По пути Герман столкнулся с возвращавшимися к костру близнецами, но даже толком этого не осознал; постепенно ускоряя шаг, он миновал беспечно беседовавших по видеосвязи на углу гостевого дома дам, обошел здание и поднялся на крыльцо. На мгновение Герман остановился на пороге, после чего, дав волю чувствам, резко рванул ручку сначала одной двери, потом другой, третьей и оказался, наконец, в своей комнате. Не включая свет, он ринулся внутрь. По пути Герман больно стукнулся об угол одной из двух пустовавших кроватей, но не обратил на это внимания. Не дойдя до своих вещей, он остановился, сразу же вслед за чем принялся суетливо ходить взад-вперед. Очутившись в какой-то момент у своего едва различимого в темноте рюкзака, Герман содрал с себя черные перчатки и бросил их вместе с шапкой на застилавшее облюбованную им кровать покрывало. Запустил руки в волосы и резко замер, уставившись на обволакивающую пустоту в сгустившейся глубине комнаты. В следующее же мгновение он шагнул к смартфону, чье местоположение несложно было угадать благодаря белевшему проводу, соединявшему его с розеткой. Сев на кровать, Герман отключил устройство от зарядки и тут же вновь вскочил на ноги. Сунул смартфон во внешний карман куртки и подошел к окну. Оттуда можно было бы увидеть расположившихся на площадке для ужина людей, если бы он присмотрелся; однако вместо этого он остановил свое внимание на снеге, лежавшем чуть левее костра. Клинки пламени взметались ввысь, бросая на темные сугробы рыжеватые отсветы. Некоторое время Герман неподвижно смотрел на этот яркий снег. Он закусил губу, одновременно раздался звук захлопнувшейся входной двери. Тут же с едва уловимым скрипом растворилась вторая, и по коридору разнесся заметно обеспокоенный голос Рауля:

– Герман?

Меньше всего хотелось ему видеть кого-либо в эту минуту; однако, подавив напряженный вздох, он все-таки отозвался. Безошибочно угадав дверь, за которой раздался отклик, гид зашел в темное помещение и, плотно закрыв за собой, в нерешительности остановился на пороге. Еще погруженный в себя настолько, что воспринимать реальность удавалось ему с трудом, Герман медленно повернулся к другу и окинул взглядом его отчетливо выделявшийся на фоне трех черных стен пуховик – пусть и не желтый в упрощенных красках ночи, но ярко-серый. Надо было сказать хоть что-то, чтобы как можно скорее прервать мгновения нараставшего тягостного молчания. Однако ничего из того, что подходило бы ситуации, но не обнажало бы его подлинного настроения, не шло в голову. Поэтому Герман самого себя удивил, выдавив зачем-то:

– Ты его одного оставил?

– Нет, там сейчас Симон и Мик, – с утрированной, как ему показалось, осторожностью вымолвил гид.

– Ах… да. – Герман склонил голову. Глупый вопрос; но еще хуже было осознавать, что Рауль последовал за ним – это значило, что изумление и шок, которые Герман испытал несколькими минутами ранее, были очевидны всем присутствовавшим. Рауль некоторое время мялся. Он даже переступил с ноги на ногу, но сразу же вслед за этим с помощью шаблонной фразы постарался все-таки подвести разговор к тому, что на самом деле его интересовало:

– Герман, все в порядке?

– Да… Да. Все в порядке, – ответил он отрывисто и кивнул – резко, чтобы его ответ обрел больший вес, не задумавшись о том, насколько это движение могло быть заметным в темноте.

– Что ж… – Рауль неуверенно помолчал, прежде чем сумел вымолвить: – Послушай… Он столько всего наговорил… Мне жаль, было так неловко. И так странно; все эти слова, ни с того ни с сего…

– Вот именно – ни с того ни с сего! – встрепенувшись, воскликнул вдруг Герман. – Я даже толком ничего не мог возразить – он застал меня врасплох. Будто… будто язык онемел. Никак не мог взять в толк, почему он вообще на меня накинулся. Я чувствую себя идиотом… и мне кажется, что зря я тебе все это сейчас говорю.

– Если выскажешься… то есть если выговоришься, тебе станет лучше, – тут же уверил его Рауль менее сочувственным, зато более убедительным голосом. – Главное… Я поспешил сюда, чтобы убедиться, что этот глупый разговор не заставил тебя сейчас в чем-либо сомневаться.

– Сомневаться? – почему-то это слово вызвало в Германе волну возмущения, которую он теперь обуздывал с трудом. Он вперил взгляд в черную стену слева от себя. – Ну уж нет… Он не имеет совершенно никакого понятия о том, что говорил.

– Вот и я так подумал…

– Никакого! – громче, настойчиво повторил Герман. – Потому что он настолько далек от истины…

Герман повернул лицо к другу. Он понимал, что Рауль впечатлился его идеей искренне и что слова Антона не смогли поколебать этих впечатлений, ведь гид был сейчас здесь, рядом, чтобы поддержать его. Однако Герман оставался на взводе; к тому же фраза Рауля о том, что станет легче, если выговориться, пульсировала в голове. Обращаясь не столько к нему, сколько, скорее, к самому себе, и лишь каким-то чудом не теряя остатки самообладания, Герман поведал:

– Я расскажу тебе, как дела на самом деле обстоят, Рауль. Когда мы с Кириллом и Аленом – это мои друзья, но к тому моменту уже не просто друзья, а члены команды – начали продвигать нашу идею, отклики на нее последовали мгновенно! Люди, все те люди, что хорошо разбираются в индустрии, увидели потенциал программы, узрели пользу, которую Palladian может принести; они узнали о нашей концепции и поняли, что за ней, возможно, будущее общения в интернете! Все те надежды, которые я связываю с этой программой, это не наивный плод моих фантазий. Это оценка экспертов в области информационных технологий, оценка наших наставников и критиков. Искушенные люди бизнеса тоже не стали бы вкладываться во что попало – а нас поддерживают многочисленные инвесторы не только Европы, но и Китая, Индии, Арабских Эмиратов, Штатов… Они с нетерпением ждут, когда готовая программа увидит свет! И некоторые из них – не столько ради прибыли, сколько ради самой сути Palladian, чтобы оградить себя, наконец, от завистливых недоброжелателей в сети. Это тоже не домыслы – это их слова. И вдруг, – Герман запнулся, невольно развел руками и остановил взгляд на неопределенной точке в темноте, – и вдруг мне приходится выслушивать такие слова… Это все ерунда, бессмыслица, не имеющая ничего общего с реальностью, – но с какой уверенностью он сыпал своими суждениями! Он не понял ничего из того, о чем я говорил, но все равно сделал какие-то выводы; предвзятые выводы! А имея всю информацию, в процессе своих умозаключений ему каким-то образом удалось ее полностью исковеркать. Он ничего не понял и все исковеркал, Рауль. – Герман беспомощно повернул голову на силуэт друга. – Но почему? Откуда такое восприятие? Какой странный у него образ мыслей! Если помогаешь кому-то – значит, непременно хочешь выделиться? Если стремишься к чему-то высокому – значит, помешанный? Да я тебе покажу отзывы. – Он нервно полез было за смартфоном, не с первого раза попав рукой в карман куртки, но Рауль его остановил, произнеся твердым голосом:

– Не надо. Я верю.

Герман опустил руку. Вопросы, которые по своей сути казались риторическими, продолжали роиться в его голове, и он не удержался от того, чтобы озвучить еще один из них:

– И почему он посчитал, что это его мнение, вообще не имеющее под собой никаких оснований, должно было быть непременно высказано?

– Он вроде сказал, что хотел как лучше… – неуверенно предположил Рауль.

– Как лучше? – сердито переспросил Герман. – Откуда ему знать, как лучше, если он явно не просто не разбирается в ситуации – он и не хочет в ней разобраться! Он ведь не чувствовал совершенно никакой необходимости в том, чтобы выслушать меня. Это очевидно. Получается, – голос Германа приобрел оттенок откровенного раздражения, – получается, он сформировал свое видение ситуации, не побеспокоившись о том, насколько оно может соответствовать истине, сделал удобные для себя выводы и представил их на всеобщее обозрение так, будто только они и являются правдивыми, в то время как любые другие точки зрения заведомо ложны. Хуже того – он заклеймил меня каким-то недоумком-неудачником! Хотя… я был хорош, – протянул он, наполнившись обозленного разочарования в самом себе, – мямлил что-то, не знал, что ему сказать. Наверняка со стороны я так и выглядел! Невероятно!

Герман негодовал, и вдвойне неприятно было ему от мысли, что он вообще дошел до такого непривычного состояния. Поскольку лица Рауля в темноте разглядеть было невозможно, он на него и не смотрел, силясь перебороть овладевшие им разрушительные эмоции. Высказавшись, он не почувствовал обещанного и уже ожидаемого им облегчения – вероятно, что-то еще в глубине души терзало его. Пока Герман силился примириться со своим состоянием, Рауль решил воспользоваться паузой. Он мягко, но убедительно произнес:

– Я понимаю твое расстройство. Тем более когда знаешь, что эксперты дают твоей работе такую позитивную оценку… – Гид немного помолчал. – Хотя… В разговоре вроде бы промелькнуло, что он тоже своего рода эксперт?

– Он тоже программист… но в том, что он эксперт, я сомневаюсь, – пробубнил Герман, припомнив вдруг то, что еще днем Антон затруднился ответить на вопрос, каким именно разделом программирования он занимается. Не захотел отвечать.

А может, не мог?

«Откуда такое восприятие, откуда такое восприятие», – настойчиво, как расцвеченная красным бегущая строка на черном фоне, плыл по сознанию вопрос, на удивление несколько притупивший его гнев. Куртка Рауля шумно зашуршала.

– Есть, отчего. – Помолчав, гид добавил: – Надо же, и он программист. Вот это совпадение.

Герман сначала даже не хотел отвечать на замечание, но потом еле слышно хмыкнул с долей горечи и вымолвил:

– Надеюсь, ты понимаешь, что, несмотря на схожие профессии, мы с ним абсолютно разные люди. Абсолютно.

– Конечно, – поспешил уверить его Рауль. – Я просто подметил совпадение… Я ведь понял и принял твои слова о том, что работа не определяет характер.

Несмотря на свое еще подавленное состояние, Герман все же не без некоторого удовлетворения кивнул, одновременно с тем поймав себя на мысли, что, общаясь вроде бы с Раулем, параллельно ведет сам с собой тяжелый, полный мучительных рассуждений диалог.

– Хорошо еще, что это был простой частный разговор, а не что-то вроде публичного заявления с его стороны. Не хватало только, чтобы кто-то, не разобравшись, поверил подобному отзыву, – задумчиво протянул Рауль, что заставило Германа повернуть к его фигуре слегка недоуменное лицо. – Только непонятно, зачем он вообще пытался поставить цель и эффективность твоей работы под сомнение. Одно дело, если бы он был экспертом, но очевидно, что его заключения далеки от истины. – На этом Герман снова отвернулся. – Можно было бы списать это на то, что он, наоборот, очень плохо разбирается в сфере… хотя это и удивительно, раз он программист… но в то же самое время я в ней не смыслю вообще ничего, и то ясно вижу, что ты прекрасно знаешь, что делаешь, и что твоя идея – это нечто особенное, тщательно продуманное и необходимое этому миру.

«Восприятие… восприятие…»

– Уверен, – голос гида слегка изменился, так, будто он заулыбался, – этот проект сделает тебя очень богатым человеком.

– О, Рауль… – Герман досадливо отмахнулся рукой. – Это как раз совершенно неважно.

Что на самом деле было для него важным сейчас, так это понимание, что по крупицам рушилось его видение мира – в этот конкретный миг удар на себя принимало ожидание, что если твои старания действительно направлены на благо общества, то другие непременно смогут это увидеть и понять. Много дебатов может произрасти на почве чего-то сомнительного и неочевидного, но Герману всегда казалось, что объективная польза его программы едва ли могла бы быть поставлена под вопрос… Нет, случались у него, конечно же, дискуссии с людьми, толком не понимавшими смысла проекта, – как в этом году, так и раньше, когда Герман сам еще только пытался разобраться, в его ли силах было совладать каким-то образом с установившимися и уже ставшими привычными жестокими реалиями киберпространства. И если ранние разговоры были, скорее, простыми рассуждениями с открытым финалом, после чего к Герману приходила определенная доля мотивации, то более поздние заканчивались уже примерно одинаково: рассказывая о Palladian почти столь же подробно, как он проделал это в беседе с Раулем, ему легко удавалось открыть глаза оппонента на то, чего тот прежде не замечал. Приходилось Герману противостоять и завистникам, которых ни одно здравое слово не могло убедить; затронув это воспоминание, он попытался быстро прикинуть, могла ли Антону быть хоть какая-то выгода от того, что он выставит его в неудачном свете, заставит нервничать или даже сомневаться в себе… Но уловить хоть какие-то признаки выгоды он не смог. Получается, Антон решил высказаться просто так, от нечего делать? Отсюда вытекал еще более страшный вопрос: неужели он на полном серьезе верил в то, что говорил? Это не укладывалось в голове. Но раз так…

«Это всего лишь вопрос восприятия», – подсказал, наконец, загнавшему самого себя в кольцо тяжелых дум Герману его здравый смысл. Два человека заходят в помещение, и, пробыв там пару часов, на выходе один говорит другому: «Ты видел, какие там были неприятные лица?» На что тот отвечает: «Не знаю, я лишь обратил внимание на то, как красиво все были одеты». Они оба находились в одном и том же месте, но впечатления у них оказались совершенно разными. Почему? Потому ли, что они просто следили за разными вещами? «Нет», – тут же сам себе ответил Герман. Оба могли заметить и одно, и другое, но сакцентировал свое внимание каждый на своем – вот впечатления и получились разными. Человек ощущает себя комфортней, когда сопоставляет окружающую обстановку со своими ожиданиями, оттого и цепляется волей-неволей за то, к чему расположен или привычен; за то, чему соответствуют его убеждения. Вполне возможно, что лица не были столь неприятны – просто первый изначально ожидал какого-то подвоха, и что одежды не были столь красивы – просто второй находился в состоянии предвкушения чего-то хорошего. Стало быть, на что человек настроен изначально, такую отдачу и получает – вот почему восприятия одной и той же ситуации могут разниться. Настроишься на то, что вокруг преобладает позитив, – и начинаешь подмечать множество маленьких чудес. Настроишься на негатив – и ничто тебе радости не доставит; наоборот, любая мелочь будет способна высосать из тебя все жизненные соки. Значит, прозрел Герман, дело было вовсе не в его продукте или том, как он его преподнес, – а в том, как люди могут его воспринять… Вернее, не так – в том, какой у этих людей настрой изначально. Да, озвучить свои мысли Антон, скорее всего, решился по причине своей невоспитанности; но думает он так потому, что уверен почему-то в триумфе личностной выгоды и материальных ценностей надо всем прочим, как бы грустно ни было это осознавать. Выходит, что на то, как человек воспринимает что-то новое, влияет уже давно сформированное восприятие действительности; и если кто-то способен регулировать настройки своего понимания по мере того, как открывает для себя что-то доселе неизведанное, и оттого в состоянии мыслить по-настоящему объективно, то другие так и продолжают жить в соответствии с раз и навсегда сложившимся однобоким видением мира. Любопытного, всегда ищущего возможность совершенствовать свои познания Германа мысль о таком отсутствии гибкости озадачила. Отсутствии даже там, где оно, казалось бы, приводит к абсурду… Отчего же это зависит?

Все размышления, вихрем пронесшиеся в его голове, привели Германа в конечном итоге к страстному желанию разобраться в этом вопросе. Вместе с тем они отвлекли его от непосредственно произошедшего. Тем временем гид успел лишь едва слышно и даже несколько удрученно вздохнуть. После недолгого молчания он изрек:

– Ты очень умен, талантлив, да к тому же, как я теперь вижу, по-настоящему великодушен. И ты сам сказал – разбирающиеся в информационных технологиях люди в восторге от твоей идеи и с нетерпением ждут, когда программа заработает. – На этом Рауль отважился, наконец, сделать несколько шагов вглубь комнаты, и теперь его фигура была слегка озарена тусклым, едва проникавшим сквозь окно светом звезд и окрестной иллюминации. – Тебя ждет успех, я уверен. Ты и сам это знаешь. А вся эта ситуация… Это попросту какое-то недоразумение. Выкинь этот разговор из головы, нет никакого смысла держать его там.

– Да, – немного подумав, ответил Герман. – Так и есть. Но как теперь вести себя дальше…

– Просто не обращай на него внимания, – сказал гид так, будто это было нечто очевидное.

– Пожалуй… пожалуй, ты прав, – не очень уверенно отозвался Герман и перевел взгляд на тут же убедительно закивавшего Рауля. Ему показалось, что гид казался довольным – таким, будто обрадовался мысли, что ему удалось подтолкнуть друга к состоянию прежнего равновесия. Хорошо, что в темноте он не мог разглядеть, что это было не совсем так. Он всмотрелся в лицо Рауля, и в этот момент в его голове вдруг настойчиво всплыло название компании, в которой работал Антон. Герман отчего-то заволновался; будто интуиция подсказывала ему, что, возможно, ключ к какой-то разгадке кроется там. Молчание затягивалось, в то время как он почувствовал отчаянную потребность изучить и обдумать кое-что наедине с самим собой. Но как подвести черту под вроде бы уже подошедшим к своему логическому завершению разговором, в конце которого хотелось оставить гида с верой в то, что все неприятные переживания остались позади? В следующее же мгновение Герман заметил, что Рауль украдкой бросил взгляд в окно, и посмотрел туда же. Ну, конечно. Как можно более беспечным тоном он вымолвил:

– Спасибо тебе за поддержку, Рауль. Теперь я точно в порядке. Ты иди, если надо, я не хочу тебя задерживать.

Гид тут же непонимающе склонил голову.

– Задерживать? Почему бы нам не пойти вместе?

– Если не возражаешь, я бы хотел немного побыть один, – ответил Герман и тут же с досадой поймал себя на мысли, что тон и формулировка могли показаться Раулю подозрительными. И действительно – гид принял слегка озадаченный вид.

– Хм… Да, конечно, – отозвался он и произнес: – Ты уверен, что в порядке?

– Да, да, – поспешил убедить его Герман. – Я имел в виду, что хотел кое-что поискать в интернете, пока есть возможность воспользоваться вайфаем, а это займет некоторое время. Так что…

– Ах, вот оно что. – Рауль кивнул, однако не преминул осторожно уточнить: – Но ты еще выйдешь, не правда ли?

– Да, просто дай мне минут пять-десять, – сказал Герман, демонстративно доставая из кармана куртки смартфон, чтобы окончательно развеять все сомнения гида.

Как только Рауль покинул помещение, Герман снова повернулся к окну. Он разблокировал смартфон и открыл браузер, вбил в поисковик наименование компании, где работали Антон, Катов и Сергей. Что-то похожее на организацию по добыче и переработке сырья под таким наименованием действительно обнаружилось в первых же строчках. И если на официальном сайте были даны лишь общие сведения о ней, то отзывы и статьи на других страницах оставляли после себя на удивление неприятный осадок.

Окончательно отошедший было от досадного инцидента Герман провел еще некоторое время, читая новости и отзывы об этом предприятии, вновь начиная мрачнеть на глазах, после чего в смешанных чувствах убрал смартфон в карман и выглянул в окно. На этот раз ему удалось отчетливо рассмотреть находившиеся у костра фигуры Симона и Мика – помимо них, там явно сидели и другие люди, но спины братьев слегка загораживали обзор. Герман действительно собирался вновь появиться там же, на площадке для ужина, как и обещал Раулю; однако он медлил. Продолжая смотреть в окно, Герман тянул время до тех пор, пока не понял, что нерешительность была продиктована исключительно желанием избежать новой встречи с Антоном. Такая реакция на случившееся показалась ему настолько жалкой и недостойной, что Герман возмутился собственным поведением. Он вытянулся, тряхнул плечами для пущей уверенности, после чего круто развернулся и направился к выходу из темной комнаты.

Но полное облегчение он испытал, только когда подобрался к костру вплотную и убедился, что Антона возле него уже не было. На своих прежних местах находились дамы, братья и Рауль. В руках у некоторых из них снова оказались кружки с какой-то жидкостью, но тонкого пряного аромата глинтвейна, примешанного к запаху дыма, в воздухе уже не витало. Спустившись на вдавленную в землю площадку, Герман направился к прежнему раскладному стулу между гидом и скамейкой. Рауль встретил его возвращение одобрительным взглядом, одновременно с тем продолжая развивать какую-то мысль:

– Да, кто-то обличает издевательства над животными, кто-то участвует в борьбе против вырубки лесов, а кто-то выделяет частичку своих средств на поддержание популяции какого-то вымирающего вида – просто потому, что в какой-то момент человек вдруг решает самостоятельно поразмыслить о том, что в мире хорошо, а что плохо, и открывает для себя тем самым какие-то новые грани во многом вредоносной и несправедливой реальности. Есть также люди, которые вдумываются в то, какой ущерб они наносят посредством своего привычного образа жизни, и в случае, если они не в силах его изменить – как некоторые заядлые автомобилисты, пересаживающиеся с обычных машин на электромобили, – то хотя бы стараются его как-то компенсировать. К примеру, я знаю, что многим по работе приходится часто путешествовать на самолетах, чем они косвенно прикладывают руку к увеличению количества выхлопных выбросов в атмосферу. Казалось бы, разве можно что-то с этим поделать? А ведь можно – стоит лишь задуматься. Можно, например, посадить пару-тройку деревьев, этих природных генераторов кислорода. Пара-тройка – уже лучше, чем ничего. Хотя слышал я про одну семейную пару из Бразилии, которая лет за двадцать посадила около двух миллионов деревьев… Так что было бы желание. – Рауль помолчал. – Видите ли, главное – чтобы осознанность в вопросе защиты окружающей среды в принципе была. А вот как именно ее защищать, каждый волен решить по-своему. Взять меня – я много времени провожу на природе, но я не могу посвящать ей столько заботливого внимания, сколько хотелось бы. Поэтому мне остается только делать ежемесячные взносы в одно из обществ по охране природы. По чьим-то меркам этого, возможно, мало… но это хоть что-то.

– На мой взгляд, это очень даже большой вклад, – возразила Мэри. – Но расскажите, как вы пришли к такой осознанности?

Рауль заговорил после небольшой паузы:

– Пришел я к этому, конечно, не сразу. Но природа всегда наводила меня на какие-то мысли, всегда даровала новые впечатления, давала подсказки… В какой-то момент я даже начал видеть в ее законах – цветении и увядании, идеальной погоде и катаклизмах, ласковом лете и жестокой зиме – отголоски того, что происходит в собственной душе. Росток цветка пробивается; буря губит его, но на его месте вырастает новый, а потом еще и еще… Разве это не похоже на то, как надежда расцветает в наших душах снова и снова, какая бы непогода ее ни трепала, как бы она ни пыталась ее искоренить? В какой-то момент может казаться, что из черных недр земли пробиваются лишь жесткие, колючие стебли. Но они все же в состоянии распуститься яркими цветами, если обратить на них свое пристальное внимание и бережно выходить… Как бы то ни было, – Рауль нахмурился, будто поймал себя на мысли, что говорит совсем не то, что хотел, – с особой активностью я занялся заботой об окружающей среде где-то года два или три назад. Этим я обязан моему лучшему другу, Яну, вот он – настоящий знаток и защитник природы… Гм…

– Истинно прекрасны те люди, которым не все равно; те, что доказывают это делом. – Шарлин серьезно кивнула. Затем слово взяла Мэри:

– Чуть ранее вы вроде бы намекнули, что маленький вклад – тоже вклад, не так ли? Надо отдать должное, после разговоров на тему окружающей среды с Шарлин я хоть вегетарианкой не стала – животных я люблю, но как убрать из своего рациона мясо, даже представить не могу – и все же на многое взглянула под другим углом. – Мэри скользнула глазами по кивнувшей подруге. – Она хорошо и доступно объяснила мне ситуацию в мире и то, к каким последствиям приводят те или иные необдуманные действия. Вот я и стала, в силу своих возможностей, гораздо серьезнее относиться к проблеме пластика. Отказалась от пакетов, трубочек, стаканчиков… Они ведь в конечном итоге не просто загрязняют как землю, так и океан, – они губят тысячи животных, птиц, рыб. Это так печально.

– Увы, так и есть. И да, я действительно считаю, что каждый вклад, пусть даже самый маленький, по-своему важен, – кивнул Рауль. – Даже те люди, которые просто стараются не мусорить или подкармливают бездомных животных, демонстрируют поистине образцовое поведение. Хуже было бы, если бы они не делали ничего вообще.

Задумчиво глядевший в зажатую меж двух ладоней кружку Мик вымолвил:

– А вот мы с Симоном от своего университета устраиваем лекции по экологии. Распространяем актуальную информацию для тех, кому это может быть интересно. Не мы лично выступаем, – тут же пояснил он, – но мы входим в инициативную группу – раздаем листовки, ищем аудитории для мероприятий… Это вроде бы тоже какой-никакой вклад.

Он переглянулся с братом, а Рауль одобрительно промычал так, будто Мик озвучил мысль, к которой он сам подбирался.

– Как я и сказал, любой вклад важен, но грамотное распространение знаний – это, пожалуй, наиважнейший вклад из всех. Мэри упомянула, что пересмотрела свои взгляды только после того, как Шарлин ей многое доступно разъяснила, не так ли? – Мэри закивала. – Вот, пожалуйста. Очевидно, что только через понимание идет самый искренний и оттого самый эффективный порыв.

– Безусловно, – поспешила согласиться Мэри. – Когда не требуешь со всей категоричностью, а мягко доносишь свои слова, тогда вероятность того, что к тебе прислушаются, выше. Если кто-то попросту навязывает свое мнение или образ мыслей другому безо всяких объяснений: «Ты поступаешь неправильно, надо делать, как я говорю», то он скорее встретит отпор, нежели понимание и готовность следовать своим словам.

Некоторые слушатели задумчиво покивали, а Шарлин вдогонку сказала:

– Да, сейчас кого ни спроси – все уже наслышаны, что природу надо беречь. Но почему это так важно, понимают немногие. А ведь следовало бы объяснить почему, а не ограничиться безликими призывами. Это помогло бы всем, поскольку, лишь имея определенные знания, человек самостоятельно может уяснить, как наиболее грамотно поступить в той или иной ситуации. Не потому, что так ему наказали другие – потому, что он сам начинает видеть необходимость в определенных действиях. И, конечно же, хорошо бы искоренить заблуждение, утверждающее, что раз сто лет назад никто не переживал из-за окружающей среды, то и сейчас нет смысла забивать всем этим голову. В том-то и дело, что тогда никто не переживал – потому мы с вами и вынуждены разгребать последствия и опасаться еще большего ухудшения положения. Времена меняются; в наши дни приходится вести борьбу за экологически чистое и этическое существование.

– Борьбу?

– Да, борьбу. Борьбу с невеждами, – ответила Шарлин.

Весь разговор с головой ушедший в раздумья Герман слушал вполуха, ну а в последние минуты он в него уже вообще не вникал. Он выпал из реальности и вернулся в нее лишь тогда, когда услышал вдруг обращенные к себе слова Мэри.

– Герман, что-то вы слишком молчаливы, – сказала она, внимательно всматриваясь в него. – Вы хорошо себя чувствуете?

В ту же секунду все присутствующие обратили свое внимание на него. Очнувшись, он обвел их слегка растерянным взглядом, но тут же нашелся:

– Да. Да, все хорошо. Думаю, это усталость дает о себе знать. – Он слегка улыбнулся.

– Это вполне естественно.

– Еще бы, такой насыщенный день…

– И тяжелый! Это сколько же километров мы сегодня на лыжах прошли, Рауль? – заговорили наперебой спокойные, негромкие голоса. Герман втайне порадовался тому, что его ответ прозвучал столь убедительно. Кто-то протянул ему кружку с подноса, венчавшего один из плоских камней; кто-то другой плеснул туда что-то из стоявшего там же термоса. Поблагодарив, Герман сделал пару глотков и понял, что это был чай.

Герман попытался включиться в дальнейший разговор, но вышло у него это только отчасти; порой, впрочем, ему удавалось следить за мыслью и даже вворачивать уместные комментарии. Сначала путешественники выяснили и обсудили то, что на эту поездку близнецы потратили заработанные на летних стажировках деньги, после чего обнаружилось, что в университете оба изучают физику – причем Мик специализировался на механике и мечтал потом работать на какую-нибудь передовую международную компанию, а Симон отдал предпочтение квантовому разделу с надеждой заняться впоследствии астрофизикой и уйти в науку. Тут Герман обмолвился, что когда-то он тоже хотел изучать физику, но в конце концов выбрал математику; на вопрос, делает ли это его по профессии математиком, пришлось ответить, что магистратуру он решил окончить в сфере программирования. Узнав, что магистратуру он проходил в Лондоне, потягивавшая чай Мэри пришла в неописуемый восторг. Она заявила, что это восхитительно, и поведала о том, что сама преподает в одном из университетов Лондона – но, как оказалось, не в том, где учился Герман. Разговор завертелся вокруг Мэри и ее кафедры французского языка. Поглядывавшая на подругу Шарлин помалкивала и время от времени усмехалась. До нее самой в этот вечер черед рассказывать о себе так и не дошел: взглянувший вдруг на часы Рауль окинул взором небо над собой, после чего призвал путешественников обратить, наконец, внимание на созвездия и попробовать вычислить Полярную звезду. В любой другой ситуации Герману было бы интересно, как и всем остальным окружившим костер туристам, поучаствовать в этом занятии; но в ту минуту ему было совсем не до того. Усталость и недавно пережитые эмоции сыграли свою роль – в голове навязчиво мерцал один и тот же вопрос, порождавший собой другие вопросы – точнее даже, не вопросы, а лишь их образы, потому что сформулировать их ему пока еще не удавалось. С досадой осознавал Герман при этом, что только ответы на них могли бы дать ему спокойствие…

Рауль что-то рассказывал про звезды и созвездия, его слова окружал хоровод восклицаний, вопросов и рассуждений с разных сторон, и всему этому удалось полностью миновать сознание Германа. Он не заметил, как пронеслось много времени, и вновь пришел в себя только тогда, когда Рауль объявил, что пора отдыхать. Гид что-то сказал в рацию насчет продолжавшего еще гореть костра, после чего направился предупредить остальных участников группы, что нужно ложиться спать. Братья, дамы и замыкавший их процессию Герман двинулись в дом.

Лежа в кровати, Герман вопреки своим ожиданиям никак не мог сомкнуть глаз. Он долго ворочался, не только снова и снова прокручивая в голове диалог с Антоном, но и возвращаясь то и дело мыслями к разговору возле костра, устроенного группой Катова, отчего хмурился все больше и больше. В конце концов Герман пришел к выводу, что только сон, который из-за всех этих размышлений не шел к нему, и способен принести облегчение: он по опыту знал, что частенько те думы, что вселяют в душу беспокойство на ночь глядя, поутру оказываются не столь уж значительными. Лишь с трудом заставив себя сконцентрироваться на более приятных впечатлениях, оставшихся у него после первого дня похода, Герман сумел, наконец, подчиниться природе и заснуть.