Некоторое время Герман и Минсу сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костра. Спустя несколько минут после того, как рассерженный Антон вернулся в дом, на улице появился Рауль. Увидев его, помощник гида с готовностью поднялся с бревна и подошел к нему, спустившемуся тем временем по ступеням. Перебросившись с Минсу парой фраз, Рауль отправил его внутрь. Все это время Герман продолжал сидеть на своем подобии скамейки, никого не замечая, обдумывая складывавшуюся ситуацию, которая тяжелым грузом ложилась на его плечи, – в первую очередь то, что теперь они с Антоном, похоже, находились в самом настоящем состоянии конфликта. Он хмурился, когда гид направился в его сторону; только тут Герман и заметил друга.

«Ну вот, опять Рауль идет меня поддержать», – с некоторым неудовольствием подумалось ему. Но тот, как оказалось, подошел к другу не за этим.

– Ты был слишком резок с ним, – еще на ходу сказал гид так строго, будто намеревался сделать выговор.

– Все вообще прошло не так, как я мог бы себе это представить. Я хотел разобраться в том, что он за человек… – Герман вздохнул. – И ведь что-то действительно стало мне понятным. Но что-то… что-то, наоборот, швырнуло меня в пучину таких вопросов, на которые едва ли можно найти ответы.

Рауль в сомнениях переминался с ноги на ногу. Он все еще выглядел недовольным; Герман понимал, что больше всего, разумеется, гида беспокоило пошатнувшееся за последние минуты подобие гармонии, царившее до сих пор в группе. И все же он сунул руки в карманы пуховика, вздохнул и сел неподалеку от Германа на соседнее бревно, расположенное под острым углом к первому так, что голову не приходилось полностью поворачивать, чтобы видеть собеседника. Некоторое время длилось молчание; нарушил его Герман, чувствовавший вину за поджатые губы гида.

– Прости, – сказал он. – Я думал, что смогу себя контролировать.

Рауль небрежно махнул рукой и вновь сунул ее в карман. Только сейчас Герман, взглянув на его показавшийся на этот раз даже несколько печальным облик, поймал себя на мысли: странно, что гид не попробовал разрулить их с Антоном конфликт, покуда мог. Хоть он и попытался встрять в разговор в самом его начале, но сделал это без необходимой твердости и настаивать не стал. Более того – он вообще казался на редкость отрешенным как пока шла перепалка, так и после. Может, какие-то сообщения с Базы не давали ему покоя? Уверенный в том, что, если бы они каким-то образом касались группы, Рауль бы непременно оповестил о них всех ее участников, Герман не стал расспрашивать друга на эту тему и вместе с тем уточнять, почему он столь резко изменился в настроении. Скорее всего, гид просто устал. Однако повисшая над костром тишина сильно угнетала Германа; чтобы хоть как-то высвободиться из-под ее тяжести, он решил сделать попытку оправдаться.

– Я все это говорил потому, что… Мне просто не верится, что о каких-то вещах, которые кажутся мне очевидными, некоторые мои ровесники не имеют совершенно никакого понятия.

– Он даже старше тебя, – сухо отозвался Рауль. Герман одарил друга недоверчивым взглядом.

– Серьезно?

– На пять лет. Ему тридцать четыре.

Обдумывая услышанное, Герман перевел взгляд на костер, а Рауль хмуро произнес:

– Послушай, ты, безусловно, умен, эрудирован. Но ведь когда-то ты таким не был?

– Не был. – Герман помолчал, не понимая, к чему клонит друг. Размышляя, он прибавил: – Да, было время, когда я о многом не задумывался, интересовался в основном лишь чем-то связанным с математикой, программированием, техникой. Но потом я встретил Веру, и она как-то раз сказала мне: «Зная только свою реальность, не ведаешь мира и на пять процентов». И я задумался. Не хотелось так много упускать…

– Вот. Когда-то ты не знал какие-то определенные факты, и тебе приходилось через что-то проходить, чтобы прийти к ним, выучить их, не так ли? Но как только ты прочно закрепляешь факты в своей голове, весь процесс, в ходе которого ты обретал эту привычную для тебя сейчас информацию, забывается. Забывается, что она не всегда была с тобой одним целым, а училась постепенно, подчас через труд. Начинаешь думать – это же такая очевидная истина, и странно становится от мысли, что когда-то ты мог ее не знать. И потому становится в свою очередь странно видеть, что другие этих же столь элементарных на твой взгляд вещей не знают. Ты начинаешь рассуждать так, хотя, опять же, когда-то для тебя самого, прежде чем стать привычным и элементарным, это было чем-то новым и непонятным. Получается, когда требуешь от других знать то, что кажется тебе сейчас таким простым, когда осуждаешь их за то, что они этого не знают, – становишься немного лицемером.

Герман раскрыл было рот в растерянности, но Рауль задумчиво продолжал:

– Мне даже самому бывало странно от мысли, как люди могут не понимать, как цеплять карабин на веревку – я-то проделывал это тысячи раз, это проще, чем орудовать суповой ложкой. Но я старался помнить о том, что это просто только для меня. И вместе с тем в глубине души я всегда нервничал, когда у них это почему-то не получалось… хотя и сам далеко не с первой попытки это освоил… впрочем, тогда я был совсем мальчишкой… – запутавшийся в собственных размышлениях Рауль замолк.

– Может быть, каждый немного лицемер, – неуверенно признал Герман. – Может быть, будучи человеком, нельзя не быть лицемером. Люди гораздо ранимее, когда их судят окружающие; когда же они сами принимают решения насчет того же вопроса в отношении других, картина им кажется несколько иной. Менее личной и оттого менее заслуживающей сочувствия. – Он долго молчал, после чего заключил: – Да, я не имел права говорить с ним в таком тоне. Не претензии надо было ему предъявлять, а стараться… обучить, что ли? Кто-то сказал вчера, что когда не требуешь со всей категоричностью, а мягко доносишь до других свои слова, тогда вероятность того, что тебя послушают, выше – не так ли?

Рауль пожал плечами. Поскольку он ничего не ответил, Герман добавил:

– Впрочем, теперь я не столь уверен, что воззвать можно к любому человеку.

Рауль лишь кивнул. Герман посмотрел куда-то повыше пламени и вздохнул.

– Довольно с меня. Ты был прав. Больше и слова ему не скажу. Постараюсь его игнорировать, что бы он ни делал. Но…

– Что?

– Боюсь, как бы это не оказалось слишком тяжело. Всего один день остался… И тем не менее…

– Но ты же не обязан весь этот день провести с ним плечом к плечу, – резонно заметил Рауль. – Тем более что нам предстоит преодолеть по-своему сложный отрезок пути, а вечером, во время стоянки, мы с тобой так или иначе будем заняты разбором маршрута восхождения. Едва ли ему будет интересно в этом участвовать.

Чуть подумав, Герман согласился. И тут же неожиданно для самого себя спросил:

– Как считаешь, у такого человека, как он… Как он и Катов, и остальные… у них вообще есть какие-то цели в жизни?

– Безусловно, – без промедления кивнул Рауль с такой уверенностью, что Германа это слегка удивило. – Цели есть, только носят они, скорее всего, прагматичный характер.

– А цели иного характера? Есть ли они у кого-то из них?

– Считаешь, они должны их иметь?

После недолгой паузы Герман задумчиво вымолвил:

– Прагматизм… Везде, где есть прагматизм, человеческая душа встречает свою погибель.

Рауль покосился на друга, будто бы требуя пояснений. Их Герман ему и предоставил:

– Прагматизм – это все-таки больше экономическое понятие, чем какое-либо еще, и в основе его лежит следующее: правильно то, что приносит больше дохода, выгоды. Это разом перечеркивает все то высокое, душевное и светлое, чем столетиями гордится цивилизация; то, чем можно гордиться вообще. Прагматизм – это то, что отставляет в сторону талант и выставляет напоказ то, что хорошо продается. Это то, что позволяет обмануть ближнего в надежде получить от него бесплатную услугу. Это то, что разрешает предать партнера по бизнесу, чтобы его доля перешла к тебе. Это то, что заставляет забыть себя и те крохи собственных интересов, чтобы зарабатывать больше – на нелюбимой работе. Люди в этом плане как золотые рыбки: им постоянно напоминают о том, что капитал – не главное, что душевное равновесие важнее; они кивают головой, соглашаясь, но тут же забывают о том, что признали правоту этого утверждения, и снова наступают на те же грабли. Проблема тут, конечно, заключается еще и в том, что дурной пример заразителен. Люди смотрят на циничных загребал и думают: хочу так же. Однако они не понимают, что такая деятельность разрушительна для самой их личности. Они видят только красивую обложку и потому думают, что у этого образа жизни нет своей темной стороны. Доходит даже до того, что его пытаются оправдать! Сейчас во многих головах прочно сидит мысль, что чем человек беспринципнее, тем успешнее. Когда говоришь: «Но ведь он подонок!», люди отвечают: «Зато он крупный предприниматель». Однако если вдуматься – какое же это оправдание?

– Одно следует из другого, – мрачно заметил Рауль.

– Одно не следует из другого, и в мире существует немало примеров порядочных людей в местах власти; однако заниматься бизнесом, управлять чем-то или кем-то и не быть при этом подонком кажется исключением из правил, – кивнул Герман. – Ведь обратное – это настолько распространенное явление, что оно кажется не просто повсеместным, но нормальным; эдаким побочным эффектом успеха. Вот некоторые в надежде разбогатеть и отметают в сторону все мысли о честном труде и принимаются изучать мемуары подлых воротил как руководство к действию. А те с высоты своего опыта дают публике своеобразное добро на то, чтобы быть бесчестным во имя собственной выгоды. Такое позволение быть бесчестным – это самый настоящий монстр, который настолько прочно обосновался в коллективном разуме, что некоторые уже и не помнят о том, что ему здесь не место – они думают, как с его помощью отхватить себе кусок пожирнее, раз общество его терпит. Но надо вспомнить, что его стоит искоренить, изничтожить. Как можно спокойно считаться с тем, что беспринципные, эгоистичные люди претендуют на высшие привилегии в обществе? Нужна борьба; сознательная борьба. Не дать себе опуститься до этого уровня – вот в чем она заключается; борьба с собой, чтобы не пойти вслед за ними по легкой бессовестной дорожке, а остаться достойным человеком в конце своего пути, тем, кто добился многого благодаря своему разуму и труду, оставаясь верным себе. Человек – существо, которому было дано величайшее орудие и величайший помощник на жизненном пути: совесть. Животных она не мучает; человек же знает о ней не понаслышке. И тот, кто решает игнорировать ее здравый голос, а потом и вовсе забывает его звучание, не просто сознательно уничтожает в себе одну из составных частей человека, – он самый настоящий источник опасности для всех. Ибо один раз обведешь совесть вокруг пальца – на второй это становится еще легче. А какого отношения к себе можно ждать от человека, переступившего эту черту?

– Ну конечно. Если бы не все, но хотя бы большая часть стоящих у власти людей имели какое-то понятие о нравственности, жизни миллионов были бы куда сноснее.

– Я тоже так считаю. И поэтому думаю, что нельзя молчать о том, что чем человек богаче и успешнее, тем больше он ответственен перед другими – и никак иначе. Я сказал – тем больше; потому что ответственность за то, как наши слова и действия отражаются на других людях, несет каждый без исключения. И в размышлениях о том, как вести себя, следовало бы отталкиваться от этой истины. Необходимо знать, что уместно и дипломатично сказать в той или иной ситуации; уметь протянуть руку страждущему, пригреть обиженного и защитить интересы нуждающегося в этом; иметь при этом здравую самооценку и понимать, когда и кому следует сказать «нет», а также осознавать, что быть замешанным в чем-то мелочном и сомнительном – это ниже человеческого достоинства, которое формируется ценой поступков и достижений.

– Герман, да ведь это целый комплекс знаний и умений, – пробормотал Рауль. – Боюсь, что подлинное осознание его необходимости и, самое главное, жизнь в соответствии с подобными принципами едва ли возможны в свободном обществе, не каждый член которого способен делать над собой какие-то усилия самостоятельно. Ты же, надеюсь, не намекаешь на то, что человеку нужен строгий политический контроль над его поведением?

Герман даже на мгновение ужаснулся его предположению.

– Что ты! Вовсе нет, – поспешил он уверить друга, – прошлый век доказал во всей своей жестокости ошибочность и губительность тоталитарных режимов, где жизни и судьбы людей подчиняются вышестоящим инстанциям. Нет, есть иной выход. – Герман на мгновение замолк, прежде чем сумел стройно озвучить сидевшие в его голове соображения: – Необходимо донести до свободного человека, что свобода не дана ему просто так – нужно научиться грамотно ею распоряжаться. А именно… Нужно самому научиться отличать зло от добра, правду от вымысла. Нужно научиться решать за себя, а не поддаваться тому, что навязывают другие. Нужно самому прийти к пониманию, что нельзя всю информацию просто глотать – ее надо анализировать и перепроверять; также нужно уметь анализировать происходящее вокруг и таким образом уметь прийти к единственно верным выводам, результатом которых не будет несчастье других существ – как человеческих, так и нет. И чуть ли не самое главное – нужно понять, что относиться к другим следует с уважением, нужно научиться быть воспитанным и вежливым, осознать важность верности и чести, долга и слова и иметь представление о том, когда уместно сказать комплимент, а когда следует принести извинения. Потому что, повторю, все мы поголовно несем ответственность за то, как наши слова и действия отражаются на других. Так что необходимо попросту донести до людей, что их свобода обязывает их самостоятельно решать, где поставить себе какие-то рамки, за пределы которых не следует выходить, чтобы впоследствии они и сами могли рассчитывать на подобающее отношение к себе, – изрек Герман и сам слегка впечатлился тем, к какому выводу пришел.

– Это какая-то… утопия.

– Почему?

– Во-первых, уверен, что необходимость ставить какие-то рамки многим покажется весьма сомнительной, если не совершенно непривлекательной. А во-вторых, для того, чтобы самому себе поставить эти рамки… да еще такие, что станут по-настоящему разумными, а не будут лишь плодами каких-либо заблуждений или предрассудков… Повторю – надо быть очень, очень образованным человеком, Герман. Нужно очень, очень много знать. – Рауль покачал головой.

– Да, – задумчиво отозвался тот. – И при этом еще следует помнить, что сухое знание, наложенное на человека беспринципного, составляет чудовище, многоликую гидру, которую, как отчаянно ни борись, победить очень трудно.

– Но это не каждому доступно, Герман. Образование. Даже я, к примеру, – погрузился в свои мысли Рауль. – Да, я любопытен, много чего, может быть, знаю, но ведь я не то что в университете не учился – я и школу-то с трудом окончил.

Герман изумился услышанному.

– О нет, Рауль! Рауль, ты очень умен. Ты способен рассуждать со мной на такие темы… Я ведь почти ни с кем, кроме Веры, в подобные беседы не углубляюсь. А ты порой даже можешь заставить меня взглянуть на что-то под новым углом; это дорогого стоит. И ты самый настоящий знаток своего дела, профессионал, такой профессионал, который способен вдохновить и обучить других. К тому же ты столько языков знаешь! Сколько точно, кстати? Французский, английский, русский… немецкий… еще какой-то был, нет?

– Швейцарский немецкий, – подсказал Рауль. – И немного итальянский. Самую базу. Можно его не считать.

– Вот видишь, – сказал Герман, немало впечатленный. – Ты знаешь побольше какого-нибудь выпускника-лингвиста, я более чем уверен в этом. – Рауль недоверчиво усмехнулся. – А ведь даже среди отучившихся в высших учебных заведениях нередко попадаются люди с интеллектом, сравнимым с… сравнимым разве что с интеллектом обученного грамоте и какой-нибудь узкой специальности сына средневекового крестьянина. Не потому, разумеется, что они не смогли позволить себе образование; и даже не потому, что у них есть какой-то недуг, по причине которого они не имеют возможности познавать мир наравне с другими. А потому, что они сделали такой выбор. И самое ужасное, что подобные люди в наши дни порой даже занимают руководящие позиции. Да, они получили высшее образование – но не знания. К этому стремления у них не было. Какие тенденции наблюдаются порой в студенческой жизни? Веселиться побольше и учиться поменьше! Разве после проведенных таким образом лет человек действительно становится ученым? Я сам там был, и я сам через это проходил – просто я как-то вовремя успел сделать верные выводы.

Поверь, один только диплом не делает выпускника университета лучше любого самоучки, уделившего много часов самостоятельному обучению. Если человек не имеет высшего образования – это вовсе не значит, что он не умен или не сообразителен. Да, бывает так, что у кого-то действительно нет желания учиться дальше, да и вообще делать что-либо. Но бывает и так, что люди с малых лет находят применение своим талантам в спорте, как ты, или в творчестве… Насколько я знаю, Моцарт никогда не учился в консерватории; но при этом поспорить с тем, что он гений, сложно. – Немного помолчав, Герман продолжил: – А еще бывает так, что кому-то приходится забывать об учебе и устраиваться на любую мало-мальски оплачиваемую работу как можно скорее – чтобы помогать семье, например, или в силу каких-то других жизненных обстоятельств… Многие из этих людей не могут похвастаться тем, что хоть раз переступили порог университета; однако они так или иначе столько всего узнают в процессе своего жизненного пути, что накапливают такие знания, которые порой даже вызывают восхищение. Восхищение – потому что в некоторых головах сидит стереотипное мнение, что лишь выпускник высшего учебного заведения может быть умным и сообразительным. Когда-то, возможно, это мнение было справедливым, хоть и, разумеется, не без исключений; но сейчас, в эпоху интернета, когда любая информация находится в один клик… – Герман развел руками. – Как наличие диплома не является показателем интеллекта, так и его отсутствие не гарантирует невежества. Поверь, если человек без высшего образования не бездельник, целыми днями лежащий на диване, если он целеустремлен, если он не просто готов учиться чему-то новому самостоятельно, совершенствоваться и получать полезные навыки и опыт, но и прикладывать ко всему этому усилия… то нет никакого смысла рассуждать на тему того, есть у него это высшее образование или нет, ведь далеко не каждый выпускник университета имеет такие стремления. А в жизни это подчас гораздо важнее, чем знание какого-то конкретного предмета – к тому же тогда, когда это знание проверяется стандартной, подогнанной подо всех процедурой. Потому что, видишь ли, и тот человек, который приятно проводит время и едва сдает экзамены, после чего напрочь забывает наспех вызубренную на протяжении подготовки информацию, и тот, кто учится прилежно, – оба получают диплом по окончании учебного заведения.

Рауль некоторое время переваривал услышанное, после чего только и смог вымолвить:

– Несправедливо.

– Несправедливо, когда знающего человека пытается поставить на место менее знающий, аргументируя свои слова и действия какими-то бумажками, – качнул головой Герман. – Я считаю, что если человек не хочет или реально не имеет физической возможности по-настоящему заниматься собственным образованием, вникать в то, что правильно, а что нет, что допустимо в обществе, а чего лучше не делать, чтобы не задеть других и тем самым не стеснить их свободу, он может этим и не заниматься. Он свободен выбирать. Однако это накладывает на него определенные условия, поскольку, поступая так, он добровольно подписывается под понятием, утверждающим, что его мнение не имеет столь же великую ценность, сколько мнение человека, который все это знает и старается поступать соответствующе.

– В теории все это звучит хорошо, – сразу же вымолвил Рауль. – Но увы, сейчас, благодаря не в последнюю очередь интернету, некоторые считают, что, кто бы они ни были, сколь бы мало ни разбирались в чем-либо, любое их мнение ценно и обязано быть высказано.

– Да… дилемма, – нахмурился Герман. – С одной стороны, свобода слова. Но с другой – случаи, когда она становится причиной морального дискомфорта других людей, а то и, возможно, каких-либо несчастий… Ведь даже клевету можно спокойно распространять, если оправдывать ее свободой слова. Вот я и возвращаюсь мыслью к тому, что каждый должен самостоятельно вдуматься в уклад собственной жизни. Проанализировать его. Осознать степень своей ответственности. Изучить, что такое хорошо, а что такое плохо, к чему приводят в конечном итоге те или иные действия, и исходя из этого самостоятельно провести черты, за которые заходить нельзя… только это и может привести к истинной гармонии в обществе…

– Опять же – это все звучит как нечто неосуществимое, – резко спустил на землю воспарившего в своих фантазиях Германа Рауль. – Чтобы люди, которых никто ничему подобному в свое время не научил, сами взялись себя воспитывать… – Рауль покачал головой.

– Но сейчас, когда интернет под рукой, когда он доступен практически всем и каждому, это же ведь так просто! – воскликнул было Герман, но гид снова покачал головой. Слегка сгорбившись, Герман удрученно произнес: – Да. Да… Видимо, в решении этого вопроса и будет состоять моя конечная цель. Не просто в фильтре… а в каком-то обучении… Пока не знаю, как… Но я буду стараться его решить.

– Цель… – отрешенно повторил Рауль. – Да, такая цель действительно непрагматична. – Он хмыкнул и, помолчав, добавил: – Легко иметь непрагматичные цели, когда профессия хорошо тебя обеспечивает.

– Вот потому-то я никак не могу понять, как могут некоторые люди с крупным доходом сводить все сугубо к личной выгоде…

– Я не про таких людей говорю, Герман. Я про себя.

Герман перевел внимательный взгляд на друга и после недолгой паузы вымолвил:

– Но ведь у тебя наверняка есть совершенно непрагматичные цели.

Гид пару раз кашлянул, прежде чем ответить:

– Цели-то есть, только какой от них толк.

Поскольку после этого Рауль замолчал, заинтригованный Герман попробовал уточнить:

– Ты ведь хочешь и дальше покорять горы, так? Наверняка планируешь добраться до Эвереста?

– Ну… не совсем. Точнее, не только. Есть кое-что помимо альпинизма. – Рауль помолчал. – Я вообще хотел поработать тут немного, подзаработать, а потом…

– А потом?

Гид покосился на друга так, будто оценивал, стоит ли посвящать его в самые сокровенные свои мысли.

– Потом я хотел открыть школу скалолазания в моем родном городке. Для самых маленьких. Потому что по статистике с наших скал срывается как минимум два ребенка в полгода… Вершины ведь начинают манить с самого детства. Уж лучше пусть им будет, где и с кем заниматься.

Некоторое время Герман молчал, впечатленный.

– А я и не знал, что у тебя такие благородные цели, Рауль, – сказал он наконец. – Это замечательная идея.

– Да что там. – Гид махнул рукой. – Это так… скорее мечты, а не цели. Ведь если трезво поразмыслить, то я понимаю, что они вряд ли когда-то осуществятся. Брать кредит, идти на риск страшно – вдруг не окупится… А как поступить иначе – не знаю. Я пробовал было искать инвесторов среди своих прежних клиентов, но… хм… возникли некоторые сложности… Для того, чтобы претворить эти мечты в жизнь, мне очень нужны деньги, Герман. – Рауль вдруг беспомощно посмотрел другу в лицо. – Очень. Ведь все завязано на них; а их-то у меня и нет… – признался он с обескураживающей откровенностью. – Как ты заметил позавчера, у меня даже куртка старая.

– Я заметил?

– Да. Едва увидев меня в баре отеля, ты сказал: «Эту куртку я узнаю…»

Герман кивнул, припоминая.

– Вот в каком я положении, Герман. Ведь большая часть моей зарплаты уходит в фонд…

– Подожди… в фонд? В какой фонд?

– В местный фонд по охране природы. В порыве я начал со взносов определенной, весьма немалой, суммы, которая теперь чрезвычайно сильно ударяет по моему кошельку. Но платить меньше было бы уже неправильно… предавать свои принципы…

Немного помолчав, Рауль продолжил:

– Если бы только был какой-то стопроцентный способ получить хотя бы малую часть… лицензия… снаряжение… хотя бы отстроить это все… я бы даже один сумел справиться с преподаванием поначалу… хотя бы начать…

Пока гид проговаривал все это вслух, мысли проникшегося к бедственному положению друга Германа приобрели вполне четкое направление.

«Если с запуском Palladian все пройдет успешно, – думал он, – я буду располагать кое-какими средствами. Возможно, я мог бы ему помочь, хотя бы на первых порах…»

Некоторое время мужчины сидели молча, поглощенные своими думами. В какой-то момент дверь дома отворилась, и на крыльце показался Минсу. Обращаясь к гиду, он сообщил ему время и уточнил, не пора ли объявить отбой.

– Пожалуй. – Рауль хлопнул ладонями по коленям и встал. Он кивнул помощнику, Минсу кивнул в ответ и скрылся в доме. Гид потушил костер; поднявшийся на ноги Герман безмолвно наблюдал за его действиями. Прежде чем выдвинуться в направлении дома, Рауль повернулся лицом к другу и, остановив на нем задумчивый взгляд, произнес:

– Знаешь, мне вот что интересно… Когда ты долго знаешь информацию и потом можешь ее достоверно привести в нужный момент, ты делишься ею, как человек знающий. А вот когда ты по факту находишь ответ на какой-то вопрос в интернете – ты приводишь его как знающий человек или как человек, выдающий себя за знающего?

Озадаченный его вопросом Герман не нашелся, что сказать. В молчании мужчины и последовали в дом.

На подходе к крыльцу Германа страшила мысль, что сейчас ему придется вновь столкнуться нос к носу с Антоном. Однако, как оказалось, притомившаяся группа Катова к этому моменту уже успела не просто самостоятельно расположиться по своим спальным мешкам, но и по большей части задремать – скорее всего, эта их инициатива и заставила Минсу уточнить у гида, не подошло ли время заканчивать вечер официально. Рауль запер дом изнутри и погасил электрический свет. После этого он сам, его помощник и Герман устроились в спальных мешках возле той стены, посередине которой продолжал потрескивать камин.

Герман, как и вечером накануне, долго ворочался – вроде бы сонливость начинала одолевать, но погрузиться в вожделенную дрему он никак не мог. Так прошло по его приблизительным подсчетам не менее получаса, по истечении которых Рауль, заснувший практически сразу же после того, как принял горизонтальное положение, внезапно зашелся в кашле. Сначала он привстал на локте, а потом ему даже пришлось расстегнуть спальный мешок, чтобы сесть.

– Что с тобой? – встревоженно спросил Герман.

– Ничего… ничего, – еще продолжая покашливать, хрипло ответил из полутьмы Рауль.

– Ты уверен?

– Да. Все хорошо. – Он кашлянул еще пару раз, вслед за чем снова лег.

Герман еще некоторое время прислушивался, но вскоре его мысли устремились в иных направлениях, и он заснул.