Минут через сорок последовавшего путешествия перед группой открылась более просторная местность: присыпанные снегом скалы измельчали, превратившись в небольшие каменные выросты, а массы белых холмов слегка расступились – только вдалеке они еще закрывали линию горизонта своими волнами. Теперь туристы не жались вплотную к уходившему вправо, на юг, лесу, вдоль которого они продолжали тем не менее следовать на пути к озеру.

Эта местная достопримечательность не была большой – человек мог обойти ее неспешным шагом меньше, чем за двадцать минут; однако она была тайной жемчужиной кантона, по земле которого путешественники прокладывали себе лыжами путь. Герман был наслышан об уникальности этого спрятанного среди лесов и гор природного объекта, привлекавшего, несмотря на свои размеры, искушенных ценителей прекрасного на протяжении круглого года; но то, что предстало перед его глазами, восхитило гораздо больше, чем он того ожидал.

В этот выдавшийся особенно холодным февраль озеро стояло замерзшим. Из-за гулявшего здесь порой ветра толстый слой льда не был занесен снегом. Издали поверхность напоминала слегка матированное зеркало, отражавшее все оттенки и сглаженные грани окружающего мира, а при ближайшем рассмотрении она становилась прозрачной, насыщенной глубоким цветом и чистой, будто срез синего благородного мрамора. Этот мрамор переливался всевозможными оттенками – от берлинской лазури до бледно-василькового у белых трещин, которыми был испещрен лед, – как толстыми, так и тонкими, словно паутинка. С восточной стороны и, соответственно, слева от подобравшейся к озеру практически точно с севера группы Рауля над ледяной гладью нависала внушительных размеров скала; как впереди, так и справа водоем обрамлял бесконечный лес.

Рауль затормозил и обернулся, не дойдя до замерзшей поверхности метров пяти. Герман же сошел с лыжни, сделав шаг в сторону, и еще немного проскользил вперед. Оставив позади себя гида и остановившуюся за ним группу Катова, он максимально близко, насколько ему позволяли носы лыж, подошел к краю берега, плавно переходившего в застывшие воды. Некоторое время он молчал, напитываясь той фантастической силой, которую даровали это чудо природы и царивший здесь волшебный воздух. Герман даже приспустил шарф, чтобы несмотря на холод без преград вобрать в легкие побольше этого дивного эфира – именно такое слово пришло вдруг на ум ему, привыкшему к затхлому, загазованному воздуху мегаполисов, когда он чуть не захлебнулся опьяняющей свежестью.

– Теперь я понимаю, почему вы водите группы сюда, – созерцая открывавшийся его горящим глазам пейзаж, прошептал он с неподдельным восхищением, когда сделавший на лыжах несколько шагов вперед Рауль остановился рядом. Гид хмыкнул, довольный произведенным эффектом.

– Сюда редко ступает нога человека. И в этом особая прелесть этих мест.

Недолго думая, Герман скинул со спины рюкзак, снял лыжи и выудил из поклажи теплую фотосумку, откуда достал камеру.

– Бывает, что фотоаппараты при такой минусовой температуре отказываются работать, – предупредил его Рауль.

– Я подготовился, – уверил его Герман и, слегка расстегнув куртку, достал из внутреннего кармана нагретый теплом его тела аккумулятор. Вправляя его в камеру, он заметил, как гид с удовлетворением кивнул.

Хорошенько поразмыслив над тем, что и как ему хотелось бы запечатлеть в кадре, Герман сделал несколько снимков, попытавшись расположить объектив камеры так, чтобы скала для гармонии композиции не занимала больше трети слева. Остальные участники похода, проведав, что стоянка в этих местах продлится некоторое время, принялись располагаться на отдых. Герман слышал, как шаги уже снявшей лыжи группы Катова удалились по скрипучему снегу куда-то в сторону скалы. Как оказалось, они нашли относительно ровное, свободное от сугробов местечко шагах в пяти от него, где и остановились. В тот момент, когда Герман бросил на них взгляд, Сергей, отцепив от рюкзака Катова зеленый туристический коврик, предприимчиво расстелил его на снегу и предложил начальнику присесть. Тот тотчас же это и проделал, и только после этого Сергей развернул свой коврик и уселся сам. Хоть группа Катова и расположилась по большей части лицом или вполоборота к пленяющему сердца романтиков и мечтателей пейзажу, разговорившиеся между собой, они не проявляли к нему совершенно никакого интереса. Заострившего на этом внимание Германа, подкручивавшего одновременно с тем настройки экспозиции на своей камере, на миг посетило странное ощущение. Он будто на полном серьезе расстроился за озеро, словно оно было живым существом, таким красивым, заслуживающим самого настоящего восхищения, которое вместо того обыватели попросту от себя оттолкнули. Какая ерунда, тут же подумал он о своей реакции, тряхнув головой. Хотя…

– Пойду поищу другие ракурсы, – сказал он Раулю, по-прежнему стоявшему возле кромки льда в компании залюбовавшегося на пейзаж Минсу – сдвинув очки на лоб, тот слегка склонил голову набок, его черные глаза мерцали. Гид кивнул.

Неспешным шагом Герман выдвинулся в обход озера по правой его стороне – ему хотелось посмотреть на вид, который откроется взору, когда скала окажется точно напротив. Он шел, внимательно поглядывая на то, как менялась открывающаяся его глазам картина: маленькое волшебство для него, обыденность для кого-то другого. Дойдя до намеченной точки, Герман остановился. Здесь озеро освещалось солнцем несколько по-иному: наметенный между трещинами снег искрился на свету, а наиболее темные участки заледенелой поверхности казались уже не темно-синими, а чуть ли не пурпурными.

«Самый настоящий драгоценный камень», – пришла в голову Германа восторженная мысль. Он долго изучал панораму глазами, вбирая все ее детали в свою память, после чего вновь поднял камеру. Настроив ее, сделал один снимок, разместив скалу на этот раз точно по центру, а потом еще один, подвинув объектив камеры немного левее, прежде чем понял, что в кадр случайно попала небрежно посмеивавшаяся над своими разговорами группа Катова.

Герман недолго пробыл вдали от основной части группы. Возвратившись, он миновал что-то обсуждавшего с помощником Рауля и подошел к своему рюкзаку. Остановившись возле него, вытащил из камеры аккумулятор и убрал его во внутренний карман, а сам фотоаппарат повесил на шею за прикрепленный к нему тонкий ремешок и спрятал под куртку, одновременно с этими действиями улавливая шедший неподалеку среди Катова и его окружения разговор:

– Моим телефоном теперь только орехи колоть, – удрученно вымолвил Сергей, водя устройством в воздухе. – Ничего не ловит. Ни-че-го.

– Кстати, – полулежавший рядом с ним Антон со своей эталонной ухмылкой на лице слегка подался вперед, – видели мобильный телефон гида? Видели этот булыжник?

– Булыжник? – непонятливо переспросил Уолкотт, сразу же после чего Катов равнодушно поинтересовался:

– Булыжник? Неужели все так плохо?

– Не могу представить сенсорный телефон, описание которого подходило бы под слово «булыжник». – Сергей смерил светловолосого коллегу надменным взглядом, но тот этого будто не заметил. Напротив, с гораздо даже большим энтузиазмом он протянул:

– О-о-о, нет. О сенсоре даже речи не идет. – Антон принялся в красках описывать, как увидел в руках Рауля его устройство вечером ранее; Сергей тут же охнул, а под конец повествования на лицах всех троих слушателей застыли разные степени улыбок, так или иначе переходивших в усмешку.

– Что тут скажешь, – повел плечом Катов. – Он ведь из этого своего леса едва ли вообще вылезает. Зачем ему что-то современное, если он и воспользоваться этим не может.

– А я считаю, что у него эта допотопная штуковина оттого, что он стремится побольше тумана на свою персону напустить. Чтобы его не раскусил никто. Самый настоящий социопат.

– Социофоб, ты хотел сказать? – уточнил Катов.

– Ну, человек, которому есть, что скрывать. – Антон криво усмехнулся и бросил взгляд в сторону занятого беседой с помощником гида. – Хоть психопат, мне без разницы, как еще называются такие вот скрытные люди.

«Что он несет?» – подумал Герман, не глядя на говоривших, но все же невольно нахмурившись. Ему даже пришлось тряхнуть головой, чтобы попытаться выбросить оттуда только что услышанную бессмыслицу. Между тем снявший, наконец, рюкзак и лыжи Рауль покинул общество Минсу, которого поглотил процесс фотографирования на смартфон – он запечатлел возвышавшуюся над озером скалу, а потом сделал пару качественных селфи на ее фоне. С хрустом пересекая снежное пространство, гид двинулся в сторону основного скопления людей, разговор которых на последней фразе Антона временно сошел на нет. Подойдя к ним вплотную, гид взглянул на находившегося неподалеку от группы Катова Германа, потом снова на рассевшуюся на ковриках компанию и громко оповестил:

– У нас есть немного свободного времени, и снег пока еще не пошел. – Рауль указал на облака, которые только начинали потихоньку собираться на горизонте в западной стороне. – А это значит, что у нас есть уникальная возможность взобраться на эту скалу и увидеть оттуда цель нашего маршрута, гору О-дё-Лям. Это очень легкий подъем, не более тридцати метров в высоту. Я в любом случае отправляюсь туда, за остающимися внизу присмотрит Минсу. Если кто-то хочет присоединиться, прошу.

Гид посмотрел, как внимательно следивший за ним помощник кивнул в ответ, после чего развернулся и неспешным шагом, будто искал что-то на земле по пути, направился к каменистому образованию. Герман задрал голову. Скала, нависавшая над озером, действительно не казалась особо высокой, в сравнении с уже привычными повсеместными горными массивами, местами проглядывавшими из-за заснеженных холмов, – она была не больше десятиэтажного многоквартирного дома. Громаду лишь отчасти покрывал снег, она выступала своими темными частями наружу, так и зазывая начинающих горовосходителей попробовать свои силы в небольшом приключении.

– Я хочу, – после недолгого молчания вызвался Герман, продолжая глядеть наверх – туда, где скала касалась неба.

– Конечно, где какая-то деятельность – там ты, – раздался вдруг позади него полный сарказма голос Антона.

Эта внезапно брошенная в спину фраза Германа будто обожгла. Поскольку утро проходило в относительной тишине, в том смысле, что со стороны группы Катова не было ни намека на то, что какое-то общение между ними и Германом могло вообще возобновиться, в его душу успела закрасться слабая надежда, что так следующие два дня и пройдут – в отсутствии какого-либо взаимодействия с этими участниками похода. В то же самое время врасплох его это не застало: будучи откровенным с самим собой, Герман еще с завтрака тревожно ожидал какой-нибудь выходки от Антона. Пожалуй, продолжать рассчитывать на что-то хорошее от него теперь мог только какой-нибудь наивный простачок. Медленно развернувшись, Герман бросил на мужчину напряженный взгляд со словами:

– А вы сами не хотели бы хоть что-то новое для разнообразия попробовать?

– В мой список того, что я хочу по жизни попробовать, уж точно не входит карабканье по скалам, – хмыкнул Антон. Кто-то из группы Катова негромко хихикнул.

– Разве вам не интересно посмотреть на вид, который с нее открывается? Это же красота! Поэзия! – попытался было вразумить его Герман, призвав в подмогу все свое спокойствие, но тот только фыркнул в ответ. – Знаете… Японцы, например, устраивают целые фестивали, посвященные любованию сакурой, – ханами. Люди выбираются в парки с семьей или друзьями, устраивают пикники… Многие туристы приезжают в Японию весной именно на время длящегося считаные дни цветения, исключительно ради этого невероятного зрелища, когда скверы и аллеи усыпаны розовыми лепестками, затмевающими собой обычную зелень и меняющими тем самым привычную картину мира. Только вдумайтесь! Люди со всего света собираются вместе, чтобы насладиться видами этой хрупкой, скоропреходящей красоты, они черпают в ней силы и вдохновение и одновременно с тем отдают дань уважения природе… – Герман вдруг бросил мимолетный взгляд на Минсу, то и дело поглядывавшего на возвышенность и что-то быстро записывавшего в из ниоткуда взявшемся в его руках блокноте, и вымолвил: – Уверен, подобное отношение к этому есть и в Корее. И оно вызывает восхищение. Потому что вот так остановиться на мгновение, всмотреться и вдуматься во что-то вечное и в то же самое время быстротечное, безмятежное, прекрасное – это же так важно! И здесь, – Герман указал рукой на скалу, а потом, слегка обернувшись в другую сторону, на озеро, – своя красота, которая длится для нас ровно столько, сколько мы пробудем в этом походе. Все это, вечное и быстротечное, вы можете увидеть вживую только здесь и только сейчас. Разве вас это не трогает?

Антон лишь прыснул.

– Как по мне, эти твои хаммамы – это просто чушь какая-то.

Возникла недолгая пауза.

– Ну и сидите тут, – слегка обозленно бросил ему Герман.

– И посижу. И даже поем, – заявил Антон. С этими словами он демонстративно потянулся за одной из пачек чипсов, лежавших по центру круга, образованного группой Катова, остальные члены которой, к слову, вообще не обратили на его словесный обмен с Германом никакого внимания.

«Непробиваемый деревянный чурбан», – слегка нахмурившись, подумал Герман. Он молча развернулся и направился следом за Раулем, который, как оказалось, приостановился, не доходя до скалы шагов десяти. Гид встретил Германа, сосредоточенно силившегося отставить только что полученную порцию неоднозначных эмоций в сторону, с каким-то загадочным лицом.

– Ты уверен? – по-русски уточнил гид так, будто перед ним был человек, после тяжелой и затяжной болезни впервые изъявивший намерение подняться с постели.

– Да, – ответил Герман с непониманием. – Иначе зачем ты спросил? Неужели ты рассчитывал на кого-то еще? – Он слегка кивнул вбок и вместе с тем назад, в сторону группы Катова. Продолжавший загадочно смотреть на друга Рауль ничего на это не ответил. – Так ты проверял меня? – догадался Герман, после чего легкая усмешка облегчения отобразилась на его лице.

– Пойдем. – Рауль улыбнулся и задорно махнул рукой так, как он обычно это делал, после чего двинулся к известному ему пути, ведущему на самый верх скалы. Продолжая усмехаться, Герман последовал за ним.

– Надо что-то взять из снаряжения? – крикнул он вдогонку, заметив за плечами гида сумку с термосом.

– Нет.

Едва начав осторожно подниматься по выщербленным в скале временами немного скользким выступам, Герман постепенно стал забывать о том, что оставлял внизу – все эти неприветливые разговоры, недопонимания, режущие слух фразы. Чем выше он забирался, безуспешно стараясь не отставать от прокладывавшего путь Рауля, тем легче становилось ему дышать – обычно перепады высот действуют на организм человека совершенно противоположным образом, но даже если эта скала и достигала тридцати метров, едва ли такую высоту вообще можно было назвать перепадом. Вновь в голову Германа пришло это слово – эфир. В Древней Греции им характеризовали самый верхний, чистый и прозрачный слой воздуха, местопребывание богов… «Как тонко подмечено», – подумалось ему.

Рауль по-настоящему окунулся в свою среду – невесомой поступью, вызывавшей у Германа восхищение, он перепархивал с выступа на выступ, будто легкая птица, чьей стихией с рождения была высота. Пару раз гид, явно увлекшись, набирал темп, но потом вспоминал о том, что не один, осаживал себя и, обернувшись, поджидал шедшего за ним друга, призывая того быть осторожнее.

Воздух менялся, менялась и картина, открывавшаяся взору Германа. Взобравшись на самый верх, на неровную, но довольно широкую площадку, и посмотрев оттуда вниз, он не сразу нашел в себе силы выпрямиться; сделав это, покачнулся, попятился на пару шагов назад и только после этого смог немного расслабиться.

– Какая красота, – выдал он.

– Нормально? – осторожно поинтересовался у него Рауль.

– Нормально.

Ветер, на этой высоте намного более ощутимый, чем внизу, теребил полы и ворот его куртки и обдавал дополнительной порцией холода, но Герман практически не замечал неудобств. Перед ним раскидывались просторы, будто служившие иллюстрациями к волшебной зимней сказке: горная цепь, пышный заснеженный лес, озеро – с высшей точки скалы все это лежало перед одухотворенным наблюдателем как на ладони. Но самым главным было другое. На этой высоте снежные холмы сдались и позволили узреть то, к чему Герман так долго стремился и на что до этого мог смотреть лишь по фотографии. Там, впереди, практически точно на севере, была она: та самая гора, на которую он собирался подняться. Первая в его жизни настоящая гора. Огромная, стоящая особняком в стороне от той цепи, которая сопровождала туристическую группу уже вторые сутки и уходила куда-то вдаль, она вырисовывалась достаточно отчетливо, чтобы можно было рассмотреть с этой скалы некоторые ее детали невооруженным глазом: пологий подъем с правой стороны, остроконечная вершина и практически резкий обрыв слева, окаймленный скалистыми утесами, вероятно, отделившимися от него в ходе землетрясений, потрясавших землю в этих местах тысячи лет назад.

«Как жаль, что Вера этого не видит, – с сожалением подумал Герман. – Когда-нибудь я обязательно уговорю ее отправиться в горный поход со мной».

Вспомнив, что камера спрятана у него под курткой, Герман вновь вправил в нее аккумулятор и сделал несколько снимков панорамы. После этого он всмотрелся в искрившуюся поверхность озера; это зрелище вызвало в нем дополнительную волну восторженных и вместе с тем полных трепета эмоций, однако он тут же вновь перевел взгляд на гору. Отныне большая часть его мыслей устремлялась туда, где сияла зовущая его вершина.

– А вот там – наш сегодняшний ночлег. – Гид показал точно в ту же сторону, где находилась гора, только немного ниже. Герман, как ни всматривался, не смог разглядеть ничего особенного среди белоснежных лугов.

– Там, прямо перед тем холмом. Полтора часа ходу отсюда. Вот тот холм, видишь?

– Нет, не вижу…

– Эх, бинокль внизу остался, – посетовал Рауль, уперев руки в бока. – Ну и ладно. Придется тебе поверить мне на слово, – хитро улыбнулся он то ли с некой серьезностью, то ли целеустремленностью в лице. – Когда мы этот холм завтра обойдем, гора перед нами откроется, – он сделал паузу, подбирая слово, – откроется во всей своей красе.

Герман поднес фотоаппарат к глазам и попробовал максимально приблизить изображение на экране.

– Смотри, Рауль, лайфхак двадцать первого века, – беззлобно подтрунивая над другом, сказал он.

– Да ну, так неинтересно, – посмеялся тот.

С помощью фотоаппарата Герман, наконец, сумел различить маленькую темную точку там, куда указывал Рауль, – во всяком случае, так ему показалось. После этого он вновь вытащил аккумулятор и убрал его вместе с камерой под куртку. Немного поразмыслив, он сел, а потом даже подтянулся поближе к краю скалы, свесив ноги. Рауль настороженно наблюдал за его действиями, после чего будто бы одним плавным движением, с легкостью и грациозностью кошки, расположился рядом и снял с плеча термос. Глядя вдаль, Герман задумчиво произнес:

– А дело-то действительно не в боязни высоты. А в боязни упасть.

– Что ты чувствуешь, сидя сейчас здесь, наверху? – поинтересовался Рауль. Он разливал чай по очереди в кружку и крышку от термоса, но на мгновение оторвался от этого занятия.

– Чувствую, что эта боязнь кажется мне нелепой, – отозвался Герман. – Это и какую-то внутреннюю силу. Будто я горы не просто покорить, но и свернуть могу.

Гид удовлетворенно усмехнулся.

– Я же говорил, что из восхождений прежними люди не возвращаются, – подмигнул он, протягивая налитую кружку. Герман принял ее.

– Разве ты это говорил?

– Может, и нет. Но это само собой разумеющийся факт, – Рауль поставил термос немного позади себя и скрестил свисавшие со скалы ноги, придерживая ладонями наполненную чаем крышку. – Если ты сейчас ощущаешь в себе такую силу… Представь, как ты почувствуешь себя, забравшись на вершину самой О-дё-Лям, – Рауль простер правую руку в направлении манившего пика. Герман отхлебнул чаю и задержал на возвышенности взгляд.

– Я вряд ли сказал бы это кому-то еще… но тебе скажу. Если честно, я немного переживаю, – признался он.

– Еще бы. Но я уверен, что горы тебя полюбят, – произнес Рауль.

Слова проводника прозвучали как-то странно. Герман повернул к другу слегка озадаченное лицо и спросил:

– Почему ты так считаешь?

– Я чувствую природу, – ответил Рауль и, наверное, осознав, что объяснил слишком расплывчато, добавил: – Горы очень своенравны. Кто-то им нравится, кто-то нет. Все решает отношение к ним. Если человек уважает их и законы, которые они диктуют – они могут отнестись к нему благосклонно.

Прежде чем Герман успел вдуматься в сказанное, из закрепленной на воротнике куртки гида тангенты, которую он перестегнул сюда от рюкзака, спрятав где-то в недрах пуховика и рацию, донеслось короткое шипение.

– Прием. Бык вызывает Яка, – тотчас же очень серьезно раздалось оттуда по-французски. Рауль чуть было не поперхнулся чаем.

– Что случилось, Минсу? Что еще за Як? – Высмотрев внизу широко махнувшего ему рукой помощника, гид, недоуменно пожимая плечами, пояснил улыбающемуся Герману: – У нас нет кодовых имен.

Тангента опять издала шипение, и с той стороны донесся негромкий переливающийся смех, сквозь который Минсу пояснил:

– Як – это горная корова. Проверка связи.

– А-а, проверка связи. Хорошо. – Рауль с усмешкой покачал головой, обдумывая на первый взгляд спокойный, но в глубине души все-таки озорной и предприимчивый характер своего помощника. Герман тихо посмеивался, прихлебывая чай. Понемногу друзья разговорились о горе; видя ее впервые по-настоящему перед собой, уже имея от Рауля теоретические сведения, он принялся уточнять, как обычно происходит подъем на нее, и потихоньку разговор перетек в более-менее детальное обсуждение маршрута восхождения.

Потом воцарилась тишина. Мужчины долго смотрели перед собой. Удивительно, но мысли Германа в какой-то момент отступили от горы. Время от времени косясь на серьезный профиль сидящего рядом Рауля, он думал, что все то, что мы видим, о чем читаем и на кого равняемся, – все это так или иначе формирует нашу жизнь и наше отношение к ней. И в эпоху, когда толпы равняются на не только заслуженно, но и лишь благодаря стечению обстоятельств ставших известными в какой-то отрезок времени людей и мнения из соцсетей, гид не знает никого из них, и никто из них ему не указ. И ведь живет он при этом полной жизнью, ничего, по сути, не упуская… А может, и совсем даже наоборот…

– Наиболее сложные участки разберем в вечер перед восхождением, – сказал вдруг Рауль. Он осторожно, но так же грациозно и мягко, как садился, да и вообще двигался с тех пор, как только нога его ступила на скалу, поднялся и отряхнулся. – Пойдем, небо начинает меняться в цвете.

Герман взглянул на по-прежнему сочные васильковые просторы в вышине, однако, как он к ним ни присматривался, никаких изменений в цвете заметить не смог. С запада, впрочем, продолжали надвигаться густые облака, так что он доверился другу. Герман аккуратно подтянулся руками назад, встал и тоже отряхнулся, после чего оба мужчины начали спуск.

– Не торопись, может быть скользко, – предупредил Рауль, придерживаясь рукой за какой-то выступ в скале, и сам сбавил вновь бессознательно набранный было скорый шаг, чтобы у Германа не было соблазна следовать темпу бывалого горовосходителя.

Хоть на протяжении спуска он с опаской посматривал вниз и на горизонт, ощущал себя при этом как никогда уверенно. Когда молодой человек переставал вдумываться в то, на что падал его взгляд, и просто впитывал красоту открывавшихся ему с разных ракурсов видов, его тело окутывала непередаваемая легкость.

Герману и Раулю довольно быстро удалось преодолеть спуск. После этого они двинулись в сторону остальных участников походной группы, за которыми, прогуливаясь неподалеку и лишь изредка отвлекаясь на что-то вокруг, продолжал присматривать Минсу. Группа Катова полулежала на туристических ковриках возле своих раскиданных поблизости лыж, надвинув на носы очки и подставив лица солнцу – точь-в-точь как загорающие на пляже. Не глядя друг на друга, они тем не менее лениво переговаривались: Катов беседовал с Уолкоттом, причем тот в основном слушал и кивал, а Антон что-то негромко выспрашивал у Сергея, который отвечал ему коротко, односложно, будто нехотя. И вдруг Антон разразился громким смехом, перемежая его словами:

– Серьезно? Невероятно!

Сняв с себя очки и бросив короткий взгляд на коллегу, Сергей слегка подался вперед. Он оперся о локти, перевел взор на Катова и изрек:

– Так я думал, все уже это знают!

Катов отвлекся от разговора с Уолкоттом и с прищуром уставился на Сергея. Антон сквозь хохот отозвался:

– Первый раз слышу! Это точно?

– Точно! – высокомерно бросил в ответ Сергей, вновь поворачивая свою физиономию к коллеге. – Он не стал бы мне врать.

– Что там такое? – нетерпеливо потребовал Катов.

– Да Соболев, наш бывший сотрудник, – помните его? – спросил Сергей, возвращая очки на переносицу.

– Еще бы не помнить, – сквозь зубы произнес Катов. – Возомнил о себе невесть что.

– Так вот… Неужели вы и вправду еще не слышали? – Сергей повернул голову к Антону, а потом снова к своему начальнику.

– Спесь поумерь, – зловеще предостерег его Катов. Резко оттолкнувшись от земли и одновременно с тем подтянув к себе ноги, Сергей чуть сгорбленно сел по-турецки. Только после этого он продолжил смиренным голосом:

– Так вот, ммм… один из членов Совета Директоров выяснил, что теперь в компании Соболева кризис. Он в таких долгах, чего только не продал… в больницу вот три дня назад попал, таблеток вроде как наглотался.

Катов хищно усмехнулся. Антон злорадно прошипел:

– Так ему и надо.

– Могу я узнать, что он такого сделал? – скучающе поинтересовался вдруг Уолкотт по-английски.

– Да к нашим конкурентам свалил год назад из-за зарплаты побольше, падла, – пояснил Антон. – Вот где справедливость торжествует, а? – Он хлопнул Сергея по плечу, в ответ на что тот сначала слегка отстранился, но потом все же удовлетворенно хмыкнул. Уолкотт усмехнулся, но больше ничего не сказал. Вместо него с серьезностью, сильно контрастировавшей с только что сидевшей на его губах усмешкой, отозвался Катов:

– Кто, говоришь, из совета директоров тебе это сказал?

Сергей помялся и с помощью пары несвязных уловок попытался сохранить имя в секрете.

– А я знаю, кто это, – самодовольно бросил Антон, с кривой ухмылкой закладывая руки за голову и откидываясь на спину. Катов смерил его подозрительным, настороженным и в то же самое время сомневающимся взглядом. Только после этого он повернулся к Сергею, выражение лица которого было возмущенным, если не уничтожающим, и равнодушно произнес:

– Не хочешь – не говори. Приеду, сам узнаю. – Он пожал плечами. – Хотя странно, что ты из этого такую тайну делаешь. В твоих же интересах, чтобы я брал подобных сплетников на карандаш. Ну и что, что друг… Друг ведь? Потому и говорить не хочешь. В таком случае я, кажется, уже понял, о ком идет речь.

Сергей в ответ на это смог лишь обескураженно поджать губы. Одновременно с этим лежавший Антон, немного поерзав, сел и потянулся.

– Кошмар, пока отдыхал, все разболелось еще больше, чем пока шел. Радиация у них тут, что ли?

С этими словами он, кряхтя, поднялся на ноги, постучал кулаком в перчатке по левому бедру, потоптался на месте, по очереди ставя каждую ногу на носок и вынося при этом колено вперед, после чего сделал пару неспешных шагов в сторону. Только тогда он обратил внимание на Германа и Рауля, находившихся возле черно-оранжевого девяностолитрового рюкзака. Вместе с гидом Герман был все это время занят тем, что просматривал на экране фотоаппарата сделанные на вершине скалы снимки. Сейчас же он присел на корточки, вновь убирая камеру в рюкзак, однако хорошо видел, как Антон поднялся с насиженного места и направился в их с Раулем сторону; это ввело Германа в какое-то оцепенение, он снова начал чего-то ждать от него… Однако первоначальная реакция Антона его удивила: встретившись с Германом глазами, тот будто бы обрадовался.

– А! – выдал Антон так, словно увидел на улице старого приятеля, сразу же вслед за чем залихватски спросил: – Ну что? Там, наверху, жизнь как-то по-другому протекает?

Герман застегнул рюкзак и поднялся на ноги. Стоя вполоборота к Раулю, но повернув голову к Антону, он парировал:

– Ветер сильнее дует.

– Тем более, – фыркнул Антон, неспешной походкой продолжавший идти к ним и остановившийся лишь в двух шагах. – Только тормознул нас всех.

– А куда вы торопитесь? – спросил было Герман, но Рауль тут же решился пояснить:

– Подъем на эту скалу входит в программу, и это полезно, если кто-то из участников собирается покорить вершину О-дё-Лям.

– Что еще за Одолям?

– Гора, у подножия которой заканчивается маршрут вашей группы.

– А кто-то здесь собирается ее покорить? – прищурился Антон, потом перевел соображающий взгляд на Германа. – Нет. Не-е-е-е-ет, – протянул он со смехом. – Неужто ты и туда попрешься?

– Такова цель моего маршрута, – холодно процедил Герман, повернувшись в ту сторону, где должна была по его представлениям находиться скрытая за снежными холмами гора.

– Вот уж не думал, что ты на такое способен, – криво усмехнулся Антон, непонятно что именно имевший в виду. В любом случае это явно был не комплимент. Решив перестраховаться, уставший от всех бессмысленных колкостей в свой адрес Герман обронил:

– Если бы вы были столь наблюдательны, как думаете, вы бы уже давно заметили ледоруб на моем рюкзаке.

– Делать мне нечего, рюкзак твой разглядывать. Есть на нем какая-то кирка, нет – это в моей жизни вообще ничего не меняет.

– Ледоруб, – поправил Герман.

– Ну ты и конченый, конечно, – внезапно резюмировал Антон. Герман медленно повернулся к нему всем корпусом, после чего резким жестом сорвал с себя очки. Его голубые глаза пылали.

– Я – конченый? – переспросил он тихо, с угрожающим спокойствием. Герман испытывал эмоции, по ощущениям близкие одновременно к удивлению, непониманию и негодованию; ему казалось, что эта буря чувств была настолько сильна, что он мог бы на месте испепелить своего обидчика взглядом.

Однако Антон лишь лениво отозвался:

– Ну не я же на гору лезу. Никогда не мог этого понять.

Герман раскрыл было рот, чтобы преподнести пару разъяснений получше, но Рауль, с беспокойством наблюдавший за развитием этой сцены, вдруг цепко и весьма ощутимо ухватил его за рукав. Одновременно с этим Антон резко отвернулся и, двинувшись обратно к продолжавшей о чем-то беседовать группе Катова, задорно возвестил:

– Мужики, прикиньте! Этот вот на гору полезет!

– Он же оттуда только спустился, – флегматично заметил Сергей. В руках у него уже успела появиться одна из лежавших между ковриками пачек, и он что-то жевал.

– Нет, нет, он потом на гору полезет, на настоящую! Прикиньте!

Как его при нем же не таясь обсуждали, Германа не особо сейчас задевало, потому что его мысли вдруг устремились к разговорам вчерашнего дня, выхватив из памяти то недолгое общение с группой Катова, что состоялось при его участии у костра… Но тут же до него будто сквозь туман донесся полный досады голос Рауля, отпустившего одновременно с тем его рукав:

– Прости… зря я вообще об этом упомянул.

Реплика прозвучала по-французски. Герман посмотрел на гида – недавнее пламя в его глазах тлело – и некоторое время молчал.

– Он бы все равно рано или поздно это понял.

– Кто теперь знает, – подумав, ответил Рауль. – Мда… так неприятно.

У Германа возникло чувство дежавю; в глазах всплыл их с гидом черно-белый разговор в полутьме гостевого дома. Намерения друга в данный момент, очевидно, были такими же, что и в те минуты, потому что он слегка более ободряюще, чем до этого, сказал:

– В этой ситуации главное – сохранять спокойствие. Пусть тебя не задевают слова такого человека, как он.

– Ты же понимаешь, что он здесь не один такой, – вырвалось вдруг у Германа.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Рауль с видом, будто уже заранее знал ответ. Герман нахмурился и отозвался:

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Вчера… вчера, когда меня пригласили посидеть с ними возле костра… Всякий раз, когда я пытался сказать что-то вразумительное, мне давали понять, что это им ни к чему. Пригласили! – с иронией повторил он и горько хмыкнул. – Несмотря на то, что меня вроде как пригласили в качестве гостя, я чувствовал себя каким-то аксессуаром, который принесли для создания иллюзии большей важности их собрания. Никто там не видел во мне способного иметь здравое мнение человека, так что говорить мне почти и не довелось; я только и мог делать, что слушать. И послушать их разговоры, как тогда, так и в целом… – Герман сокрушенно развел руками. Раз уж речь зашла о наболевшем, хотелось полностью выговориться. – Они, кажется, занимают какое-то высокое положение в обществе – и тем удивительнее, тем непонятнее их невежественность, неосведомленность о самых обычных вещах, их пренебрежение к чему-то важному и возвышенному и интерес лишь к сугубо поверхностному. Несмотря на это, они, похоже, искренне верят в свое превосходство над другими и думают, что если человек не вписывается в их круг – то это он находится на ступени ниже, а уж никак не они; а раз так, то он не стоит и толики их внимания.

Слегка нахмурившийся Рауль промолчал. Герману вдруг пришло в голову, что, возможно, как и любой другой человек, находящийся под затмевающим реальность воздействием свежих и ярких эмоций, он что-то упускает и потому не способен увидеть полную картину происходящего. Опомнившись, чуть более тихо и спокойно он пояснил:

– Понимаешь, они действительно не глупы. Но они разбираются только в своих узких профилях – и то, кажется, не все… При этом ведут себя так, будто им открылся святой Грааль, будто они все знают лучше всех, будут они важнее других! Это же противоречит всякой логике. То, что они стоят во главе какой-то компании, ничуть не делает их лучше менее известного, менее образованного, но воспитанного человека, понимающего, что такое хорошо, а что такое плохо. Такой явно больше них разбирается в жизни – но они считают себя вправе заткнуть ему рот, даже не пытаясь разобраться, может ли общение с ним быть приятным или хотя бы полезным. Просто потому, что на их первый, поверхностный, взгляд он показался им недостойным. Это оскорбительно для любого человека.

– Я понимаю, ты расстроен, но…

– Я недоумеваю, как кто-то может считать такое свое отношение не просто к людям, но к самой жизни нормальным, – перебил гида Герман. – Довольствоваться своим маленьким мирком и в то же самое время иметь амбиции управлять чем-то большим, вершить хотя бы малую, но власть… Как может современный и вроде бы образованный человек на полном серьезе верить в то, что он имеет право управлять другими на любом уровне своего развития, не стремясь узнать ничего большего, что выходит за рамки уже давно ставшего привычным? В жизни все сферы взаимосвязаны – к примеру, таким образом: философия с этикой, этика, в свою очередь, с психологией, психология с теорией управления… И укротив лишь одну какую-то область, претендовать на свое превосходство надо всеми другими людьми – это неоправданная наглость, это грубое и преступное пренебрежение. Чтобы грамотно управлять долей мира, надо стремиться знать весь мир! Все ведь от знаний. – Он покачал головой. – Да, я в который раз убеждаюсь в этом. Отсюда же их бестактность. Они просто не знают, что вести себя так с другими людьми неприемлемо… или не понимают почему.

Герман смотрел куда-то за спину Рауля, прикованный глазами к одной-единственной неопределенной точке на скале. На лице его отпечаталось застывшее выражение мрачной задумчивости; гид же его мыслей, казалось, в этот раз не совсем разделял.

– Что ж… – продолжавший слегка хмуриться Рауль помялся. – Да, можно удивляться, насколько расходятся ваши – твои и их – взгляды на мир. Но мне кажется… мне кажется, что тот факт, что при своем положении в обществе они бестактные невежды, не должен вызывать в тебе столь сильных эмоций. – Гид пожал плечами; он выглядел несколько удрученным. – Что нам до них… Им виднее, как себя вести – мало ли чем их головы на самом деле заняты, раз они стоят во главе каких-то важных процессов… Да. Остается только принять это как данность.

Герман скептически хмыкнул, а через несколько проникнутых глубокими размышлениями мгновений вымолвил:

– Мне кажется, в этом и заключается главная проблема. В том, что людям высокого положения позволяют быть бестактными невеждами.

Едва только он вымолвил это, как на него будто бы снизошло озарение. Он осознал, что этот, казалось бы, ничем не примечательный момент – это поворотный момент в его восприятии группы Катова. Рауль, будто чувствуя слегка переменившееся настроение друга, с некоторым нажимом вымолвил:

– Как бы то ни было… Пусть господин Катов и его компания делают и говорят, что хотят; но тебе я бы посоветовал постараться сократить общение с ними до минимума. Вступай в разговор, только если это будет необходимо. Так всем будет спокойнее.

Не прекращавший между тем размышлять о своем Герман поймал себя на мысли, что принадлежность к обществу Катова все-таки не объясняет поведения Антона – оно, конечно, культивировалось в этой среде невежества и пренебрежения, но взращено было явно на совсем иной почве. Это соображение подкреплялось теми редкими наблюдениями, которые заставляли думать, что коллеги не столь доброжелательно относятся к нему, как должны были бы, если бы он и вправду был одним из них. Значит, здесь было что-то еще…

– Боюсь, мне так или иначе придется с ними контактировать, – сказал Герман. – Их не избежать, это же поход, – да и не такой я человек, чтобы кого-то избегать.

Он слегка расправил плечи и приосанился. Рауль посмотрел на друга как-то по-новому, обеспокоенно. Он открыл пару раз рот – очевидно, что-то так и подмывало его высказать какую-то мысль, но решался гид на это с трудом. Наконец, он осторожно вымолвил:

– Послушай… Не стоит всерьез обращать внимание на таких людей, Герман. Они все зрелые мужчины, на многие вещи у них уже есть своя точка зрения… Знаешь, была у меня в жизни ситуация, когда я, скажем так, столкнулся со стеной непонимания со стороны таких же зрелых личностей. Я осознавал свою правоту и был готов ее доказать, но это, видимо, шло вразрез с их уже давно сформированным, привычным образом мыслей… – Рауль помолчал; его последние слова эхом отозвались в голове Германа. – Это произошло накануне того, как я устроился на эту работу. Одно из высоких должностных лиц «Фогт Алпайн» – на тот момент я уже давно и хорошо его знал – было в курсе того случая и как-то раз завело о нем разговор. Мне сказать было нечего, и я решил поинтересоваться – можно ли, на его взгляд, было до них в свое время достучаться? Если да, то как? И знаешь, что он мне ответил? – Рауль выдержал паузу. – Он мне ответил, что исправить людей невозможно, если они давно перешагнули порог совершеннолетия. Их не перевоспитать, а связываться с ними – себе дороже, сказал он мне. Напрасная трата времени и нервов.

Стоявший до этого относительно неподвижно Герман принялся с сомнением качать головой, после чего горячо возразил:

– Нет… Нет, Рауль. Я не могу с этим согласиться. Это заведомо пораженческий настрой, который приводит лишь к усугублению уже имеющихся проблем. Да, принято думать, что раз человек взрослый, или, как ты сказал, зрелый, раз он имеет какой-никакой жизненный опыт – значит, он уже имеет хорошее представление о том, как ему жить дальше. Но сейчас мне стало очевидно, что думающие таким образом люди упускают из виду простую истину – опыт не может гарантировать знаний. И в зависимости от этого опыта удобное представление о том, как жить, может в корне противоречить приемлемому в обществе, а то и вовсе быть вредоносным для него. Любого взрослого человека, будь тому тридцать, пятьдесят, семьдесят – да сколько угодно, – любого какие-то очевидные другим истины могли обойти стороной. Да, у тебя, похоже, случился довольно неприятный инцидент, мне жаль; но считать то, чем он закончился, единственно возможным результатом, поскольку твой начальник в свое время подтвердил твои же собственные догадки на этот счет, как минимум неэффективно. Что, по-твоему, нужно со всем безразличием позволить людям продолжить жить в заблуждениях и дальше? Но ведь они сами многое теряют из-за своего незнания! Из-за незнания и из-за того, что кто-то, кто мог бы в свое время раскрыть им на что-либо глаза, не сделал этого. Уверен, что до любого человека можно достучаться, любого можно изменить – стоит лишь заставить его прислушаться. Молчание всегда все только усугубляет.

Вторую половину своей тирады Герман закончил в каком-то воинственном, приподнятом состоянии духа, с убеждением и твердостью. Гид же шумно и тяжело вздохнул, после чего негромко поинтересовался:

– Разве тебе есть, что им сказать?

Немного подумав, Герман поумерил запал в голосе и более спокойно пояснил:

– Я не высказаться хочу, Рауль. Нельзя грамотно высказаться, не зная толком, кто перед тобой и как он на самом деле думает; а ведь именно это я и хочу понять. Неужели не очевидно, что то, как они обращаются с нами – это проблема не только наша, но и любого другого на нашем месте?

– Я даже не знаю, что сказать. – Рауль обескураженно почесал затылок под шапкой. – Мне кажется… не стоит лишний раз вникать во все это. Может, в каких-то твоих словах я и вижу смысл, но… мне кажется, ко всей этой компании следовало бы отнести с большей осторожностью. Хмм… Во всяком случае, мне.

– Почему это?

– Господин Катов и его окружение… – Гид слегка понизил голос. – Я, конечно, всегда понимал, но до тех пор, пока ты не озвучил этот очевидный факт, особо не вдумывался в то, что большая их часть действительно очень важные и влиятельные люди. Если им что-то не понравится в моем к ним отношении… Я ведь уже успел позволить себе некоторые вольности в общении с ними, так что мало ли… Я не хочу проблем.

Герман искренне изумился тому, какой оборот приняли мысли друга.

– Каких еще проблем?

– Видишь ли, эта работа для меня довольно важна…

– Рауль, что ты такое говоришь! Даже не допускай этих мыслей, – убежденно воскликнул Герман. – Ты должен вести себя как обычно. Не роняй ради них своего достоинства.

Гид покивал, однако, судя по выражению лица, его точка зрения по этому поводу была несколько иной. Как бы то ни было, он заключил:

– Все же я бы даже на твоем месте не стал потакать любопытству в этом вопросе.

– Думаешь, я хочу этого? Я не собираюсь искать с ними диалога, – тут же невозмутимо расставил все точки над i Герман. – Но… когда, как не сейчас, попытаться во всем этом разобраться? Я ведь и раньше становился невольным свидетелем подобного обращения – в каких-то публичных местах, тех же ресторанах… Но я не придавал этому особого значения, поскольку тогда меня это напрямую не касалось… Впрочем… я не знаю. – Герман снова был в смешанных чувствах; на сей раз он разрывался между столь характерным для него желанием найти ответы на важные вопросы и пониманием, что любой дальнейший разговор с кем-то из группы Катова едва ли принесет ему хоть одну приятную эмоцию.

– Что ж… Ты, конечно, волен сам решать, – сказал Рауль вроде бы спокойно, но видно было, что его при этом одолевали сомнения. – Поступай, как знаешь, но помни, – в его голосе прибавилось настойчивости, – в моем приоритете – мир и спокойствие в группе.

– Ясное дело, – вымолвил Герман, но уже без былой уверенности, на столь недолгое время его посетившей.

Разговор на этом закончился, благодаря не в последнюю очередь тому, что Минсу удалось поймать взгляд гида, после чего он пару раз легонько стукнул указательным пальцем по своему запястью. Рауль кивнул и оповестил группу о том, что им пора было выдвигаться дальше. Он озвучил очевидный факт, что начинало вечереть, да и одинокие снежинки уже опускались с небес на землю.

– Обещали снегопад, – напомнил гид. – Ничего страшного, но все же лучше нам постараться преодолеть остаток пути до того, как он начнется.

Когда туристы были готовы тронуться дальше, Рауль посмотрел на свой компас и махнул рукой, после чего все двинулись за ним. Идти путешественникам вплоть до самого ночлега предстояло по относительно прямой волнообразной поверхности – на этот раз на северо-восток. За снежными насыпями и холмами, продолжавшими вздыматься рядом с группой, не было видно ни расположенной где-то в том направлении одинокой горы, ни линии горизонта – только справа вдруг открылась просторная долина, слегка уходящая вниз, за которой вдалеке высились верхушки вездесущих гор. Небольшие повсеместно разбросанные каменные образования не превышали в этих местах и метра в высоту. В какой-то момент небо начало стремительно меняться. Герман на секунду притормозил и поднял очки на лоб: как оказалось, в первую очередь виноваты в этом явлении были облака, хотя клонившееся к закату солнце тоже способствовало перемене палитры цветов в вышине. Вскоре пошел снег, мягкий и пушистый, не затруднявший ни движения, ни видимости; однако Рауль на всякий случай принялся оглядываться несколько чаще обычного.

Наконец вдалеке показались очертания домика, темневшего на фоне казавшихся голубыми в начинающихся сумерках снежных просторов: он ютился меж редко разбросанных небольшими кучками елей. Позади него, метрах в двадцати, вздымался ввысь довольно крутой холм, один из тех, что могли наблюдать участники похода по левую руку последние полчаса пути. Они подъехали к одноэтажному приземистому сооружению. Его торец встретил путников двумя далеко посаженными друг от друга квадратными окнами – с левой стороны домика был вход. Неподалеку от крыльца – место для разведения костра, обложенное камнями размером с кулак, занесенное снегом и довольно просто обустроенное: лишь два лежавших рядом с ним крупных бревна исполняли роль скамеек.

Путешественники поднялись вслед за гидом по пяти деревянным ступенькам на довольно широкое крыльцо, смещенное вместе с входной дверью к левой стороне, и вошли внутрь. Прямо напротив в полутьме едва угадывалась небольшая створка в запертую на замок комнатку. Рауль покрутил ключ, отворил дверь и шагнул внутрь. Стоя одной ногой там, он повозился с чем-то расположенным на стене, после чего вышел, щелкнул выключателем у входа, и в тесной прихожей загорелся свет. Следуя указаниям Рауля, каждый оставил в ней свою пару лыж. Сам гид толкнул дверь направо, ведшую в основное помещение, в котором он сразу же нащупал рукой выключатель и зажег люстру. Только сейчас Герман заметил, что Сергей каждый раз успевал сделать рывок и открыть или придержать перед Катовым дверь. Кажется, точно так же поступал он вчерашним вечером, когда путники впервые заходили в гостевой дом, просто Герман не обращал тогда на это внимания; однако, судя по всему, это имело систематический характер.

Перед усталыми путниками предстало весьма безыскусно обставленное пространство. Прямо по центру располагался массивный деревянный стол со стульями: он был поставлен перпендикулярно к обложенному кирпичом камину, который находился по центру правой стены. По всей левой стороне, под тремя маленькими окнами, были протянуты деревянные лавки, а дальний конец помещения, занимавший примерно треть всей большой комнаты, потолок которой поддерживали две деревянные балки по обеим сторонам стола, был полностью пустым.

– Там мы расстелем наши спальные мешки, – пояснил Рауль в ответ на некоторые вопросительные взгляды.

– Вот так новость! Серьезно? – произнес кто-то из свиты Катова, в ответ на что кто-то разочарованно присвистнул.

– Прямо на полу?! – явственно прозвучал голос Антона, после чего он слегка запрокинул голову назад и надменно процедил: – Есть какое-то объяснение тому, почему здесь холоднее, чем на улице?

– Дело в том, что этот дом неделю не отапливался, – каким-то новым, услужливым тоном пояснил Рауль. – Но пока я буду разводить костер на улице, Минсу займется камином, и тогда…

– Что-о? Кошмар, эта хибара не только без кроватей, но еще и без отопления? – Антон округлил глаза.

– Ты взял спальный мешок? Уж что-что, но это я строго оговаривал, – сказал Катов.

– Взять-то я взял… Только разве спальные мешки могут спасти нас от такой холодрыги?

– Я же говорю… – вновь вымолвил Рауль. Несвойственный его голосу новый оттенок продолжал вызывать в Германе недоумение. – Сейчас разведем камин… Не переживайте, помещение от него прогреется. Надо только немного подождать.

– Прогреется? Что-то я в этом сомневаюсь, – буркнул Антон.

– Ну хоть электричество тут работает, – протянул Сергей, осматриваясь в залитой тусклым освещением комнате.

– Надолго ли это…

– Делать здесь нечего. Пойдемте на улицу, у меня такое впечатление, что там действительно теплее. К тому же этот костер явно быстрее разведет, чем дом от камина прогреется, – подытожил Катов, и вся его группа, поскидывав рюкзаки где попало, устремилась вслед за ним наружу. Еще стоявший в дверях Минсу едва успел посторониться, чтобы его не сшибли на ходу. Группа Катова, казалось, не то что не замечала его присутствия – она не видела его в упор; но что тут говорить, если они даже на Рауля обращали внимание далеко не всякий раз.

Когда входная дверь захлопнулась, гид передал приблизившемуся помощнику ключи, которые продолжал держать в своих руках. Молча поняв наставника, тот незамедлительно вышел в прихожую и через некоторое время вернулся с необходимыми для разведения огня в помещении принадлежностями. После этого Минсу подошел к камину и, слегка взъерошив свою блестящую челку, опустился перед ним на корточки. Рауль дал ему пару инструкций, потом повернулся лицом к выходу и, начиная неторопливое движение в этом направлении, сам себе сказал:

– Надо заняться костром… – Он перевел взгляд на посматривавшего на него Германа и пояснил: – Ужин будем готовить на улице, камин нам нужен для тепла.

– Я приду тебе помочь, – ответил Герман.

Рауль задумчиво и даже несколько рассеянно кивнул, погруженный в свои размышления, после чего вышел за дверь. Герман повернул голову к Минсу и вдруг вспомнил, каким усталым тот был под конец вчерашнего вечера.

– Как самочувствие? – спросил он. Помощник не сразу понял, что обращаются к нему. Замерев на мгновение, на всякий случай он осмотрел пространство, после чего остановил удивленный взгляд на Германе. Слегка дотронувшись указательным пальцем до собственной груди, он переспросил:

– У меня?

Герман кивнул.

– Все хорошо… все хорошо, спасибо, – сбивчиво вымолвил он. – А у вас? Вам чем-то помочь?

– Нет, я просто хотел поинтересоваться. Эти переходы довольно утомительны, не правда ли?

– Просто поинтересоваться? О-о-о… – протянул Минсу. – Спасибо. – Уголки его губ сами собой поползли в противоположные стороны, после чего он признался: – Переходы утомительны, это так, но я почти совсем привык.

Герман тепло улыбнулся, после чего отнес свой рюкзак в угол. В доме действительно стоял жуткий холод, поэтому он решил там не задерживаться. Когда Герман вышел на улицу, он обратил внимание на то, что снег перестал идти. Темнело; небо приобрело электрический голубой оттенок. Там, где это было видно, поверх гор и холмов на западе пролегала тонкая желто-розовая полоска.

На улице наблюдалось полное отсутствие какой-либо активности, даже со стороны Рауля: гид стоял возле занесенного снегом места для костра, поставив правую ногу на край одного из бревен, и отчитывался по рации о пройденном пути. В его сторону Герман и направился неспешным шагом. Антон подошел к соседнему бревну, брезгливо смел рукой с его дальнего края снег, потрогал дерево и с недовольным видом выпрямился. Зябко сложив руки перед собой крестом, он принялся бесцельно прохаживаться неподалеку, в то время как Катов развлекал Уолкотта очередным разговором, а Сергей лишь изредка вворачивал какие-то комментарии. Нарезав несколько кругов вокруг кострища и близлежащих елей, косившийся все это время на Рауля Антон подошел к этой тройке со словами:

– Чего он огонь не разводит, не понимаю?

– Чем он там вообще занят? – обронил Катов, исподлобья взглянув на спину гида.

– Да трындит со своими корешами. В то самое время, когда давно пора заняться делом. Блин, думал, хоть на улице погреюсь! Фиг там был! С меня довольно, я в дом. Там хоть сесть можно более-менее цивилизованно, да и подручный его наверняка уже успел надышать, – злобно бросил Антон и резко устремился в здание. Немного подумав, за ним молча последовал Уолкотт.

– А мы с тобой прогуляемся, – предложил Катов Сергею.

– Отличная мысль, – живо отозвался подчиненный, и они вдвоем, о чем-то шушукаясь, принялись медленно обходить дом против часовой стрелки. Сделав круг, мужчины поднялись на крыльцо и остановились там, опершись повернутыми к костру спинами о перила.

Вскоре из прикрытой колпаком кирпичной трубы повалил дым. Обративший на это внимание Герман перевел взгляд на гида, поскольку тот, наконец, задвигался: присел перед обложенным камнями кострищем. Едва Рауль начал очищать его от снега, как Герман спросил, может ли он чем-то помочь.

– Отдыхай, – привычно отозвался гид. Однако несмотря на то, что Герман заплатил за беспечное и настолько, насколько это возможно комфортное пребывание в условиях дикой природы, бездействие заставляло его чувствовать себя каким-то нахлебником, что ему совершенно не нравилось. Поэтому он настоял:

– Ну уж нет. Я хочу хоть немного поучаствовать.

– Что ж. – Рауль одарил его легкой улыбкой. – Поручаю тебе важную миссию. Будь добр, зайди в дом, скажи Минсу, что мне нужно все для розжига. Бревна, ветки, жидкость… Он знает. Принеси то, что он тебе даст, сюда, и мы начнем.

– Хорошо.

Бодрой походкой Герман направился к крыльцу. Стоявший там Катов говорил:

– Да, главное, чтобы за эти два дня он об этом не спросил, тогда мы сможем больше из них вытянуть. Ну а если спросит, то ты знаешь, как должен звучать наш ответ. Сейчас даже на руку, что связи нет, – может, когда вернется, он забудет и не станет перепроверять…

Заметив вдруг возникшую на ступеньках фигуру Германа, Катов от неожиданности не сдержался:

– Фу ты, черт.

После этого он замолчал, нетерпеливо поджав губы и переведя недовольный взгляд куда-то в область верхнего уголка двери перед собой. Поравнявшийся с обоими мужчинами на крыльце Герман открыто посмотрел сначала на Сергея, потом на его начальника и только после этого зашел внутрь дома.

Камин уже горел, но тепла в помещении пока не прибавилось. Усевшийся за стол Уолкотт что-то набрасывал в записной книжке, держа ее, слегка наклоненную, на весу; припомнив, что видел записные книжки в руках Рауля и Минсу, Герман подумал о том, что тоже зачем-то взял с собой блокнот. Приставив один из стульев к камину, Антон сидел прямо перед потрескивавшим пламенем и, нахмурив брови, грелся, выставив руки вперед. Вблизи от огня уютно пахло горящими дровами. Герман шагнул к время от времени шевелившему их кочергой Минсу и передал ему слова Рауля.

– Да-да, конечно-конечно, – тут же засуетился помощник гида. Оставив кочергу возле камина, он прошел к выходу из комнаты. Герман последовал за ним. Минсу скрылся за ведущей в каморку дверью, Герман остался ждать его в прихожей. Вскоре помощник появился там же с охапкой дров и баллоном с жидкостью для розжига.

– Я отнесу, – уточнил Герман, простирая руки вперед.

Минсу слегка удивился, но все же аккуратно передал ему свою ношу. Герман развернулся и сделал шаг к выходу на улицу. Не успел он озадачиться вопросом, как ему выйти, если обе руки заняты, как Минсу предупредительно распахнул дверь перед ним. В ответ на слова благодарности парень лишь со скромной улыбкой изрек «Что вы…», после чего пропустил Германа вперед и скрылся в доме.

Герман же вновь столкнулся лицом к лицу с вальяжно облокотившимся о перила и потому немного просевшим вниз Катовым и стоявшим вполоборота к начальнику Сергею. Оба молча задержали на нем взгляды, показавшиеся ему слегка диковатыми и даже свирепыми, волчьими. Из-за этого Герман чуть замешкался на пороге, но потом повернул направо и спустился по ступеням. Еще мгновение стоявшие на крыльце молчали, но потом до Германа донеслись по-прежнему задумчивые негромкие слова Катова:

– В любом случае, нравится ему это или нет – неважно. Он же понимает, что и мы не всегда такие выгодные условия предлагать будем, мы вполне можем передумать. На крючок я его поймал намеком на эту сделку еще в декабре, то есть его намерения вполне серьезны. Ну а поскольку он и до этого был нашим самым крупным инвестором… предлагая цену поменьше, мы сможем выбить из них намного больше, чем это было бы реализуемо в ходе обычных сделок.

– Логично.

«А они с Уолкоттом стоят друг друга», – подумал про себя Герман.

Он помог Раулю разжечь костер, после чего тот вызвал по рации Минсу. Как ни убеждал гид Германа в том, что ему стоило пойти внутрь и отдохнуть в ожидании ужина, он был непреклонен, более того – он помог его готовить после возвращения Минсу из дома с посудой и провиантом, которые помощник попросил уже в полном составе находившуюся там группу Катова вынуть из своих рюкзаков. Только когда горячую еду оставалось уже донести до стола, Герман направился в здание вместе с Раулем. К этому времени там слегка потеплело, и хоть Катов, его подчиненные и Уолкотт старались группироваться возле камина, верхние куртки все, кроме Антона, сняли. Рауль объявил, что ужин подадут с минуты на минуту, и предложил начать рассаживаться за столом.

Всего в помещении было шесть стульев – по два с каждой длинной стороны стола и по одному с торцов, – поэтому Рауль и Минсу, раздав наполненные едой тарелки, сами сели на лавочке у противоположной от камина стены. Сначала Герман расположился неподалеку от них, в торце стола с той же стороны, однако тут же подвинул стул поближе к гиду и его помощнику, не беспокоясь насчет того, что так ему приходилось держать тарелку навесу. Группа приступила к ужину. Пока компания Катова общалась между собой за столом, Герман разговорился с Раулем по-французски. Со временем к их беседе подключился Минсу, и в конце концов, когда Рауль отошел, чтобы приготовить чай, Герману удалось выстроить с осмелевшим в его присутствии помощником гида первый полноценный диалог. Сначала они пообщались о каких-то отвлеченных вещах, в том числе – о компьютерной игре, которой оба увлекались годом ранее, а потом Герман рискнул спросить:

– Давно вы уже здесь?

– Относительно… У моих родителей отель…

– Да, вы говорили об этом. Но давно ли вы сюда перебрались?

– Я здесь со средней школы… плюс-минус.

– И вам здесь нравится?

– Конечно, как может тут не нравится, – улыбнулся Минсу. – Эти пейзажи, эти горы… – сказав это, он вдруг резко замолчал.

– Что-то не так? – осторожно уточнил Герман.

– Нет-нет, просто… Просто я скучаю по горам в Корее. В последний раз я их видел слишком давно. – Герман понимающе кивнул, а Минсу, в глазах которого проскользнуло что-то наивное и сентиментальное, добавил вдруг: – Они, может быть, не самые высокие, не самые известные… Но знаете, какие они красивые?

– Верю вам на слово, – с убеждением ответил Герман. Подумав, Минсу повернул все это время заряжавшийся на столе от аккумулятора смартфон экраном к себе и, немного порывшись в сохраненных картинках, показал собеседнику несколько из них.

– В отличие от здешних гор, на некоторые из них я поднимался, – поделился Минсу. – Вот, к примеру, национальный парк Сораксан. Мы несколько раз бывали там с дедушкой… – Минсу показал серию особых изображений: залитые солнцем золотистые скалы, утопавшие в изумрудной зелени деревьев, были подернуты дымкой белых полупрозрачных облаков. Глаза Германа загорелись. Внимательно просмотрев фотографии, сделанные с высоты птичьего полета какими-то профессионалами, впечатленный, он только и смог выдохнуть:

– Восхитительно. Вот бы увидеть это вживую…

– О да. – Довольный, Минсу улыбнулся, кивнул и вновь убрал смартфон экраном вниз.

– Вы нечасто бываете в Корее, да? – уточнил Герман в тот самый момент, как к ним вновь присоединился Рауль с тремя кружками чая.

– Мы, разумеется, приезжаем туда на некоторые семейные праздники… Но это немного не то.

– Имеете в виду – этого недостаточно?

– Да, – подумав, ответил Минсу. Глядя куда-то вдаль, он едва заметно качнул головой, после чего добавил: – Я хотел бы вернуться насовсем. Но не знаю, насколько это возможно. Похоже, мне предстоит впоследствии взять на себя какие-то обязанности в родительском отеле, хотя мне ближе всего… – он осекся, но, тут же собравшись, продолжил: – Ведь именно поэтому я работаю сейчас в этой туристической компании, помогаю водить походы; отец решил, что год в таком режиме будет для меня хорошей практикой после школы и вместе с тем достойной подготовкой к будущему. Я, конечно, уже вижу, что он оказался прав – за весьма недолгий срок я успел познакомиться с разнообразнейшими сотрудниками и клиентами, я столькому научился…

– После школы, вы сказали? – не удержавшись, уточнил Герман. – Вы пришли в эту компанию сразу после школы?

– Да.

– Сколько же вам лет?

– Девятнадцать. И прошу вас… обращайтесь ко мне на ты.

На лице Германа появилась теплая улыбка.

– Хорошо. Но тогда и ты обращайся ко мне так же.

Минсу слегка потупился.

– Я попробую.