Трапеза окончилась довольно быстро. Рауль с Минсу тут же прибрались, после чего гид вернулся на прежнее место, а его помощник проскользнул к своему рюкзаку, вытащил оттуда бледно-голубой блокнот с карандашом, сел рядом и принялся что-то набрасывать на бумаге.

– Что он там пишет? – тихо поинтересовался Герман у Рауля, не в силах оторвать глаз от того, как Минсу быстро выводил какие-то слова, напряженно думал, вычеркивал целые строчки и тут же повторял весь этот процесс сначала.

– А… стихи, наверное, – мельком взглянув на него, отозвался гид. – Он не любит говорить об этом, а я не настаиваю.

Не в первый раз за вечер впечатленный Герман слегка приподнял брови. На этом Минсу захлопнул блокнот, убрал его вместе с карандашом во внутренний карман куртки, после чего поднялся на ноги и объявил гиду, что пойдет дежурить на улицу возле еще продолжавшего гореть костра.

– Как раз хотел попросить тебя этим заняться, – отозвался гид. Кивнув в ответ, Минсу вышел из дома. Проводив его взглядом, Рауль задумчиво добавил: – Он парень сообразительный, ответственный и в то же самое время творческий, со множеством талантов. Мне кажется, он не пойдет по стопам родителей. Кто знает, конечно… Но у него большая душа и огромный потенциал. От него можно ждать всего, что угодно.

Герман бросил любопытный взгляд на дверь, за которой скрылся Минсу, после чего перевел его на стол. Тот по-прежнему был оккупирован приободрившейся после приема пищи группой Катова. Герман посетовал:

– Жаль, камин отсюда далеко. Люблю звук потрескивающих дров, это так умиротворяет.

– Если хочешь, можем сесть неподалеку от него, там, на полу. Никаких проблем, – пожал плечами Рауль. Так мужчины и поступили. Они поднялись с лавки и прошли к находившимся в углу рюкзакам – как выяснилось, Рауль оставил свой рядом с черно-оранжевым девяностолитровым гигантом Германа. Друзья, не сговариваясь, отстегнули туристические коврики и свободно расстелили их вдоль стены с камином. Герман сел лицом к выходу, Рауль же прислонился к стене; в поле зрения обоих попадала центральная часть комнаты. Хоть расстояние до источника тепла с этих мест измерялось метрах в полутора, расслабляющее потрескивание слышалось здесь весьма отчетливо, и было даже немного жарко. Что Герман, что гид, оставившие пуховики в прихожей, расстегнули флисовые куртки.

Все их общение, на протяжении года случавшееся не чаще раза в две-три недели, так или иначе сводилось к теме альпинизма; однако Герману на ум до сих пор продолжало приходить множество вопросов по этой необъятной теме. Вот и сейчас, скрестив ноги по-турецки, он поинтересовался у Рауля, есть ли у него какие-то вдохновители, примеры для подражания среди известных восходителей на неподступные для большинства людей в мире вершины. Рауль посмотрел куда-то вверх, стиснув зубы в высшей степени сосредоточенности, и, немного подумав, сказал:

– Знаешь, как по мне, в альпинизме любой пример вдохновляет. Человек либо покоряет то, что другим недоступно, либо нет. И даже если он попытался покорить вершину, но по независящим от него причинам не смог этого сделать – он тоже заслуживает внимания. Поэтому я, пожалуй, просто перечислю тех, о ком больше всего читал в последнее время, – и то всех сейчас не вспомню. Это, конечно же, Райнхольд Месснер… Анатолий Букреев… Пак Ён Сок… Ежи Кукучка… – Он помолчал. – Вообще, у меня в голове с самого детства плотно засела история группы Тони Курца. Это та самая, пытавшаяся покорить Айгер группа, в составе которой был Хинтерштойссер. Эту историю Ян впервые рассказал, когда мне было лет десять или около того… История очень трагическая, но я заметил, что такие трагедии заставляют порой снова и снова мысленно возвращаться к ним, сочувствовать и думать – неужели оно того стоило? Думать, а потом пытаться самостоятельно проверить это на деле. Хотя не знаю, может, у меня одного это так. Но на мой взгляд, есть в таких трагедиях какой-то… романтизм, по-своему притягательный. Только со временем понимаешь, что в этом нет ничего притягательного, есть только боль.

– А ты, оказывается, человек довольно тонкой душевной организации, – заметил Герман после недолгой паузы. – Я и не подозревал.

Слегка поморщившись, Рауль махнул рукой.

– Забудь.

– Нет-нет, я это в хорошем смысле.

Антон вдруг громко отодвинул стул и не спеша встал из-за стола. Ни Катов, ни Сергей, ни уж тем более Уолкотт даже не обратили внимание на то, как он, покидая их общество с написанным на лице равнодушием, прошествовал к камину. Не одарив взором ни Германа, ни Рауля, Антон сел на пол в нескольких шагах от них прямо перед огнем и вытянул руки вперед, однако тут же одернул их. Проворчал себе что-то под нос, снял давно расстегнутый пуховик, в котором находился все это время, но это его полностью не удовлетворило. Немного подумав, Антон отполз в сторону, к стене, и прислонился к ней затылком, очутившись таким образом в опасной близости от Рауля и Германа – фактически он сидел бок о бок с гидом, их отделяло расстояние вытянутой руки. Антон достал из кармана еще продолжавший работать смартфон, потыкал в загоревшийся экран, после чего погасил его и положил ладонь с устройством на пол. Несколько последующих минут он то сидел, прикрыв глаза, то вновь подносил к лицу смартфон, зажигал экран, то ли искал что-то на нем, то ли пролистывал, косился в сторону Рауля и тут же опять откладывал.

Молчание подзатянулось, и Герман решил его нарушить, негромко обратившись к гиду с вопросом:

– Скажи, из всех гидов «Фогт Алпайн» на гору до сих пор только ты один поднимаешься?

– Я один.

От глаз Германа не укрылось, что Рауль тоже косо, скептически посматривает на новоприобретенного соседа. Но не лишать же себя беседы с другом из-за держащего обоих в напряжении Антона, резонно решил он. Чуть подумав, вымолвил:

– Слушай, Рауль… Всегда было интересно спросить.

– Да?

– Вот ты всегда в горы ходишь с Яном, верно?

– Да.

– У вас ведь наверняка случались какие-то опасные инциденты? Как вы из них выходили? Возможно, бывали какие-то травмы?

– Да нет… не было ничего особенного, – устало, даже несколько заторможенно отозвался Рауль.

– Да? Это даже как-то странно… – неуверенно произнес Герман. – Вроде бы такой опасный род деятельности… и такие сложные вершины…

– Ну, не самые сложные вершины.

– Тем не менее. Неужели никогда не было никаких травм? Ни у тебя, ни у Яна?

– Не было. – Рауль пожал плечами.

– Даже как-то… не верится. Мне кажется, ты от меня что-то скрываешь, – Герман слегка усмехнулся.

– Скрываю? – тут же взглянул на него гид, одновременно с чем Антон негромко хмыкнул и заново начал свой ритуал: поднес смартфон к лицу, зажег экран…

– Да. Ты будто не договариваешь, будто думаешь, что рассказы о травмах могут заставить меня отступить. Но это не так. – Герман улыбнулся. – Наоборот, зная о том, что и в результате чего может произойти, я буду более подготовленным.

– Тебе-то ждать травм уж точно не стоит, – слабо усмехнулся Рауль и ненадолго замолчал. – Что ж, если так подумать, то да, бывали какие-то случаи… Один раз я – как это называется? Вывихнул? Да, вывихнул стопу. Но это было уже под самый конец спуска. Синяки, мелкие порезы мы оба получали на постоянной основе, их я даже в расчет не беру. Вот к ним уж точно будь готов… Ммм… На Айгере я как-то сорвался, но Ян втащил меня обратно… это я уже рассказывал… в остальном страховка выручает… – Гид вдруг закашлялся, после чего замолчал.

Ни с того ни с сего к нему обратился Антон:

– Ты вчера говорил, что не дошел до вершины Маттерхорна. Так?

– Не дошел, – чуть помедлив, подтвердил Рауль.

– Тогда как это понимать? – Антон протянул ему зажженный экран смартфона. Едва взглянув на него, Рауль без каких-либо определенных эмоций спросил:

– Как, у вас здесь ловит сеть?

– Нет. Я еще вчера успел наделать скриншотов.

Герман тоже скользнул взглядом по развернутому к нему и гиду устройству. На экране был выхвачен фрагмент официальной страницы компании «Фогт Алпайн» в позитивных бело-желтых тонах, а именно – раздел «Наши гиды», где размещалось краткое описание каждого из них. Непосредственно на скриншоте была фотография Рауля, под которой начинались линии текста, повествовавшего о его многочисленных квалификациях и достижениях.

– Вот, – Антон слегка развернул экран к себе, приблизил подписи под изображением гида, после чего вновь сунул устройство Раулю под нос, – перечень всех твоих якобы покоренных скал, среди которых значится и Маттерхорн.

Усталое лицо Рауля не выдало никаких эмоций – даже вполне логичных удивления или недоумения.

– Это ошибка, – заявил он, переводя взор на Антона. – Спасибо, что указали на нее, я обязательно поговорю с руководством. Меня, верно, неправильно поняли, когда составляли эту страницу.

Убирая смартфон, Антон задержал на гиде долгий взгляд, который мог бы показаться многозначительным, если бы обсуждаемая тема не была столь бесхитростна. Герман чувствовал себя так, будто сидел возле готовой взорваться в любой момент бомбы. Антон был поистине непредсказуем. Единственное, что Герман знал наверняка, так это то, что любое предпринимаемое этим человеком действие вызывало в нем холодящее ощущение напряженности. «Он один из них, – подумал было Герман, – поэтому и ведет себя, как они…» Но он тут же напомнил себе, что отказался от этого суждения, отдававшего столь нелюбимым им обобщением, тем более что поведение Антона все-таки заметно отличалось от поведения коллег – оно было попросту другим. К тому же в эти минуты он, как это уже неоднократно бывало, сидел отдельно от них. Взгляд Германа скользнул по развалившейся за столом части группы Катова. Они то и дело манипулировали какими-то картонками… Как оказалось, эта тройка уже давно достала карты и принялась во что-то ожесточенно играть – вот почему они галдели и веселились в два раза шумнее обычного. Вдобавок к этому по рукам у них украдкой ходила какая-то фляжка. «Почему бы Антону не развлечься в кругу своих, раз он согрелся», – подумал Герман, возвращая взгляд на вызывавшего у него бурю эмоций обладателя брошенной на пол голубой куртки. Почему он продолжал сидеть так близко от него и Рауля? Он будто находил в этом соседстве какое-то особое развлечение.

Улавливая между тем обрывки разговоров за столом, Герман понял, что там шла нешуточная борьба на большие деньги. Не имея при себе наличных, они записывали ставки на общий лист, выдернутый ради этого из блокнота Уолкотта; у Сергея уже была задолженность, по поводу которой группа горячо спорила – даже обыкновенно отмалчивавшийся Арчи, как упорно называл Уолкотта Катов после совместной попойки вечером ранее, участвовал, – но тот все не унимался.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея, – уже в который раз бормотал Уолкотт, поджав губы.

– Я отыграюсь. Записывайте.

– К концу вечера ты будешь по уши в долгах, Сергей, – заметил Катов.

– Я не теряю надежду отыграть у вас часы.

– Хитрый, да? Я еще подумаю, захочу ли ставить их на кон.

– Поставьте, они же вам все равно без надобности…

Ничего не ответив подчиненному, Катов усмехнулся, повернулся к Уолкотту и с самым что ни на есть важным видом объявил:

– Я очень азартный человек. Пожалуй, даже слишком. Думаю, вы уже успели это понять. Но я считаю, что именно этому обязан не только всеми своими личными успехами, но и успехами моей компании.

Понаблюдав за ними, Герман перевел взгляд на камин и некоторое время молчал. Молчал и Рауль; после последних реплик Антона они оба настроились на какой-то меланхолический лад. До их ушей продолжали доноситься возгласы и едкий смех со стороны доморощенного казино.

– Про Соболева понятно, – подытожил Катов какую-то фразу сидевшего напротив него подчиненного, одновременно с чем изящным жестом выложил одну карту из тех, что он раскрыл перед собой веером, на стол. – А что слышно про Илларионова?

– А ничего. Он до сих пор даже на работу устроиться, кажется, не может, – ответил Сергей.

– Отлично, – хищно усмехнулся Катов.

– Илларионов? Это еще один? – скучающе спросил Уолкотт.

– Да. Соболев и Илларионов – это разные люди.

– М. – Уолкотт качнул головой. – А с ним что? Тоже предатель?

– Он тоже получил по заслугам. Надо сказать, это был блестящий ход со стороны Антона. Он ведь у нас доступ ко всем компьютерам сотрудников имеет… с ним лучше дружить.

Антон, услышавший свое имя, попытался поймать взгляд начальника, и это ему удалось – Катов не замедлил одарить его лучезарной улыбкой и на мгновение игриво приподнять брови, однако буквально сразу же это полное дружелюбия выражение сошло с его лица, уступив место серьезности. Эмоции, которые Катов умел сообщать другим посредством своей мимики, были сильны настолько, что заставляли в них верить; однако у любого стороннего наблюдателя со временем начинал возникать вопрос, а насколько все они были искренни.

Немного помолчав, в ответ на последнюю фразу Уолкотт заметил по-английски:

– Хорошо там, где есть такая сплоченная команда.

– Компания – это семья. Мы не держим тех, кто не разделяет наших ценностей, – повел плечом Катов.

– Вот и правильно.

Илларионов… Эту фамилию Герман уже слышал. Он фигурировал во вчерашнем разговоре группы Катова как человек, подаривший Сергею книгу… и чем-то не угодивший им всем.

Молчание возле камина вновь затягивалось, и это начинало беспокоить Германа. У него еще оставались вопросы к своему притихшему, если не сникшему по каким-то причинам другу. К тому же, вынужденный вникать во все то, что происходило за карточной игрой, он чувствовал себя случайно заблудшим на чужой праздник. И вдруг в голове его возникло очевидное решение – такое простое, что он чуть не хлопнул себя по лбу, не понимая, почему не додумался до этого раньше. Возможно, всему виной была усталость, до каждой клеточки пронизывавшая его тело, уже казавшаяся привычной, родной. Иначе он бы уже давно сообразил перевести разговор на французский, которого Антон не понимал, – то, как Рауль, не теряя времени, переключился на русский, едва Минсу ступил за порог, прошло для Германа незамеченным. Помолчав еще немного, он повернул лицо к гиду и тихо спросил:

– Чем вы обычно развлекаетесь по вечерам с туристами? Общаетесь, что-то делаете вместе… или же каждый занимается чем-то своим?

Гид слегка приободрился.

– Все зависит от того, какая подбирается компания. У нас есть пара настольных игр в чулане, но в основном общаемся… – ответил было он, но тут в разговор вступил Антон. Весьма недовольным голосом он, вновь прикрывший глаза и прислонивший затылок к стене, бросил по-русски:

– Любой дурак догадается, что, если люди вдруг заговорили в его присутствии на непонятной тарабарщине – значит, они обсуждают его. А я вам не дурак.

Герман почувствовал себя в самой настоящей западне. После этой странной тирады он не смог придумать ничего лучше, кроме как по-русски же довольно сухо пояснить:

– Я всего лишь спросил, развлекают ли гиды туристов на подобных стоянках чем-нибудь или же каждый обычно занят чем-то своим. Так что ваши подозрения безосновательны.

– Ага, ну-ну, – Антон слегка повернул лицо в его сторону и сверкнул глазами, – и ради этого надо было переходить на французский? – Немного помолчав, он вновь запрокинул голову и смежил веки, нахмурив при этом брови. – Чем тут вообще можно заниматься? Интернета нет, теснота внутри, холод снаружи! Байки из жизни, что ли, травить? С ума сойти можно от скуки!

Герман по-прежнему сухо, но на этот раз с долей сарказма, который он не смог попридержать, ответил:

– Благодарю вас за ваш комментарий, однако хочу заметить, что изначально я не вашим мнением интересовался.

– Да? – с вызовом выдал Антон. – И что же, теперь ты хочешь меня заткнуть?

«Агрессия в ответ на раздражение – вполне логичное следствие», – тут же напомнил себе Герман. Стоило бы получше контролировать свои эмоции, хоть к этому и приходилось сейчас прикладывать непомерные силы. Подавив вздох, он устало спросил:

– Послушайте, вам все не нравится… вы подмечаете во всем лишь недостатки и постоянно окунаете других в негатив… не можете восхититься даже тем, к чему другие так стремятся… вы совершенно неподготовлены к очевидным для любого из нас вещам… Я одного не понимаю – почему вы вообще пошли в этот поход?

– Потому что могу, – заявил Антон и вновь прикрыл глаза. Чуть повернув голову, Герман задержал долгий взор на Катове, что-то со смехом обсуждавшем с двумя другими сидевшими за столом спинами к наблюдателю мужчинами.

– Вы прибыли сюда с сотрудниками, – неожиданно для самого себя вымолвил он, – но частенько сидите отдельно от них. Почему?

– Где хочу, там и сижу, – после недолгой паузы буркнул Антон.

– И все же.

– Не твое дело.

– Поскольку мы с Раулем вынуждены находиться в вашей компании, то это как раз наше с ним дело и есть.

Герман тут же бросил взор на друга. Удивительно, но гид казался напряженным до предела: челюсти сжаты, ладони цепко обхватывают согнутые перед собой колени, взгляд исподлобья направлен куда-то в противоположную стену.

– Они все финансисты, – отозвался молчавший некоторое время Антон. – Порой мы говорим на совершенно разных языках.

Герман вновь бросил взгляд на игроков, заострив внимание на том, что единственным аспектом финансов, который оба коллеги Антона сейчас обсуждали с Уолкоттом, были размеры ставок.

– Сколько вы уже работаете в этой компании?

Антон лениво протянул:

– Лет семь.

– В финансовом отделе?

– Главным образом.

– И вы до сих пор говорите с сотрудниками на разных языках?

– Их финансовые термины меня совершенно не касаются.

– Что вы там вообще делаете?

– Я программист, – злобно процедил Антон. На этот раз он особенно широко открыл глаза, оторвал затылок от стены и посмотрел на Германа. – И если ты не безнадежный, то должен это со вчерашнего дня помнить.

– Это я помню. Но ведь вы программист в финансовом отделе, – с нажимом повторил Герман.

– И что с того? Программирование с финансами никак не связано.

– Вне контекста, конечно же, нет, – ответил Герман, – но, когда ваши таланты в области программирования находят применение в финансовой среде, они связаны напрямую.

– Я так не считаю.

Герман помолчал.

– Не считаете… – повторил он. – Неужели вы думаете, что если ваша профессия связана с программированием, то на все остальное, что происходит вокруг даже перед самым вашим носом, можно не обращать никакого внимания?

– А на черта мне что-то еще, если программирование мне достаточно дохода приносит?

Это был более чем исчерпывающий ответ, хоть и преподнесенный в форме вопроса. Однако несмотря на то, что он подтвердил уже имевшиеся у Германа догадки, он некоторое время изумленно переваривал полученную информацию, прежде чем заключить:

– Что ж, это ваше дело. В отличие от того, как вы повели себя вчера со мной, я не собираюсь осуждать то, как и из каких соображений вы делаете свою работу.

– А-а, – понимающе протянул Антон с ухмылкой, после чего махнул рукой. – Ну я так и знал, что ты обидишься.

Это еще находившегося в относительном спокойствии Германа задело.

– «Обидишься»! – возмутился он. – А как вы хотели?

– Герман… – предостерегающе вымолвил было Рауль, но тот остановил его жестом и словом «подожди», после чего продолжил:

– Ваши слова не имели никакого отношения к действительности. Вы просто взяли и унизили человека, о котором ровным счетом ничего не знали. Поверьте мне, благодарным вам после такого никто не будет.

Антон оторвал от стены уже не только затылок, но и всю спину. На его лице заиграла гаденькая улыбка; наклоняясь к Герману поближе, он бросил:

– Знаешь, мне как-то по барабану то, что обо мне подумаешь ты или он, – он ткнул пальцем в сторону застывшего между ними в некоем трансе Рауля, – или он, – махнул на дверь, подразумевая этим жестом, что имеет в виду Минсу, – да любой человек, которого я больше в жизни не увижу и который никогда мне не пригодится.

– Ааа… конечно… выгода, – с горечью выпалил Герман. – По-вашему, всех и все, что не приносит вам выгоду, можно игнорировать? Можно относиться к ним, как к каким-то неодушевленным предметам? Можно безнаказанно выплескивать на них любые эмоции?

Антон небрежно пожал плечами. Тогда Герман подался вперед со словами:

– Неужели вы не понимаете, что такое ваше поведение оскорбительно для окружающих?

– Что, я задеваю твои чувства? – насмешливо спросил Антон. – Надо же, какая жалость. Но мне нет до этого никакого дела. Это твои проблемы.

– Вовсе нет. То, что людям не нравится, когда кто-то ни с того ни с сего начинает обращаться с ними самым бесцеремонным образом или унижать их достоинство, – это не прихоть. Это подсознательная реакция – так мы устроены. Так что это проблема не того человека, который обижается на неприятные слова или возмутительные действия. Это проблема того, кто, порождая их, не осознает, что они неприемлемы. Вот и вы, по-видимому, не до конца это понимаете, в то время как любому вдумчивому, начитанному человеку это очевидно.

– Опять ты про свое чтение. – Потерявший интерес к разговору Антон вновь прислонился к стене. – Мне эта тема еще вчера осточертела. Я не намерен забивать себе голову подобными вещами. Мне только не хватало, чтобы что-то стесняло мою свободу.

– Вашу свободу? – вспыхнул Герман. – Да вы в оковах невежества и незнания того, как вести себя в обществе!

– Я что-то не понял, – нахмурился Антон. – Это что, претензия?

– Я просто хочу прояснить кое-что, что, возможно, в свое время ускользнуло от вашего внимания.

– Спасибо, – ехидно ответил Антон, – но не стоит утруждаться. Мне и так хорошо живется.

– В том-то и дело, что вам хорошо – и на этом вы успокаиваетесь. Вы не видите очевидных для других людей границ; того, что там, где вам хорошо, другим частенько бывает плохо.

– Что тут скажешь. Жизнь несправедлива, – с ухмылкой пожал плечами Антон.

– Но в этом случае ее справедливость зависит именно от вас! В ваших же силах что-то изменить! – в отчаянии воскликнул Герман. – Стоит только вдуматься в то, как вы живете. Вы должны хоть раз проследить, как реагируют другие на ваши повадки, образ мыслей и жизни в целом, проанализировать…

– Вот еще, – перебил Антон. – Я ничего никому не должен.

– Вот, – Герман закусил губу, – вот оно, ваше главное заблуждение. Вы упускаете из виду очень важный факт: ваша свобода, которой вы столь дорожите, не безгранична. Хотите вы того или нет, но она заканчивается там, где начинается свобода другого человека, – это закон, который вы, похоже, не знаете. Всегда существуют какие-то рамки, в которых то или иное явление процветает; выходя за их пределы, оно перестает приносить пользу или удовлетворение, а то и вовсе становится причиной неприятностей. Да; у всего в мире есть границы. Даже у человеческой возможности функционировать они есть – в какой-то момент дня или ночи приходится заканчивать свою деятельность, поскольку нам всем требуется сон. А если человек им пренебрежет, то неизбежно пошатнет свое здоровье. К тому же – я, может быть, развенчаю сейчас какой-то ваш миф – ваша свобода ничем не важнее свободы любого другого человека…

– Так, прежде чем ты начнешь сочинять обо всем этом какую-нибудь слезливую балладу, я тебя остановлю. До сих пор все было нормально, никто не жаловался. Так что ничего менять я не собираюсь. Мне даже думать об этом смешно.

В ответ на это Герман только и смог жестко заметить:

– Вероятно, раньше никто не жаловался, потому что они просто боялись высказать вам все в лицо. Потому что если вы обращаетесь с другими так же, как обращаетесь со мной или с Раулем…

– То что? – с вызовом бросил очевидно раздраженный Антон. – Ты, видимо, чего-то не понимаешь. Я долго шел именно к тому, чтобы прочно занять такое положение, которое позволит вести себя так, как мне вздумается. Я его занял. И не для того я прикладывал столько усилий, чтобы теперь выслушивать бессмысленные нападки такой мелкой сошки, как ты.

– Какие усилия? Какое… положение?

– А такое! Завидно? Еще бы, тебе такое едва ли светит! Прагматизма в тебе нет, только и можешь выдумывать какие-то никому ненужные воздушные замки!

Слишком долго копивший все переданные Антоном негативные эмоции Герман, наконец, взорвался.

– Да как вы не можете понять? Даже то, что вы делаете прямо сейчас, как мыслите и говорите, – это противоречит как приличиям, так и здравому смыслу! Вы не знаете элементарных вещей, которые освоить невероятно просто, – но вы не хотите этого делать. Вы не хотите читать, забивать свою голову знаниями, хотя это самый верный способ хоть что-то понять о мире, в котором живешь. Но вам это и не нужно, не так ли? Уж не знаю почему, но вы пренебрегаете всем подряд. Тем, что происходит вокруг вас вне вашей узкой и весьма, похоже, поверхностной зоны интересов. Тем, что хорошего могло бы произойти, прояви вы к этому хоть немного участия и приложи хоть немного усилий, – вы вообще когда-нибудь размышляли, чем в будущем могут отозваться ваши действия? Есть ли у вас вообще какие-то цели в жизни, не связанные с выгодой, доходом? Сомневаюсь – потому что вечным и прекрасным вы тоже пренебрегаете. Вы слепо бредете по жизни, замкнувшись в каком-то особом комфорте, что частенько приносит дискомфорт другим, – но вы манкируете необходимостью вдуматься и понять, все ли правильно вы делаете. Вы живете в заблуждениях, потому что не трудитесь проверить хоть какие-то факты или догадки, которые почему-то вбили себе в голову, на достоверность. И при всем этом вы ощущаете какое-то превосходство над остальными людьми. Вот что меня особо поражает. Вы изначально ставите себя выше других, невзирая на то, что сами по факту ничего не добились, в то время как они могут представлять из себя если не выдающихся, то, во всяком случае, заслуживающих вежливого приветствия личностей. Просто вы не утруждаетесь в этом разобраться. Да, перед редкими авторитетами прогибаетесь – но об остальных даже не задумываетесь; а если и обращаете на них внимание, то не постесняетесь их и с грязью смешать, если вдруг представится такая возможность, – просто потому, что вам кажется нормальным высказать все те нелепые мысли, которые сидят у вас в голове, вслух. Я честно не могу понять, как может подобный вам человек гордиться собой и своим образом жизни так, как это делаете вы. Что тут говорить – вы даже собственной безопасностью пренебрегаете здесь, в этом походе, раз не удосужились подготовиться к каким-то базовым, очевидным вещам – уж не знаю, из лени ли, или из убеждения, что перед вашей персоной моря должны расступаться, или по другими каким-то причинам. Вы самый настоящий… пренебрежитель.

Выпалив все это чуть ли не на одном дыхании, Герман осекся. И недаром: лицо Антона перекосила гримаса негодования.

– Знаешь, что? Ты фашист и человеконенавистник! – громко воскликнул он. Сидевшие за столом мужчины повернулись на звук, но, не увидев ничего интересного, вернулись к карточной игре.

Герман сначала почувствовал себя так, будто его обдали ведром холодный воды, и тут же резко обессилел. Именно поэтому его голос зазвучал теперь относительно спокойно:

– Я бы на вашем месте уточнил значение первого подобранного вами слова. Оно сюда не подходит. Как, впрочем, и второе.

– Второе очень даже подходит! – чуть подумав, заявил Антон. Его глаза метали молнии. – Как еще назвать человека, который прессует другого и не дает ему вести себя так, как ему хорошо? Почему это я должен менять что-то, тратить время на то, что мне абсолютно по барабану? Как хочу, так и живу! А если это как-то не совпадает с твоими желаниями, то это не моя проблема!

– Вот опять! Это ваша проблема, ваша. Точнее, вы источник этой проблемы. Но вы почему-то упрямо отказываетесь это понимать! Вы ответственны за то, что причиняете окружающим неудобства, в то время как каждый заслуживает уважения к себе!

Пульс застучал у Германа в висках, причиняя боль; показалось, что у него закружилась голова. Он судорожно сглотнул и провел рукой по своим волосам, после чего резко встал и направился к выходу.

– Здесь как-то душно, – пробормотал он на ходу, не слыша, что вслед ему продолжал выкрикивать Антон, не видя, какими глазами провожал его Рауль. Прихватив из прихожей пуховик, Герман вышел на улицу.

Застегнув куртку, он слегка оттянул воротник, на ватных ногах спустился по ступеням и направился к костру. Сидевший на одном из бревен Минсу встретил его любопытным взглядом, который тотчас же сменился слегка обеспокоенным; Герман же направился было ко второму бревну, расположенному левее полыхавшего пламени, но не успел отойти от крыльца и на десять шагов.

– Я, хоть это тебя и не касается, главный менеджер отдела информационных технологий! – услышал он вдруг за своей спиной голос. Не сразу обернувшись, Герман увидел спешным шагом направлявшегося в его сторону Антона. – Да! И ведь ты это наверняка слышал. Здесь, в походе, все слышно. Только ваша французская трепотня никому не понятна. Главный менеджер! Вот какое у меня положение. А это тебе не шутки.

Герман медленно повернулся к нему всем корпусом. С некоей жалостью он изрек:

– Да какие тут могут быть шутки… Реальность, к сожалению, такова, что продвижение на работе частенько дается не за достижения, а за приятельские отношения с начальством. Однако как это, так и наличие пробивного характера или готовности идти по головам ради карьеры не делает вам чести и уж тем более не означает, что ваше мнение имеет авторитет вне рабочего места.

Антон некоторое время думал, а потом внезапно рассердился.

– Что это значит? Это что же, ты меня сейчас тупым назвал?

– Что вы, и в мыслях не было, – устало отреагировал Герман.

Антон чуть не задохнулся от возмущения. Два раза на вдохе он тихо повторил «да я… да я…», но, так ничего и не придумав, выпалил:

– Знаешь, что? Я взрослый и образованный человек, а эти все твои… это сардонически смешно.

Поскольку эту фразу Антон при нем произносил и раньше, Герман не утерпел:

– Может, все-таки «гомерически»?

Антон озадаченно промолчал, стиснув зубы.

– Вы вообще в курсе разницы между сардоническим и гомерическим смехом?

– А чего ты докапываешься до того, как я говорю? – зло возмутился Антон. – Ты что, – он долго подбирал слово, – логопед?

– Что? – не понял Герман.

– Ты логопед?

– Нет.

– Ну и все. – Антон развел руками, круто развернулся и двинулся было восвояси.

– Замечательный способ закончить диалог, – бросил ему вслед Герман; его слова больше относились к использованным фразам, чем к действиям. На эту его реплику Антон ответил вполоборота лишь комбинацией пальцев на вытянутой руке, хотя сложно назвать комбинацией ту фигуру, в которой задействован только средний палец. Германа это лишь насмешило:

– Конечно, ведь именно так ведут себя взрослые образованные люди.

Антон развернулся к нему полностью и, сверкнув глазами, сквозь зубы очень грубо и нецензурно отправил куда подальше, после чего взбежал по ступенькам, резко рванул дверь и, хлопнув ею, скрылся в доме. Герман осознал, что этот тяжелый разговор для него даром не прошел – он будто высосал из него всю энергию до последней капли. Он доковылял до намеченного ранее бревна и обессиленно опустился на него. Но не успел он о чем-либо задуматься, как до него донесся взволнованный и вместе с тем негромкий, мягкий голос Минсу:

– Простите, если это не мое дело… Но все ли у вас в порядке? Я могу чем-то помочь?

– Нет, нет, – мотнул головой Герман. – Это… просто небольшое недоразумение. – Немного подумав, он добавил, безуспешно попытавшись улыбнуться: – Нечасто тебе, наверное, приходится наблюдать на маршрутах подобное?

– Случиться может все, что угодно, – тихо ответил Минсу. – Когда свыкаешься с этой мыслью, странные минуты уже не кажутся такими странными, и при необходимости ты готов сразу же начать искать решение вместо того, чтобы тратить время на удивление.

– Ты говоришь очень разумные вещи, Минсу. – Герман поднял на него глаза.

– Это просто теория, – слегка пожал плечами тот, глядя в костер. – И как поведет себя человек на самом деле, никогда нельзя знать наверняка. Поэтому мне остается просто надеяться на то, что в случае, если произойдет что-то действительно серьезное, я смогу отреагировать наиболее правильным образом.

Слегка озябшие руки Минсу, защищенные черными перчатками, были протянуты к костру; рядом, на аккуратно очищенном от снега участке бревна, лежал его блокнот. Герман только и смог вымолвить с нескрываемым уважением в голосе:

– Да ты философ.

Минсу почему-то встрепенулся и, как показалось Герману, взглянул на него удивленно; однако следом же за этим он потупился и вымолвил:

– Я просто многому научился у своего отца. Люди говорят, что он хорошо меня воспитал. – Парень помолчал. – Хочу верить, что это действительно так.

– Я согласен с теми, кто утверждает подобное, – не замедлил веско заявить Герман, и Минсу вдруг опустил голову еще ниже; несильный свет костра не позволил увидеть этого в точности, но Герману почему-то почудилось, что парень покраснел. После ненадолго повисшего вслед за этим молчания Минсу вновь распрямился и, украдкой взглянув на Германа, осторожно изрек:

– Если позволите… это не совет, это, скорее, просто наблюдение…

– Да? – отозвался Герман.

– В ваших руках может находиться ветвь с самыми красивыми, самыми благоуханными цветами сливы; но обязательно найдется человек, который к ним равнодушен, а то и вовсе не переносит ни формы, ни цвета, ни запаха.

Не перестававший удивляться проницательности и глубокомысленности Минсу Герман сначала некоторое время размышлял над изречением, но в конце концов неизбежно вернулся мыслями к разговору с Антоном и задумался, а все ли он сделал правильно.