое решение определяет, будет кто-то другой жить или нет…

Пока Герман говорил это, Антон неспешно обошел его, заставив повернуть вслед за собой голову, и вновь уселся рядом на пол.

– Все гораздо проще, – тут же заявил он. – Если не готов бросить товарища на погибель, то альпинизм – не твое. Верно я говорю? – Антон бойко отчеканил это с мерзкой усмешкой и посмотрел на Рауля. Гид побледнел; как и Герман, которого эти слова тоже задели чрезвычайно сильно.

– Да как вы можете такое говорить! – возмутился он.

– Во-первых, каждый может говорить то, что хочет…

Герман на миг зажмурился и изможденно почесал переносицу.

– Я не очень хочу продолжать этот разговор.

– …а во-вторых – это так безвкусно, когда кто-то на полном серьезе пытается доказать, что их волнует жизнь совершенно незнакомых людей. Каждый день кто-нибудь дает дуба. Какая разница, кто это будет – главное, чтобы не ты сам, вот и все. Себя спасать надо любой ценой, бросать балласт безоговорочно – как в горах, так и по жизни, – и чихать на остальных.

Герман был потрясен. Он обратил на Антона полные изумления глаза. У него не было никакого желания вступать в новую дискуссию с человеком, который утром этого дня уже успел предложить ему заткнуться; однако слова так и лезли сами собой.

– Безвкусно! Балласт! Я не могу поверить, что из всех тех выражений, которые можно было бы применить в данной ситуации, вы выбираете эти, – ошеломленно выпалил он, ужаснувшийся не столько этим словам, сколько общему смыслу, вложенному в реплику Антона.

Тот с безразличием пожал плечами.

– А что тут еще скажешь? Не один, так другой обязательно окочурится. Всех спасти все равно нереально. Так зачем вообще заморачиваться?

– Как раз затем, чтобы спасти хоть кого-то!..

В ответ на это Антон рассмеялся; он принялся даже покачивать при этом головой, будто слова Германа и впрямь развеселили его не на шутку. Отсмеявшись, он резко посерьезнел так, что выражение его лица приобрело угрожающий оттенок, и сказал:

– Твое человеколюбие тебя когда-нибудь погубит.

– А ваш эгоизм вас спасет?

Воцарилась пауза. Двое смотрели друг другу в глаза пристально, воинственно; в этих взглядах безмолвно отражалось все их противостояние. Герман вдруг вспомнил, что лишь вчера Антон обвинял его в совершенно противоположном – в человеконенавистничестве. Сразу же вслед за этим он вновь заговорил:

– Вы думаете, что, если закрыть глаза на всех вокруг и позаботиться только о себе, ваше блаженное невежество спасет вас от лишних проблем, не правда ли? Но это не так. Закрывая глаза на чужие проблемы, тем более если их виновник – вы сами, вы только накапливаете их. Рано или поздно они выльются во что-нибудь негативное, что-нибудь такое, что серьезно отразится на вас самих. Это закон равновесия. Да, далеко не всегда в ответ на добро получаешь добро; но уж если ты равнодушен или, хуже того, творишь откровенное зло – то непременно готовься к тому же по отношению к себе.

На этом угроза исчезла с лица Антона. Он снова надел свою фирменную кривую усмешку.

– Это все глупости. По той простой причине – и я говорю тебе, как нормальный, а не одухотворенный бредом наподобие твоего, человек, – что только о себе и есть смысл думать. Лишь так можно преуспеть. Об этом, между прочим, говорили такие уже при жизни ставшие, как по мне, легендарными личности, как…

Пока оппонент перечислял своих авторитетов, Герман прикрыл глаза. Ему никак не удастся достучаться до Антона – теперь он видел это особенно отчетливо. Но еще эти его слова заставили его с болью осознать, что Антон – лишь кроха на вершине айсберга. Помимо него, должно быть, есть столько людей, которые мыслят и действуют подобным образом или сходятся с ним во мнении хотя бы в отдельных вопросах…

Когда Герман вновь открыл глаза и взглянул на Антона, тот цинично продолжал:

– Смотрю вот на тебя и понять не могу, как современный человек может быть настолько оторван от реальности. Добро непременно побеждает зло? – Он фыркнул. – Людям ничего не нужно, кроме денег, потому что только деньгами они могут обеспечить себе свое благополучие. Так что, чтобы их получить, все средства хороши. – Он пожал плечами. – А кто в выигрыше, тот и прав.

– Судить людей по себе – бессмысленно и глупо, – возразил Герман. – Большинство проблем в любом обществе рождается в тех случаях, когда для удобства всех пытаются стричь под один гребень, упорядочивать, классифицировать. Вот и вы сейчас говорите так, будто все без исключения разделяют вашу точку зрения. Но, к счастью, далеко не для каждого ваши ценности являются их ценностями. Все люди разные. Вы вчера, кажется, посчитали, что своими словами я стремлюсь ограничить других? Но разве вы не делаете того же самого? Только вот если я и говорил о каких-то определенных ограничениях, то потому лишь, что с их помощью люди могли бы, по-хорошему, научиться различать добро и зло, анализировать происходящее вокруг и начать стремиться к взаимному уважению. А вы попросту навязываете всем одинаковые ценности. Причем какие! Материальные! Но знайте: деньги кончаются – а позор остается…

– Бла-бла-бла, – изрек Антон в ответ. – И это мне говорит человек, который ради того, чтобы потешить свое тщеславие, аж на гору полезть удумал.

Эта фраза заставила Германа вспыхнуть.

– Тщеславие? – он сверкнул глазами. – Да если бы вы только знали… При чем здесь вообще, по-вашему, тщеславие?

– Ну как же, – хмыкнул Антон. – Тащиться куда-то наверх с тяжеленным рюкзаком, карабкаться, выбиваться из сил… Все это – никому не нужная жертва, которая просто позволит потом хвастать перед другими, мол, вот, я залез на гору, а чего добился ты. Достали такие выскочки.

– Такие – да, – продолжал взирать на него изо всех сил сдерживавший свое раздражение Герман, – но я решился на восхождение не для этого.

– А для чего же еще?!

– Представьте себе, причины одного и того же поступка у разных людей могут быть совершенно различны, – ответил он, уже с трудом контролируя подлинные эмоции. – И ни одна из этих причин не обязана быть похожей на ту единственную неблаговидную, которую вы уже успели вбить себе в голову. А моя цель… – Герман осекся – последние слова вырвались у него случайно.

– Ну давай, – усмехнулся Антон, – давай, расскажи мне, что там у тебя за цель? С чего это ты так рвешься наверх? Расскажи, расскажи!

– Рассказать? – вспылил Герман, резко наклоняясь ближе к собеседнику.

– Расскажи! Уж больно интересно! – подзадоривал его Антон.

– А я расскажу, – с вызовом бросил Герман. – Знайте, что я поднимаюсь в гору главным образом для того, чтобы завершить этим свою борьбу с акрофобией.

– С чем?!

– С боязнью высоты.

На миг на лице Антона отразилось изумление. Он замолк; и только спустя ощутимый, пронизанный тишиной отрезок времени прыснул.

– Ты серьезно? – сказав это, Антон открыто захохотал. – Вот умора! Нет, ты и вправду конченый!

Антон так и покатывался со смеху, пока Герман в высшей степени досады успел несколько раз упрекнуть себя в том, что столь опрометчиво раскрыл тайну, в которую были посвящены только самые близкие ему, не считая Рауля, люди; даже Ален, с которым он прошел всю магистратуру, об этом не знал, хотя наверняка догадывался. Герман силился прикинуть, не примется ли теперь Антон унижать его за наличие подобной фобии. Это было бы совсем нелепо, но этого, как Герману казалось в тот момент, от него вполне можно было бы ожидать… На всякий случай он даже вознамерился было сказать «в этом нет ничего постыдного», но Антон, отсмеявшись так, что из левого глаза у него выкатилась крупная слеза, смахнул ее с лица и весело, хоть и не без презрения, сказал:

– Я бы в жизни не решился на подобный идиотизм, тем более – ха! – тем более если бы боялся высоты. Это просто трата собственных нервов и времени. Боишься высоты – так не лезь на нее!

– Я вижу, что дальнейший разговор не имеет смысла, – сурово вымолвил Герман. – Но вы же должны понимать, что преодоление себя – это неотъемлемая часть становления личности. Только переступая через свои страхи и выходя из зоны комфорта, человек становится самим собой…

Он запнулся, поскольку Антон небрежно отмахнулся.

– Ааа, как мне все это надоело! – воскликнул Герман, дав, наконец, волю своему негодованию. Он резко встал и почему-то хлопнул ладонью по брусчатой стене. Кто-то из группы Катова по неизвестной причине издал смешок в это же мгновение – не из-за его ли реакции? Нет, там продолжалась какая-то давно шедшая беседа, и Катов в эти мгновения вальяжно, но с убеждением говорил Сергею с Уолкоттом:

– Ну и что, что это она меня застукала. Не ее собачье дело – я так считаю. А она скандал закатила, развод, половина совместно нажитого… – Он поморщился. – Ага, сейчас, разбежалась. Если она ни с чем пришла ко мне жить на все готовенькое, пусть знает свое место. И по-другому быть никак не может. Я ей это еще перед свадьбой сказал, но тогда она была на все согласна, хитрая тварь…

– Все они такие, – сухо заметил Уолкотт по-английски.

– Знаете, откуда я ее вытащил? На свою голову… Нет, все, больше никогда не женюсь, довольно с меня. И тебе не советую. – Он бросил на Сергея взгляд исподлобья.

Герман во все это, впрочем, не вслушивался. Безотчетно вернувшийся к своим разложенным на скамье и возле нее вещам, он схватил первое, что попалось под руку, – это оказалось сложенным спальным мешком. Он посмотрел на него так, будто впервые увидел, но, тут же придя в себя, отнес его к крайнему окну возле скопления рюкзаков, занимая таким образом место у стены напротив входа. Рауль, вид которого уже некоторое время был на удивление отсутствующим, тоже встал с пола, оставив Антона в одиночестве. Гид последовал примеру Германа: вытащив из рюкзака спальный мешок, он сделал пару шагов и положил его неподалеку от застывшего на месте, уперев руки в бока, друга. Еще некоторое время продолжавший сидеть Антон поглядывал на обоих с усмешкой, которая становилась все хитрее и хитрее, после чего неспешно поднялся и направился к углу, где сидели его начальник, коллега и Уолкотт.

– Чего вы там опять расшумелись? – небрежно поинтересовался Катов.

– О, вам это понравится…

После этих отчетливо прозвучавших слов только обрывки каких-то бессвязных фраз начали доноситься до ушей Германа, но, будучи занятым собственными мыслями, он почти не обращал на них внимания, хоть временами и посматривал на возбужденно совещавшуюся группку. В какой-то момент Катов громко хмыкнул и изрек:

– Дурацкое предложение, Антон. И ты слишком многого хочешь.

– Но так ведь и вы, в свою очередь, можете придумать все что угодно, Максим, – убеждал его тот, севший между Сергеем и Уолкоттом. – Подумайте.

Некоторое время Катов размышлял с выражением явной заинтересованности на лице, после чего лукаво бросил:

– Черт с ним, давай. Твои условия я услышал, теперь, стало быть, слушай мои…

С хитрой усмешкой Катов принялся что-то вкрадчиво, настойчиво предлагать Антону. Вначале в ответ на это тот зажато пожал плечами; он недоумевал и был с чем-то несогласен – все это отражалось на его лице.

– Нет, подождите, это даже как-то странно… – пробормотал было он. Однако Катов, подозрительно прищурившись и не переставая при этом загадочно улыбаться, тихо сказал что-то такое, в ответ на что Антон резко задрал подбородок и что-то вызывающе изрек. Все это выглядело так, будто он принимал какой-то вызов. Катов заинтригованно склонил голову набок и что-то добавил; тогда Антон часто-часто закивал, соглашаясь. Катов хищно рассмеялся, протянул ладонь вперед, Антон ответил на его рукопожатие, а посмеивавшийся на протяжении всего этого времени Сергей тут же сообразил его разбить. Уолкотт громко потребовал пояснений насчет того, что только что произошло, и Катов зашептался с ним.

Но мысли хмурившегося Германа были вдалеке от всего этого. Сделав глубокий вдох и выдох, но обращаясь на деле к стоявшему рядом гиду, он сказал:

– Есть кое-что, над чем я долго размышлял, Рауль. И вот к какому выводу сейчас пришел: надо быть добрым невзирая ни на что. Жизнь только одна, и только в наших руках решение, прожить ее с добротой и радостью или же после первого негатива сдаться и обозлиться на всех, доживать свой век, мстя по пути другим за свои обиды, которые человек под конец даже вспомнить толком не может. Надо помнить, что сдается только тот, кто слаб. Лишь по-настоящему сильный человек может пройти через бурю и остаться добрым, чутким и сострадательным к другим.

– Да, – тихо, заторможенно ответил Рауль.

Повернув к нему свое лицо, Герман понял, что друг был поглощен чем-то своим и совсем не слушал его. Действительно: гид украдкой посматривал на Антона тяжелым, задумчивым взглядом, в котором читались настороженность и скепсис, и теребил при этом рукав своей слегка выцветшей бордовой флисовой куртки.

– Только подожди. Сначала я хочу проверить настрой. А то вдруг ты пришел ко мне с такой идеей потому, что все и так к этому шло, – будто откуда-то издалека донесся до Германа ехидный голос Катова.

Герман и этому не придал особого значения – он поймал себя на мысли, что, кажется, привык за последние сутки абстрагироваться от разговоров всей его группы. Герман еще раз взглянул на Рауля, после чего отошел к своим рюкзакам с намерением, наконец, собрать оба. Он счел разумным дать гиду немного личного пространства – похоже, смекнул он, что тот еще не до конца свыкся с тем, с каким неоднозначным человеком столкнула их судьба в этом походе, и именно сейчас ему потребовалось переварить все накопленные впечатления… Однако не успел Герман склониться над своими вещами, как вдруг услышал за спиной громкий, властный голос самого Катова:

– Эй! Ммм… Герман, так, кажется? Герман!

Герман слегка повернул голову на звук. Катов продолжал сидеть на прежнем месте в окружении своей группы. Рука его была приподнята над головой; когда он встретился с Германом глазами, то небрежно махнул ею пару раз, подзывая к себе.

– Если подойдете, мне не придется кричать на весь дом, – тут же прибавил Катов, неотрывно глядя на него. Герман разогнул спину, но продолжал еще стоять на месте. Тогда Катов насмешливо переглянулся с Антоном, едва заметно хмыкнул и, возвращая свой спокойный, цепкий взор на него, изрек:

– Нужна ваша помощь.

Вновь нахмурившийся Герман медлил, не зная, чего ожидать, но в конце концов все-таки сделал несколько шагов в направлении группы Катова, в полном составе повернувшей к нему свои лица. Не подходя вплотную, он остановился.

– Примчался на помощь. Я же говорил, – объявил Антон так тихо, что услышать это можно было лишь с трудом. Но Герман услышал. Оглядев сидевших и не увидев никаких очевидных проблем, он вновь устремил свой взор на Катова и более строгим, нежели обычно, голосом, произнес:

– Я вас слушаю.

– Что-то нас всех жажда замучила, да и согреться бы не помешало… Надо бы чайник поставить, – сказал Катов, продолжая буравить его взглядом. Взиравший на него в свою очередь с легким недоумением Герман пожал плечами.

– Надо так надо, – сказал он. «Я-то тут при чем?» – пронеслось в голове.

– Ну так поди поставь, а, – устало сказал Катов, слегка прикрыв веки.

– Что? – ошеломленно переспросил Герман. Катов продолжал выжидательно смотреть на него, окончательно сбитого с толку. Герман на время лишился дара речи; несколько мгновений он даже не мог сообразить, что спросить, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию. В конце концов он вновь пожал плечами и поинтересовался: – Почему вы вдруг решили обратиться с этим ко мне, а не к Раулю?

Катов открыл было рот, чтобы что-то ответить, но его опередил глядевший куда-то поверх головы начальника Антон:

– Я бы такому, как этот Рауль, вообще не доверял.

– А что такое? – оживился Сергей. Антон небрежно хмыкнул, не замечая, с каким недовольным прищуром взглянул на него Катов.

– Так, ничего. Да ты посмотри на него…

Сказав это, сам Антон почему-то уставился на Германа. Тот же, как и Сергей, обернулся, но что-то сообщавший в эти мгновения по рации Рауль выглядел, по его мнению, как обычно. Он разве что был слегка удручен… «Но какого руководителя похода подобная динамика в подотчетной группе может оставить равнодушным», – подумалось Герману.

– Ну да, действительно… – заключил тем временем слегка прищурившийся Сергей.

Не желая более вникать в происходящее в кругу группы Катова, казавшееся попросту абсурдным, Герман решил на этом удалиться. Он сделал было шаг назад, чтобы возыметь больше пространства для разворота, но взглянувший на него слегка удивленно Катов тут же осведомился:

– Эй, ты куда? Мы еще не закончили.

– Мне кажется, что больше нам обсуждать нечего, – со всем возможным спокойствием отозвался Герман.

– Ах, раз так… Как будет готово, принеси его сюда.

– Кого?

– Чайник, разумеется.

– Послушайте, – слегка возмутился Герман, тем не менее все еще сохраняя самообладание, – разбирайтесь с чайником сами. Вам надо, вы и ставьте.

– Надо же, как некультурно, – с напускной обидой протянул Катов. – Не ожидал я такого от тебя, не ожидал.

А этот человек резко перешел с ним с «вы» на «ты», подумал вдруг Герман; так резко, что он даже не заметил, когда именно.

– Вы, вероятно, что-то путаете, – осторожно сказал он. – Я вам не разносчик… Странно, что вы углядели меня в каком-то подобном качестве.

– Но как же. Твоя услужливость говорит сама за себя.

– Услужливость?

– Ну да.

– И когда же я ее, по-вашему, проявлял?

– Да хоть сегодня среди дня, – невозмутимо ответил Катов. При этом он посмотрел в затылок повернутого лицом к Герману Сергею.

– Ах. – Герман пару раз кивнул, сообразив, о каком конкретном случае идет речь, и едва не поморщился, прежде чем снова заговорить: – То была не услужливость, а результат понимания, что в трудный момент необходимо помочь тому, кто в этом нуждается. То, что я делал все эти дни; то, что на ваш взгляд, возможно, сходило за услужливость, я делал от души. Я делал это, потому что знал: так – правильно. Поэтому такого отношения я к себе не заслужил.

– Какого – такого? – простодушно поинтересовался Катов, всматриваясь при этом в Германа напористым, немигающим взором. Осознавая, что тот прекрасно понимал, что он имел в виду, Герман тем не менее вздохнул и сухо пояснил:

– Такого, когда, обратив внимание на мою сердобольность, кто-то начинает строить на нее планы. Но, видите ли, я умею постоять за себя. Только грустно становится при мысли о том, что я явно не первый человек, чьей добротой вы пытаетесь столь нагло и открыто воспользоваться, и мне искренне жаль всех тех, кого, сыграв на их лучших чувствах, вам все-таки удалось обвести вокруг пальца, а то и полностью подчинить.

Катов, похоже, был задет этими словами, поскольку, хотя внешне виду не подал, весьма едко заметил:

– Странно слышать это от такого, как ты.

– От такого, как я?

– Ты ведь из того сорта людей, которые, даже не куря, всегда носят с собой зажигалку, чтобы при случае зажечь сигарету другим. – Катов хмыкнул. – Не так ли?

Герман уставился себе под ноги и усмехнулся. Эта вроде бы безобидная фраза таила в себе намек, что вся его искренность – фальшивая, что он помогает людям из хитрости, корысти, заранее все просчитав. Но не это вызвало в нем очередной прилив негативных эмоций. В глубине души он вознегодовал потому, что Катов озвучил неизвестно по какой причине сделанный им вывод как нечто само собой разумеющееся и только потом соизволил небрежно уточнить, правда ли это. С человеком, строящим диалог таким образом, говорить было не о чем – теперь Герман это точно понимал.

Глубокий вздох помог ему прийти в себя. После этого он вновь поднял глаза на Катова и как можно более спокойно сказал:

– Вы меня совсем не знаете. А значит, ваши суждения едва ли имеют какое-то отношение к истине.

Но Катов уже, казалось, потерял к нему на этом всякий интерес. Он лишь пожал плечами и тут же что-то весело шепнул Сергею на отвлеченную тему. Тогда Герман круто развернулся и направился прочь, подальше от всей этой группы, в сторону склонившегося над своим рюкзаком Рауля, хмуро поглядывавшего при этом на группу Катова.

– Ну что? – донесся до него шепот Антона.

– Сойдет, – не постеснялся более громко ответить Катов. – Я даже сомневаюсь, что у тебя есть шанс.

– Это мы еще посмотрим…

Отголоски этих фраз пробудили в Германе такое ощущение, будто ему необходимо было начать от чего-то обороняться; от чего именно – он даже предположить не мог. Вздохнув, он присел на скамейку и тут же заметил, что на такой же скамейке у стены, посередине которой находился камин, сидел Минсу – каким-то образом Герман упустил из виду момент, когда тот вернулся. Помощник гида не мог дословно понимать, что происходило вокруг, но настороженно следил за происходящим и время от времени бросал на Германа сочувственные взоры. Немного погодя Минсу что-то извлек из своего рюкзака, встал со скамейки и, подойдя, протянул находившемуся в некоем оцепенении Герману какой-то снек с карамелизованными орехами, после чего сел на прежнее место. Хоть есть совершенно не хотелось, путник машинально раскрыл упаковку и буквально в мгновение ока уничтожил всю небольшую пачку. Только после этого он сообразил, что произошло и, сумев поймать взгляд Минсу, поблагодарил его по-французски одними губами. Тот только слегка улыбнулся и пожал плечами в ответ.

Сразу же после этого Герман почувствовал на себе неотрывный взор подготавливавшего неподалеку свой рюкзак гида; почему-то это обстоятельство заставило его, лишь отчасти успокоившегося, снова занервничать, и он впился пальцами в край скамьи. Рауль же не замедлил направиться в его сторону и присесть рядом. Помолчав, он вполне уверенно, хоть и тихо, произнес по-французски:

– Господин Катов – авторитетный человек. Ты ведь должен понимать, что свои слова и действия он тщательно взвешивает.

Герман промолчал.

– Поэтому мне кажется, что он повел себя сейчас так с тобой по вполне определенной причине.

– Да? – обескураженно выдавил из себя Герман.

– Думаю, если бы ты сказал ему, кто ты… Он бы по-другому к тебе отнесся.

– Кто я? – Герман слегка поморщился. – В смысле, в чем заключается моя работа и чего я добился на этом поприще?

– Да, как-то так. Он ведь думает, что ты простой человек, в то время как ты – глава стартапа. Ты ведь глава стартапа, так? Да, пускай один из его подчиненных не понял всю важность твоего дела, но господин Катов, я уверен…

– Я не хочу, Рауль, – мгновенно ощетинившись, отрезал Герман. – Я хочу, чтобы меня в первую очередь уважали как человека. Любой человек достоин уважения. Просто потому, что это… человек, личность, со своим внутренним миром, чувствами, мечтами и переживаниями. Разве я не прав? Если уважать других только за их достижения… Это лишь усиливает пропасть между людьми, в том месте, где должен быть протянут прочнейший мост. К тому же этот Катов – кто он такой, чтобы я добивался его расположения? – возмутился Герман. – Почему это я должен его добиваться? Потому что у него самого есть какие-то достижения, за которые кто-то другой его почему-то зауважал? Но ведь если вдуматься, то что он из себя представляет? Чего он добился? Одной из высших должностей в весьма сомнительной компании? Ты что-нибудь знаешь об этой его компании? – Герман повернул лицо к другу. – Она разводит людей, Рауль. И я это говорю не оттого, что начитался отзывов в интернете, и не оттого, что просто построил какие-то догадки на основании поведения некоторых ее руководителей, – нет, весь поход я продолжаю слышать подтверждения этому от них же самих, хочу я того или нет. И потому настоящего, подлинного уважения к себе этот Катов вызывать не может. Да, он сделал на своем поприще деньги; но пора, наконец, людям осознать, что формула «богат – значит, достойный человек» неверна. Деньги весьма часто накапливаются путем, который едва ли можно назвать достойным.

– Ты только что сказал, что уважения заслуживают все, – сухо заметил Рауль. – Сейчас говоришь, что господин Катов уважения не заслуживает.

– Изначально уважения достойны все, – отозвался Герман. – Но можно перестать уважать человека, если своими поступками он доказывает свою недостойность. Даже не можно, а нужно. Потому что продолжать с уважением относиться к кому-то после того, как он не ответил тем же, – это не просто какое-то глупое раболепие, это еще и самое настоящее неуважение к самому себе.

– Твои суждения порой слишком жесткие. Боюсь, как бы это однажды не вышло тебе боком, – покачав головой, промолвил Рауль. Герман повернул к гиду лицо и взглянул на него с обеспокоенностью. Какая-то нить, соединявшая их друг с другом через хрупкую, основанную на одном общем деле, дружбу, кажется, натянулась. Это насторожило Германа, и потому он счел своим долгом пояснить:

– Я лишь имел в виду, что… Изначально мы не можем знать, что перед нами за личность. Не проявив уважения к достойному по своей сути человеку, не дав ему шанса, можно совершить непростительную ошибку. Только если кто-то уже впоследствии разочаровывает, не оправдывает выказанного уважения – вот тогда можно что-то предпринять…

– Что-то можно предпринять, говоришь? Когда такие люди уже вцепятся в данный им шанс? Что, например?

– Пока не знаю. Как-то надо найти подход…

Рауль цокнул языком. После этого он склонил голову набок и с легкой брезгливостью вымолвил, глядя на друга:

– Герман, все эти рассуждения без дела абсолютно пусты… «можно, надо, необходимо»… Скажи, как знаток подобного: хоть один социальный вопрос был решен после того, как какой-то человек просто сам с собой или в небольшой компании о нем порассуждал? Изменить что-то могут только действия, а мы с тобой третий день впустую размусоливаем одну и ту же, по сути, тему.

Рауль был непривычно нервным. Герман, не ожидавший от него реакции, полностью противоположной поддержке, сник и вместе с тем растерялся.

– Так я ведь действую… хейтеры… – робко произнес было он.

– Нет, это другое. – Рауль, в противоположность ему, говорил довольно жестко. – Фактически в своем проекте ты просто прикрываешь им рот. Но по своей сути, в своей жизни вне сети, они остаются собой. Люди злы не в интернете, Герман. А в головах. Ты сам как-то сказал что-то подобное.

Герман был настолько удивлен тому, как заговорил с ним Рауль, что почувствовал слабость. Гид же повернул к нему корпус настолько, насколько это было возможно, и, глядя в упор, досадливо и вместе с тем строго продолжил:

– Ты много рассуждаешь, Герман, и звучат твои рассуждения логично… Но к жизни они едва ли применимы. Да, твои задумки – светлые, но они в корне расходятся с человеческой природой. Хорошо, если к тебе кто-то прислушается; но чтобы к тебе прислушалось такое количество людей, которое сможет что-то грамотно изменить в привычном суровом укладе жизни, во взаимодействии между людьми, – этому не бывать никогда. Я и раньше говорил, что это нечто неосуществимое, утопия… Рассуждать об этом можно бесконечно, но изменить – невозможно. Что же касается некоторых конкретных твоих рассуждений…

Прости, но раз уж я затронул эту тему, выскажусь. У меня было время подумать в течение дня, и знаешь… Знаешь, я вообще не согласен с тем, что истина, как ты вчера объявил, всегда только одна. Ты говорил это, как математик, привыкший к тому, что в уравнении существует только одно решение… Но мир, в котором каждый из нас живет, не так однозначен, как точная наука, в которой ты специалист. В нем много нюансов, исключений, для каждого – свои… Да, чтобы приблизиться к истине, нужно очень много думать; но считать, что то, до чего ты в конце концов додумался, единственно верно – неправильно. Неправильно, потому что ты приходишь к самым очевидным на твой взгляд выводам, но на самом деле они очевидны только для тебя. Они напрямую связаны с тем, что ты за человек, какой у тебя жизненный опыт и уклад, какой характер. Ты все говоришь, что люди разные… Однако в вопросе поиска истины ты сам относишься к ним так, будто они непременно такие же, как и ты, – раз они, по-твоему, должны мыслить точно так же, как и ты. Подумай об этом. Все гораздо сложнее, чем ты, как человек образованный, с высоким доходом, можешь это себе представить. У тебя все есть, и потому ты можешь многое порицать. Но другим твоя жизнь кажется заоблачной; не у всех есть такие возможности, позволяющие отвлечься от насущных проблем и начать рассуждать о высоком. И в этом плане тоже ничего не изменится; всегда кому-то будет хорошо, кому-то – хуже, кто-то будет вести себя уважительно, а кто-то – невоспитанно.

Абсолюта, к которому ты так стремишься, достичь нереально. Хейтеров, которыми ты занимаешься, приструнить, пожалуй, и можно, – но их не искоренить. Всегда найдется человек, который возненавидит другого. Имеешь ты знания на этот счет или нет – не они в конечном итоге решают, как тебе чувствовать. Да, если ты готов поступиться собственными интересами ради справедливости – это, пожалуй, и делает тебя хорошим человеком; но это вовсе не значит, что другие люди на это способны или что их можно к этому принудить. И что касается знаний… Ты считаешь, что они необходимы для того, чтобы жить истинно правильной жизнью. Однако… Ты можешь знать все на свете, и все равно окажешься бессильным перед теми или иными обстоятельствами.

На этом Рауль резко встал, оставив огорошенного, недоумевающего, огорченного и почему-то почувствовавшего себя даже виноватым Германа в одиночестве. Гид проследовал к скамейке под окном возле камина, на которой расположился Минсу, и сел рядом.

– Отбой через полчаса, – измученным голосом промолвил он оттуда, обращаясь ко всем присутствовавшим в помещении.

– Полчаса. Ускоряйся, – сказал кому-то Катов.

Герман некоторое время сидел в оцепенении и лишь смотрел на покинувшего его гида беспомощным взглядом.

Рауль говорил так, будто объявлял о какой-то своей, личной, капитуляции перед тем, как устроен мир. Чувствовалось его бескрайнее разочарование, но Герману показалось, что оно все же больше касалось каких-то внутренних переживаний, нежели тех размышлений, которыми он делился с ним на протяжении всех этих дней. Хотя даже если и так… Неужели ему и вправду было о чем задуматься? Неужели он что-то упускал из виду?

Эта мысль натолкнула Германа на другую, пугавшую его гораздо больше, поскольку она напрямую касалась Palladian и ее целесообразности. Она ставила под сомнение все решения и действия на протяжении последней пары лет. А все ли правильно он просчитал? Будет ли от этой программы и в самом деле практическая польза? Ведь бывает, что цветок, не распустившись, гибнет – но не оттого, что его недостаточно оберегают. А оттого, что сама почва непригодна для его выживания… Герман всегда старался зрить в корень проблем; но не ошибся ли он со своим проектом? Не слишком ли поверхностно копнул в причины и следствия в свое время? Разве имеет смысл его решение в киберпространстве, когда реальный мир был, есть и будет полон людей, подобных Антону, Катову и прочим?..

Пока Герман пытался разобраться с потоком собственных мыслей, шум в углу, где находилась группа Катова, усилился. Как оказалось, Антон вдруг принялся довольно громко сыпать какими-то насмешливыми рассуждениями. Как ни крути, они достигали и ушей Германа, чем вовсе не радовали, поскольку Антон высмеивал в них людей, страдающих теми или иными формами фобий. Германа это удивило; он почувствовал, что эти слова, веселившие группу Катова, на самом деле предназначались ему лично. Подозрения подтвердились, когда он заметил, что Антон то и дело посматривал на него, будто следил за реакцией. Хоть услышанное его и задевало, он был еще слишком поглощен результатом разговора с Раулем, чтобы думать о чем-то еще. Наброски собственных размышлений насчет Palladian его ужаснули, поэтому он решил отложить работу над ними до более подходящего момента. Вместо этого Герман сконцентрировался на мыслях о друге.

«Он явно не в духе из-за всего происходящего в походе… Я все же отчасти виноват в том, какие взаимоотношения сложились в группе. А сейчас эта подавленность, вероятно, наложилась на его усталость, вот он и сорвался на меня… Уверен, завтра все будет как прежде», – попытался успокоить себя Герман. Посмотрев на гида, он увидел, что тот изможденно поднес руку к голове, так, будто она у него болела, и проглотил какую-то протянутую Минсу таблетку. Поймав взгляд Германа, слегка удрученный помощник будто понял, какие мысли одолевали его, и одними лишь губами, как это совсем недавно проделал сам Герман, прошептал два стандартных французских слова – ça va, одновременно с чем постарался успокаивающе кивнуть.

Герман поймал себя на мысли, что при виде Минсу его всегда в целом охватывало чувство спокойствия, даже какого-то умиротворения. За одно это он уже был ему благодарен. Чем больше Герман узнавал помощника гида, тем больше казался он ему человеком, на которого можно полностью положиться. Немного пришедший в себя от этих соображений, Герман тут же захотел подойти к обоим и справиться о самочувствии Рауля, но не успел он ничего предпринять, как угол, в котором восседала группа Катова, взорвался смехом – Антон, по-видимому, сказал что-то особо уморительное и теперь во все глаза пялился на него. Это Герману совершенно не понравилось; он лишь порадовался, что не слышал сказанного. Герман хотел было вновь отвернуться, но Антон, поймав его взгляд, вдруг подзывающе взмахнул рукой – точно так же, как это некоторое время назад сделал Катов.

– Эй!

Герман сощурился, пристально глядя на источник звука, но больше никак не отреагировал.

– Чай не попили, так обидно. Я так понимаю, просить тебя развлечь нас танцами тоже смысла нет? – ни с того ни с сего с хитрой усмешкой поинтересовался Антон.

– Что? – не веря тому, что слышит, тихо переспросил Герман. По спине пробежал неприятный холодок.

– Ну или хотя бы анекдот какой расскажи. А то нам скучно как-то стало.

– Вы со мной вообще говорите?

– А, ну да, конечно… ты же такой зануда, наверняка не знаешь никаких анекдотов.

– У вас ко мне какие-то конкретные претензии? Что это за внезапные нападки? – сурово воскликнул Герман, тут же ему в голову пришло понимание: «Он же просто меня провоцирует. Да, это обычная провокация. Но зачем? Ради чего?»

Еще не понимавший, как именно обстояло дело, Герман смекнул, что единственный способ выйти из этой ситуации с наименьшими потерями – это притвориться, что он ничего не слышит. Он опустил голову, пытаясь соотнести чувства со своим решением, пока Антон продолжал сыпать имевшими неясную конечную цель уколами, заставлявшими некоторых членов группы Катова цинично посмеиваться.

– Да, ботаник – это тяжелый диагноз, – ехидно произнес он.

Герман в ответ на это молча пересел поближе к своим вещам и решительно принялся, наконец, укладывать ненужные ему до возвращения с горы предметы в большой экспедиционный рюкзак.

– Ты посмотри! Мало того что он спорит со всеми нами без конца, так он еще и обидчивый! – Антон развеселился, показывая рукой на Германа. К искренней неприязни последнего, в этот раз кто-то из группы Катова рассмеялся особенно мерзко. – Правильно, покопайся в своем рюкзаке. Давайте посмотрим, что у него там. Как думаете? Кубик Рубика? Кроссворд? Чем еще ботаники увлекаются? А-а… он, наоборот, все обратно складывает. Но держу пари, на дне у него экземпляр той макулатуры, которую Илларионов Сергею подарил. «Мысли» какие-то, да? А что поделать, разных людей возбуждают разные вещи…

Стиснувший зубы, уставший от обилия беспочвенной критики в последние дни Герман готов был поклясться, что, если вдруг Антон перейдет на оскорбления ниже пояса, он уже не сдержится; тем пуще старался убедить себя в том, что все эти слова не стоит воспринимать всерьез, да и вообще – слушать. Тогда он принялся считать про себя, концентрируясь на каждой очередной цифре. Одновременно с этим Герман взглянул на Рауля – со страдальческим, отрешенным выражением лица тот уставился в потолок, прислонив затылок к стене. Зато сидевший рядом с ним Минсу настороженно следил за происходящим. Антон тем временем не сдавался. Все его слова задевали и злили Германа, счет про себя не помог; он сам не заметил, как в какой-то момент замер и вместо того, чтобы продолжать собирать вещи, принялся просто лихорадочно их осматривать снова и снова, стараясь выкинуть из своей головы назойливый голос обидчика.

Антон бросил вдруг, что слышал о том, что у Германа есть девушка, и тут же заметил, что эта история кажется ему выдумкой. Следом же за этим он задался вопросом, бывал ли у Германа вообще опыт общения с противоположным полом. Тот продолжал держаться изо всех сил. Как же он ненавидел Антона в этот момент! Как бы ему хотелось просто подойти и заставить его ответить за свои слова! Но именно этого ведь тот почему-то и добивался, не так ли? К тому же Герман не любил доводить конфликты до драк. Продолжая молчать, он старался дышать ровно и ничем не выдавать своего раздражения, однако получалось у него с трудом. Герман заглянул в рюкзак и безотчетно принялся копаться в нем, не понимая толком, что ему попадалось; лишь спустя некоторое время он опомнился и, наткнувшись глазами на продолжавшую лежать рядом на скамейке карту, решил еще раз проверить всю свою экипировку, а также в который раз изучить маршрут горы – просто чтобы чем-то занять мозг, переключить внимание. Энергии у Антона к этому моменту несколько поубавилось, отметил Герман. Он изо всех сил старался отвлечься, всматриваясь в карту; и в конце концов ему начало это удаваться.

– Эй! Язык проглотил? Он что, не хочет больше с нами общаться? – в последних попытках чего-то добиться со смехом бросил Антон, после чего, ища поддержки, повернулся к сидевшей рядом тройке. – Ему надоела наша компания? – Кто-то из его окружения хмыкнул. – Эй, как там тебя! Давай выпьем и забудем прежние обиды! – заключил он, противно посмеиваясь.

Герман держался. Убедив себя в том, что надо расслабиться, он, к собственному удивлению, действительно начал расслабляться. «Завтра утром они все уедут… надо только потерпеть до отбоя и пережить утро…» – напомнил он себе, и эта мысль успокоила его еще больше. Свернув карту, он взглянул на Минсу и уже полностью прикрывшего глаза Рауля, и в тот же миг на Германа снизошло озарение: ему следовало бы записать все те мысли, которые рождались у него после взаимодействия с группой Катова и Антоном в частности, после разговоров с Раулем. И тогда, вернувшись домой, он уже сможет трезвым взглядом оценить, утопия ли все или нет, и насколько правильные поступки он уже успел в свое время осуществить… Герман достал блокнот и с внезапно пробудившимся в нем энтузиазмом принялся писать.

– Эй, ты! Ты что, реально обиделся? Иди сюда, давай поговорим! – продолжал восклицать в его сторону Антон. Однако Герман, обдумывавший фразы, которые хотел оставить на бумаге, уже практически не слышал его сходящих на нет реплик. Последним аккордом явственно отчаявшегося обидчика, который Герман краем уха все-таки зацепил, было ворчливое и недовольное: – Я понял, почему твой проект посвящен хейтерам. Сам не можешь критику нормально воспринимать, вот и решил заткнуть рот всем.

«Его ведь не переубедишь, верно?» – промелькнула тоскливая мысль в голове окончательно успокоившегося Германа.