Все утро Антон буравил Германа злобным взглядом, которому тот старался не придавать особого значения. Когда завтрак был окончен и группа потихоньку принялась за сборы, Антон, проходя мимо Германа, больно пихнул его острым локтем в спину.

– Упс, – тут же процедил он, подразумевая, что это произошло случайно. Однако и Герман, и бывший этому свидетелем Рауль сразу же поняли, что это было далеко не так. Озлобленный тычком в спину Герман подошел к своему рюкзаку и присел возле него на давно расстеленный туристический коврик. Заталкивая уже сложенный спальный мешок внутрь, он искоса взглянул на Антона, суетившегося в эти мгновения со своими не желавшими помещаться во взгроможденный на стол рюкзак вещами. И что теперь? Только этот невнятный вопрос и успел пронестись в голове Германа к тому моменту, как к нему подошел Рауль. Все утро гид, непривычно немногословный и будто чем-то озадаченный, казался Герману даже немного рассеянным; поэтому, резко вскинувший на него глаза, он первым же делом задал по-русски уже некоторое время волновавший его вопрос:

– Ты точно нормально себя чувствуешь? Этот кашель ночью… Ты, случайно, не приболел?

– Просто сон тяжелый приснился. Так бывает. – Рауль с безразличием повел плечами, давая понять, что это даже обсуждать не стоило. Гид выдержал небольшую паузу, пристально всматриваясь в лицо друга, и заметил по-французски:

– Он не случайно это сделал.

– Да, я знаю.

– Герман… – Рауль помялся, после чего сел рядом с ним на корточки. – Тебе эта мысль, возможно, не понравится… но вам надо поговорить.

– Поговорить? – Герман отнял руки от уже практически полностью собранного рюкзака. – О чем?

– О вчерашнем.

Герман хмуро покачал головой.

– Я устал, Рауль. Каждое взаимодействие с ним будто отнимает у меня частицу жизненных сил… я никогда не знаю, как и на какое слово он способен отреагировать. Да и что теперь можно сказать? Я не хочу случайно усугубить и так уже довольно сложную ситуацию. Есть надежда, что если я просто буду избегать его и всю остальную часть группы Катова на протяжении дня, то все обойдется. Осталось ведь совсем немного – потерпеть до завтрашнего утра…

– Возможно, решение ничего не предпринимать кажется тебе сейчас правильным, – вкрадчиво произнес Рауль, – но мой опыт подсказывает мне, что пассивная агрессия порой бывает хуже открытой вражды. Если она вдруг обнаруживается внутри группы, то это ни к чему хорошему привести не может. Поэтому я и подумал…

Герман тяжело вздохнул, продолжая хмуриться. Конфликты разрешаются только путем переговоров – это он осознавал прекрасно. Однако он никак не мог заставить себя первым ринуться в очередной бой во время столь многообещающего затишья; кроме того, он действительно не знал, что сказать Антону, чтобы хоть как-то свести раздражение на нет, еще и в то время как сам чувствовал себя сердитым из-за его утренней выходки. Пока Герман пребывал в этих размышлениях, Рауль смотрел на друга проникновенным взглядом, в котором отражалось его подлинное переживание за то, как складывается ситуация в подотчетной ему походной группе.

– Если бы я мог решить эту проблему сам, я бы и слова тебе не сказал, – попробовал настаивать гид. – Но то, что происходит, касается лишь вас двоих. Для меня главное – это мир и спокойствие. Нет, не так – не для меня одного, а для всех нас. Без мира и спокойствия даже один-единственный день похода может пройти очень тяжело. Сам говоришь – никогда не знаешь, что он может выкинуть. Ведь с утра он уже успел кое-что предпринять, не так ли?

Герману оставалось только согласиться.

– Самое неприятное, Рауль, это то, что меня не отпускает ощущение, будто я сам загнал себя в эту ситуацию. Себя и… всех.

Рауль закусил на мгновение губу, после чего опустился рядом с другом на его коврик и, опершись о слегка согнутые колени, сказал:

– Вот поэтому я и считаю, что теперь только ты и сможешь вывести нас из нее. Именно поэтому тебе и следовало бы поговорить с ним.

– Едва ли из этого будет какой-то толк, – с сомнением вымолвил Герман. – Помириться мы с ним уж точно не сможем. Что я вообще могу ему сказать?

– Скажи… скажи, что вчера ситуация вышла из-под контроля… и чтобы не спровоцировать ее ухудшения, вам обоим следовало бы постараться не обращать друг на друга внимания… Что-то вроде того.

– С одной стороны, все это как-то странно, – протянул Герман, обдумывая слова Рауля. – С другой – как по мне, в нынешних обстоятельствах звучит вполне логично. Но вот он… Как отреагирует он? – Герман бросил на Антона прищуренный взгляд. – У него абсолютно непредсказуемая реакция на все, что ему говорят… Единственное, что я могу предугадать, – это то, что меня непременно окунут в негатив, едва я открою рот. – Герман покачал головой. – Так он поступал еще задолго до вчерашнего вечера. Не стоит ожидать, что после произошедшего он станет любезнее; скорее даже наоборот, и я уже успел прочувствовать это на себе.

– Так уж он привык вести себя, – примирительно вымолвил Рауль. – И, на его взгляд, в этом нет никакой проблемы. Я ведь тоже слышал его вчерашние рассуждения… Очевидно, что то, что для нас неприемлемо, для него действительно является вполне нормальным. Может, он и прав… По-своему, – неуверенно произнес Рауль и, взглянув на друга, заключил: – У него своя правда, Герман.

Тот искоса посмотрел на гида.

– Возможно, ты скажешь, что я придираюсь к семантике… Но «своей правды» быть не может. «Своя» может быть лишь точка зрения на происходящее; и да, таких точек может быть бесчисленное множество. Кто-то считает, что Земля круглая, кто-то – что плоская, а кто-то – что мы живем внутри полого шара. Но в случае, когда дело не касается чего-то столь субъективного, как предпочтения в еде, взгляды на искусство или увлечения, абсолютная правда только одна. Она подтверждается либо научно, либо путем умственных изысканий и всегда остается за тем, кто обладает наибольшим подтвержденным количеством информации и способностью мыслить критически. Его, – Герман почти незаметно кивнул в сторону Антона, – точка зрения – то, что ты, вероятно, и подразумевал под словом «правда», – сводится к тому, что он живет правильно и ничего менять не обязан. Однако если вдуматься в то, какие неудобства его пренебрежительный образ жизни порой доставляет другим, то любой поймет, что это вовсе не так.

– Может быть, – после недолгой паузы качнул головой Рауль. – Но, Герман… Чтобы обрести такую вот абсолютную, как ты выразился, правду, надо затратить много, очень много усилий. Нужен сознательный и упорный труд. Вот ты вдумался, посвятил время размышлениям на эту тему – и добрался вроде как до истины. Я рад за тебя; но далеко не каждый способен повести себя аналогично. Поэтому то, как видит правду один человек, отличается от того, как видит ее другой.

– Вот почему люди порой не могут понять друг друга, договориться, – задумчиво вымолвил Герман. – Некоторые в поиске истины действительно не заходят далеко. Они не придают значения тому, верна ли информация, с которой им довелось столкнуться; либо им просто лень разбираться в ее источниках, либо у них есть желание, чтобы она была именно такой. Вот они и останавливаются на полпути, найдя сведения, которые попросту соответствуют их вкусу или хотя бы отчасти подтверждают их мнение. Как ты сам говорил – решения строятся из мнений, а мнения имеет каждый человек; и частенько бывает так, что кто-то имеет мнение, не ведая толком, откуда оно берется. Частенько оно черпается из сомнительных, непроверенных источников… Но на его основе человек, не зная реальных фактов, все равно приходит к каким-то выводам. Только какими они могут быть – выводы, сделанные из заблуждений, которые никто не удосужился перепроверить, обдумать?

Вот откуда наши головы заполнены всевозможными предрассудками, стереотипами, фактическими неточностями и ошибочными суждениями. Это не просто неправильно – порой это бывает даже опасно, поскольку может привести к конфликтам, к конфликтам разной степени жестокости… Ведь как, к примеру, мы формируем представление о положении дел в мире? Мы получаем информацию об этом из новостей. Но как мы читаем эти новости? Чаще всего мы верим первому попавшемуся источнику, не так ли? Однако более-менее правдивую картину можно получить, только если просмотреть волнующую тему в нескольких изданиях, с разных точек зрения. Необходимо все проверять, сопоставлять факты, искать источники. Кому-то это может показаться долгим, скучным и презренным процессом – разыскивать источники для того, чтобы точнее определить, что происходит на самом деле, какая информация верна, а какая ошибочна; но я считаю, что по-другому жить неправильно. Строить мнение на непроверенных фактах – вот что презренно. И я убежден, что во имя правды – истинной, неискаженной, абсолютной и первозданной – стоит по-настоящему бороться.

– У большинства людей нет такой привычки – перепроверять факты, – упавшим голосом заметил Рауль. – Почти никто этому не учит, вот они и не чувствуют в этом необходимости. Кроме того, если говорить не о такой сомнительной информации, которая просто курсирует от одного человека к другому во имя поддержания легкой светской беседы, а о такой, в которую кто-то успел свято поверить… Решиться проверять факты в этом случае равносильно добровольному намерению убедиться в том, что ты не прав. Разве хоть кому-нибудь когда-нибудь хотелось бы этого?

«А Рауль-то рассудителен до удивления. Иногда он говорит, как человек, которому на своем веку пришлось пережить что-то поистине тяжелое», – подумалось вдруг Герману.

– Узнать и согласиться с собственной неправотой – вот что благородно, – тут же с убеждением заявил он. – Принимая свою неправоту, человек становится лучше. Разум его просвещается, потому что, осознав, где ошибался, он начинает постигать реальность. К тому же лучше ты один будешь знать, что был неправ, чем это будут знать все те люди, которые по-настоящему разбираются в затронутой тобой теме.

– И все же вряд ли кто-то будет заниматься этим, Герман, – пробормотал Рауль. – Видишь ли, немалую роль здесь играет простота; а на каких-то домыслах, на чувствах и догадках мнение основать куда проще, нежели на фактах. Так что о том, чтобы перепроверять их, нет никакого смысла говорить.

– Домыслы… догадки… – задумчиво повторил Герман, слегка наморщив лоб. – Да, порой люди делают выводы из того, что что-то просто показалось им верным. Слова «мне кажется» никогда не являются ни аргументом, ни доказательством чего-либо; и все же люди спокойно могут основывать свои решения и действия на том, что им что-то «показалось»… Когда-то они опираются на свои чувства и предположения, а когда-то им, возможно, безо всяких на то оснований кажется верным то, что они каким-то путем узнали от других. Так кто-то мог настрочить в интернете или же ляпнуть в их присутствии…

– Общественное мнение, – тихо, удрученно вымолвил гид. – Если окружение, как реальное, так и виртуальное, говорит о чем-то с твердой уверенностью, мы склонны ему доверять. А если это еще и не два, не три, и даже не десять – а сотни, тысячи голосов, уверовавшие вдруг в какую-либо точку зрения… Тогда любая небылица может сойти за самую настоящую – абсолютную – правду.

– Так и есть, Рауль. – Герман взглянул на друга, в очередной раз слегка удивившись его проницательности. – И это большая проблема, поскольку, слепо повинуясь общественному мнению, человек сам себя загоняет в ловушку. Он сам себя лишает свободы, потому что это самое общественное мнение начинает полностью властвовать над ним… Я расскажу тебе об одном психологическом эксперименте, эксперименте Аша… Не слышал о таком? Находящимся в одном помещении испытуемым демонстрировали несколько спичек. Одна из них была короче остальных, и участникам эксперимента требовалось определить какая. Суть была, однако, в том, что на самом деле испытуемый был всего один. Остальные – подговоренные люди. И вот этот испытуемый исправно указывал каждый раз на короткую спичку, в то время как пятеро других, сговорившись заранее, выбирали одну и ту же длинную. И испытуемый начинал сомневаться с каждой новой подборкой спичек. Вдруг он чего-то не понимает? Вдруг это с ним что-то не так? Очевидно, как божий день, что короткая спичка – та, на которую указал он. Но раз все остальные единодушны в выборе иной спички – может, он чего-то не знает? И испытуемый начинал под конец эксперимента выбирать ту спичку, на которую указывали все остальные. Соглашаться с мнением большинства, каким бы оно ни было, – вполне естественно для всех нас; вот что подтвердил данный эксперимент. Однако разобравшийся в этом феномене человек просто так за толпой не пойдет. Отныне он уже будет знать, как и будет знать из прецедентов истории, что толпа права не всегда; что довольно часто она ошибается. Если массы требуют сжечь ведьму, это вовсе не значит, что перед нами и в самом деле ведьма.

Гид вдруг горько и протяжно хмыкнул так, будто издал стон. Однако увлекшийся рассуждением Герман даже не обратил на это внимания; он задумчиво продолжал:

– Но, пожалуй, самое страшное, Рауль… это то, что во имя своего эго люди не стесняются ославить и самую непорочную правду, изменить ее в угоду себе, а то и уничтожить самое воспоминание о ней. И трагедия в том, что с течением времени образы смешиваются и становится сложно отделить настоящее от клеветы, правду ото лжи.

Сразу же после этих слов гид впал в некий транс, глядя в пол и время от времени слегка кивая.

– Даже когда знаешь, что правда другая? – после небольшой паузы спросил он. – Не такая, какой тебе ее преподносят?

– Даже когда знаешь. Ты осознаешь это, но какая она, точно вспомнить уже не можешь. А потом и осознавать перестаешь.

– Стало быть, одна маленькая ложь – и безоговорочной правде уже никогда не восстановить свое честное имя?

– Ее так легко запятнать, Рауль. Правда – это слишком тонкая материя, к которой следовало бы относиться наиболее бережно и которую многие вместо этого пинают ногами ради развлечения или собственной выгоды.

– Я понял. – Гид склонил голову. Настроение его почему-то совсем испортилось, обескураженно отметил про себя Герман. Чтобы хоть как-то подбодрить друга, он решил пересилить свое нежелание и пойти навстречу его просьбе, и потому, вздохнув, ответил:

– Ладно, Рауль… я попробую поговорить с ним. Я просто скажу, что мы друг друга не поняли; так бывает, это нормально. И что, раз наши жизненные позиции настолько различны, лучше бы нам во имя спокойствия в группе свести взаимодействие к минимуму.

– Да… как-то так, – немного подумав, качнул головой Рауль. – Будь дипломатичен.

– На этот раз уж точно…

Герман встал. Он медлил; несколько мгновений наблюдал за Антоном, к этому времени с трудом пытавшимся застегнуть уже заполненный всеми вещами рюкзак. Собравшись, наконец, с мыслями, Герман направился к нему и, не приближаясь вплотную, подчеркнуто вежливо, хоть и сухо, сказал:

– Доброе утро. В свете вчерашних событий я бы хотел кое-что с вами обсудить…

Антон тут же обратил на него недобрый прищуренный взгляд, хищный, как у готового к атаке орла.

– Хочешь принести извинения? – грубо бросил он.

– Нет, – настороженно сказал Герман, в то время как в голове у него пронеслось: «А может, стоило бы?» Но этот его порыв моментально свели на нет следующие же слова Антона:

– Я не буду разговаривать с тобой, ублюдок. Надо же – назвать меня умственно отсталым…

– Я такого не говорил, – с тут же всколыхнувшейся в нем неприязнью отрезал Герман. Антон тряхнул головой и, сдвинувшись с места, отошел к скамейке, на которой лежала его куртка, давая тем самым понять, что не намерен вести дальнейшую беседу.

– Как будто мне самому приятно с тобой разговаривать, – буркнул себе под нос Герман, глядя ему вслед. И все же ему пришлось заставить себя подойти к Антону снова, чтобы попытаться завершить начатое.

– Вы должны понять, – произнес он еще по пути, – что условия похода, в которых мы остаемся, – экстремальные. Конфликтовать здесь нежелательно, но мы, похоже, вряд ли сможем просто забыть о произошедшем и вести себя как ни в чем не бывало…

– Ты прав, ромашка, – язвительно хмыкнул Антон. Стиснув зубы, Герман выдержал невольную паузу, после чего вымолвил:

– У нас с вами есть альтернатива, которая поможет сохранить мир и спокойствие в группе…

– Давай, вали, – с готовностью бросил Антон и даже пару раз брезгливо махнул в сторону Германа. От возмущения и непонимания его брови поползли к переносице:

– В каком смысле – вали?

– Уж не думаешь ли ты, что я откажусь от дальнейшего похода? – фыркнул Антон, упирая руки в бока. – Я за это заплатил, и я получу сполна. А ты делай что хочешь. Можешь чесать обратно прямо отсюда, мне плевать, стояло у тебя в плане лезть на какую-то гору или нет…

– Я вообще не это имел в виду… – возразил было Герман, но собеседник перебил его, заканчивая свою мысль:

– …а можешь просто заткнуться и перестать портить мне настроение.

На этом Антон подхватил со скамейки куртку, развернулся и с гордым видом снова отошел к столу. Герману нечего было добавить. В обуявшем его на мгновение гневе он слегка пнул подвернувшийся под ногу стул, и тот с гулким звуком сдвинулся на несколько сантиметров.

– Все нормально? – спросил мгновенно подскочивший к нему гид.

– Да, – сквозь зубы процедил Герман, не желая вдаваться в подробности.

– Что он сказал?

– Ничего.

Но сообразительный Рауль все понял и покачал головой. Отвернувшийся от него Герман внезапно поймал слегка встревоженный и вместе с тем сочувственный взгляд находившегося на последней стадии тушения камина Минсу.

Менее чем через десять минут группа покинула домик, приютивший ее на ночь, и выдвинулась по направлению к своей последней совместной стоянке. Едва путники повернули на север, обогнув загораживавший собой все, что пролегало в той стороне, холм, как их глазам открылась ледяная голубовато-белая пустыня. Небо было чистое, безоблачное, и просторы освещались восходящим солнцем, искрясь и переливаясь сотнями красок. Кругом по-прежнему были разбросаны обломки скал, но практически не было видно растительности – темные островки леса с трудом угадывались невооруженным глазом лишь вдалеке, у подножия горы О-дё-Лям. Сама она представала во всем своем величии и красе. Отсюда она казалась такой огромной и одновременно такой близкой; однако Герман, которым при первом же взгляде на нее овладел благоговейный трепет, знал, что до долгожданной возвышенности им всем предстояло добираться целые сутки.

В этот день передвигаться на лыжах было особенно тяжело, поскольку поверхность, ко всеобщему разочарованию, оказалась поразительно неровной, вначале сугробистой, затем холмистой. Едва путники немного продвинулись вперед вслед за гидом, как почувствовали себя так, будто оказались в самых настоящих дюнах, по которым приходилось ехать, как по волнам: то вверх, то вниз. Порой, добравшись до очередной нижней точки, больше невозможно было даже наблюдать только что высившуюся впереди гору – не то что горизонт. Поэтому приостановившийся Рауль дождался, пока вся его группа, включая Минсу, подъедет поближе, после чего объявил, что путникам особенно важно придерживаться проложенной им лыжни.

– Я досконально изучил местность и специально прокладываю по ней путь, слегка петляя, – сказал он. – Дело в том, что, если взять правее или левее моих следов, можно угодить в какую-нибудь подстерегающую нас под местами рыхлым снегом яму, а то и вовсе заблудиться, потеряв остальных из виду.

Всякий раз, когда гид притормаживал, старавшемуся не отставать от него Герману тоже приходилось останавливаться. В одну из таких передышек Рауль принялся давать другу пояснения насчет того, что тот наблюдал собственными глазами сейчас, а также рассказывать о том, что он должен был увидеть в скором времени. Так, выходило, что стоянка была расположена на расстоянии около двухсот метров от горы, слегка левее нее, если смотреть на возвышенность с этого конкретного ракурса. Сейчас перед группой явственнее всего вырисовывалась правая часть О-дё-Лям, плавный хребет, по которому, казалось, подъем на вершину не должен был составлять большого труда. Однако гид тут же уточнил, что восхождение по нему невозможно, поскольку, во-первых, хребет слишком тонок, а во-вторых, он практически полностью состоит из снежных карнизов. Потому-то восхождение и совершается по более крутому маршруту, который несмотря на свою крутизну был наиболее безопасным.

– Ни одного несчастного случая за все время восхождений на О-дё-Лям, – не преминул подчеркнуть Рауль. После этого он слегка вытянул шею и бросил взгляд в конец группы сквозь свои лыжные очки – отставшие было Сергей с Антоном, за которыми присматривал Минсу, потихоньку нагоняли остальных. Гид вновь перевел взор на гору и, махнув рукой в том же направлении, в котором смотрел, продолжил: – Вон там, с левой стороны, неподалеку от нашей стоянки – отсюда, конечно, не видно, – проведем завтра тренировку. Походим в кошках, поработаем с ледорубом… Это все хоть и необходимо – без этого я дальше никого не пускаю, – но лишь на всякий случай. Сам понимаешь, восхождение-то пешее. Один только будет участок, где придется карабкаться вниз, и один, где надо будет помогать себе руками, чтобы влезть наверх, но это мы с тобой еще обсудим… А сейчас обрати внимание вот на что, – Рауль указал рукой примерно в центр горы, – видишь, снизу вверх скала сначала идет отвесная, а вот там, на полпути к вершине, она резко переходит в практически параллельное горизонту огромное плато?

– Да, это будто бы большая ступень, – кивнул Герман.

– Там мы и будем ставить палатку. Выйдем не очень рано, но и разбивать бивуак будем засветло, во избежание неожиданностей, – поверхность плато частенько бывает заледенелой.

– Понял, – кивнул Герман. Рауль на этом полностью отвернулся и двинулся вперед, продолжая прокладывать лыжню. Герман поехал за ним.

Устроенный около часа дня привал на обед не занял много времени, и участники походной группы, лишь отчасти успевшие отдохнуть и перевести дух, вскоре уже вновь были в пути. С каждым шагом вершина открывалась взору все четче и четче. Она занимала собой уже чуть ли не всю панораму: вроде бы совсем рядом, справа, начинался обыкновеный, небольшой снежный холмик; однако, всматриваясь в его поначалу скромные извилины, можно было увидеть, как он плавно перерастает в могучую каменную громаду, в возвышенность, растянутую на сотни метров как ввысь, так и вширь. Лишь продолжая долго скользить по ней взглядом можно было добраться до левого бока О-дё-Лям, резко обрывавшегося в отличие от правого, из-за чего вершина казалась сильно смещенной в сторону. Именно в левой части горы находились скалистые, заледенелые, разделенные с ней пропастями утесы, и некоторые из них казались неправдоподобно высокими.

Сделав несколько осторожных шагов вправо, Герман сошел с лыжни, чтобы другие участники могли беспрепятственно двинуться дальше, если настигнут его. Он поглубже вдохнул морозный воздух, после чего задрал голову и залюбовался захватывающим дух видом. Черный массив, практически полностью запеленатый ослепительным снежным покровом так, что даже догадаться о скалистом каркасе белой возвышенности при взгляде на нее было сложно, не поддавался описанию – ибо как можно описать горы? Можно много говорить об их внешнем виде, но то, что по-настоящему придает им лицо и душу, – это эмоции человека, смотрящего на них. Германа обуяли чувства. Он ощущал эйфорию, счастье, смятение, он осознавал в этот момент, насколько он маленький по сравнению с этим многотысячелетним великаном, и отчего-то ком подкатывал к горлу. Он простоял так столько, сколько это было возможно, растягивая драгоценный миг, это таинство первого соприкосновения с непостижимым великолепием; простоял до тех пор, пока не почувствовал, что от бездействия его обхватывавшие лыжные палки пальцы в теплых перчатках начали слегка замерзать. Тогда он сбросил со спины рюкзак, вынул оттуда камеру, сделал пару снимков, и только после этого снова ступил на лыжню.

Как оказалось, Германа уже обошли как Катов, так и Уолкотт с Сергеем, однако далеко никто из них уйти не успел. Он быстро догнал их, порядком выбившихся из сил от монотонной езды с горки на горку и уже с трудом попадавших в полосы, оставленные лыжами Рауля. В конце концов Катову надоело придерживаться утомительной необходимости идти след в след. Он сошел с лыжни, и его примеру сразу же последовали как Уолкотт, так и Сергей. Вся эта тройка принялась самостоятельно, кто как, прокладывать себе путь; Уолкотт настиг Катова и поехал справа от него, а Сергей, судя по всему, намеревался встать от начальника с другой стороны, однако никак не мог его нагнать. Еще не успевший к этому времени оглянуться Рауль и не подозревал о том, что происходило позади него, а внимание Минсу было приковано к Антону, которого он пытался подбадривать. Герману, взглянувшему на руководителя похода и обернувшемуся на его помощника, ничего не оставалось, как крикнуть хаотично двигавшейся впереди него тройке:

– Вернитесь на лыжню! Это может быть опасно!

Катов бросил на него мимолетный взгляд через плечо, презрительно фыркнул и отвернулся, продолжив с грехом пополам пробираться вперед. Не успел Герман испытать недоумение от подобной реакции, уже не очень, впрочем, удивительной для него, как вдруг ехавший прямо перед ним Сергей, все еще пытавшийся догнать начальника, не удержал равновесия и, накренившись вправо, съехал на одной лыже вниз.

– Вот черт! – громко раздалось полуторами метрами ниже. Сразу же после этого Герман различил голос Минсу – он встревоженно докладывал Раулю по рации о проблеме, природа которой была еще не до конца ему ясна. Не успевшие далеко уйти Катов и Уолкотт вернулись к месту происшествия; подъехал туда и Герман. Сергей полулежал на боку, почти наполовину погребенный в снегу, и сыпал отборными нецензурными восклицаниями.

– Сломал что-нибудь? – равнодушным тоном поинтересовался Катов.

– Нормально все, – буркнул тот.

Наконец и Антон добрался до столь нелепо съехавшего с холмика коллеги. Рассмотрев его, он захихикал, после чего со смехом заключил:

– Лошара.

Но Сергей был слишком занят, чтобы как-то отреагировать на это: он никак не мог совладать с застрявшей в снегу лыжей и все еще прицепленной к ней ногой. Внимательно наблюдавший за его усилиями Герман посоветовал отстегнуть ботинок.

– Сам знаю, – сердито ответил Сергей, проделывая услышанное и вытаскивая лыжу из снега. Теперь ему надо было как-то влезть наверх, пока Антон продолжал над ним потешаться, а Катов с Уолкоттом сдержанно ухмылялись, наблюдая за происходящим, как за каким-то представлением. Минсу, подъехавший к столпотворению, осведомился, что произошло. Получив основные сведения от Германа и убедившись в том, что Сергей цел и невредим, он принялся передавать информацию настороженно следившему за происходящим издалека Раулю. Сергей тем временем закинул лыжи наверх, после чего тщетно попытался уцепиться руками за что-то одному ему ведомое в довольно крутом склоне и снова потерял равновесие.

– Давайте руку. – Герман протянул ему свою. Он проделал это без какого-либо энтузиазма – он просто понял, что сам Сергей едва ли сумеет выбраться на поверхность.

– Это ни к чему, – довольно грубо отрезал тот и в очередной раз попытался вскарабкаться наверх самостоятельно. – Черт! – выругался Сергей, путаясь ногами в рыхлом снегу, доходившем ему до колен. Герман, начинавший испытывать легкое раздражение, все же продолжал еще протягивать ему руку помощи.

– Нет смысла упрямиться, – холодно сказал он. Сергей, и сам понявший к этому моменту, что у него действительно ничего не выйдет, небрежно, неохотно схватил Германа за ладонь и позволил вызволить себя из неглубокой снежной западни. После этого без каких-либо слов он вновь надел лыжи и устремился вслед за уже успевшими удалиться на несколько шагов вперед Катовым, Уолкоттом и Антоном.

Герман молча двинулся за ними; в путь тронулся и остававшийся в конце группы Минсу.

Туристы подобрались к домику, в котором им предстояло провести грядущую ночь, когда на горы уже потихоньку начинали опускаться сумерки. По мере приближения к О-дё-Лям Герман еще несколько раз приостанавливался и созерцал ее, вздымавшуюся над горизонтом, как грозное каменное цунами. Странно, если издалека эта вершина казалась ему пленительной и прекрасной, то сейчас она производила на него какое-то давящее ощущение; в электрическом свете вечереющего неба она выглядела чуть ли не зловещей. Герману даже пришлось мотнуть головой в попытке отмести от себя это впечатление.

Ушедшая вперед группа Катова уже заходила в отпертый гидом дом. Сам он стоял на улице, поджидая хвост группы. Когда Герман подъехал, наконец, к нему, Рауль бросил на друга усталый взгляд, а потом указал на небольшой участок относительно ровной снежной поверхности рядом с собой, которая пролегала между домиком и горой О-дё-Лям, и зачем-то сказал:

– Это хелипад.

– Хелипад?

– Место, куда приземляются вертолеты.

– Вертолетная площадка?

– Да. Мне надо будет подготовить ее, поставить метку.

– Они и вправду на вертолете завтра улетают? – уточнил Герман.

– Да.

Герман кивнул пару раз, из-за усталости с трудом понимая, важна для него эта информация или нет. Вся надежда была на то, что ужин придаст ему сил, необходимых для того, чтобы продержаться до отбоя.