С кургана нас сняли в первой половине октября.

Смена пришла ночью. Я провёл чужого ефрейтора по линии, показал ячейки, подбои и ход к оврагу. Ерёмин отдельно предупредил, где сыплется стенка. Гаврилов потоптался над одной нишей и велел её не углублять: грунт там держался на честном слове.

Ефрейтор машинально ткнул носком в край. Гаврилов поймал его за рукав.

— Не трогай. Сверху корень держит, снизу мы подрезали. Сядешь — вылезешь без сапога.

Он поправил доску в нише, обжал землю ладонью и только тогда отпустил сменщика. Плохую землю Гаврилов за собой не оставлял.

Ефрейтор слушал, кивал и всё поглядывал на гребень. Ему хотелось увидеть, что делается впереди.

— Днём не смотри. Увидят раньше.

Он перестал поглядывать.

Мы забрали вещи и ушли вниз по оврагу. Курган остался сзади вместе с нашей землёй, отхожим местом и несколькими неделями работы. Через час там уже сидели другие люди. Так и должно было быть, но всё равно было жалко.

К рассвету дошли до рабочего посёлка у «Красного Октября».

Дома стояли ровными рядами: два этажа, два подъезда, четыре окна на торце. У одного снесло крышу, другой выгорел, третий раскрыло до лестницы. Разбиты они были по-разному, а планировка оставалась одной: одинаковые дворы, сараи, продухи в цоколях.

Грачёв снял очки, протёр и снова надел.

— По одному проекту строили.

— Значит, хватит одного.

— Для чего?

— Разобрать.

Целый дом нашёлся на второй улице. Жильцы ушли, немцы до него не дошли. В кухне ещё стояла кастрюля с засохшей, подернутой плесенью кашей, на подоконнике лежал детский валенок. Синицын потянулся к этажерке, поймал мой взгляд и принялся изучать стену.

Грачёв чертил на обороте немецкой ведомости. Мы ходили за ним по этажам и называли размеры шагами. Две квартиры на площадке. Наружная стена толстая. Между квартирами кирпич. Внутри — доски под штукатуркой. В подвале дровяные клетушки, перегороженные теми же досками.

Гаврилов спустился туда с малой лопатой. Под лестницей он снял ладонью верхний слой земли, поковырял плотную подсыпку и покачал головой.

— Здесь стену не трогать. На ней площадка сидит.

— А пройти?

Он показал на доски между клетушками.

— Тут. Доски новые, грунт старый. Хозяева сами лазили.

Грачёв добавил проход в подвале и жирно перечеркнул место под лестницей.

Тюрин проверил одну перегородку плечом. Она застонала, выплюнула известь, но устояла.

— Лом, — потребовал он.

Ерёмин отозвался из соседней комнаты:

— И сюда лом.

Он стоял у глухой стены и простукивал её костяшками. В одном месте кирпич отвечал коротко, рядом — гулко.

— Каналы, — объяснил Ерёмин. — Печь кухонная, стояк общий. Тут пустота идёт до трубы.

Тюрин вскрыл штукатурку, выбил один кирпич и посветил внутрь. За тонкой стенкой чернел дымовой канал, дальше была ещё кладка.

— С двух сторон брать. Сперва сюда, в канал. Потом напротив. Выйдешь в соседнюю комнату.

Грачёв поставил на плане крест.

Мы проверили ещё три квартиры. Стояки оказались на тех же местах. В четвёртой хозяева когда-то переложили печь и заглушили старый канал битым кирпичом.

— Крест всё равно оставляй. Только не как дверь. Как место, где стену стоит попробовать.

Грачёв исправил обозначение и добавил сбоку два слова. Потом нарисовал подвал, выходы во двор и сараи.

К вечеру Грачёв отметил на плане тонкие перегородки, дровяники, дымовые каналы и выходы во двор. Теперь к стене можно было подходить не наугад.

Грачёв сделал четыре копии. Копирку принёс Синицын, и на вопрос о происхождении обиделся.

— В канцелярии взял. Всё равно у них теперь канцелярии нет.

Карасёв собрал командиров отделений в подвале. Лист положил на ящик, прижал по углам патронами.

— Обухов. Коротко.

Я показал стояки, подвалы и внутренние перегородки. Сержанты слушали молча. Один, немолодой, из нового пополнения, повертел копию и вернул.

— Мы проще делаем. Гранату в окно, сами в дверь.

— В дверь пулемёт смотрит.

— Он и в стену смотрит.

— Не во все сразу.

Сержант пожал плечами.

— На месте увидим.

Перед выходом Полещук открыл своё интендантство. Гранаты выдавал из ящика и сразу заносил в тетрадку.

— Мне шесть.

— Четыре.

— Почему четыре?

— Потому что ты ещё не вернул прошлые.

— Я их бросил в немцев.

— Так и запишем, когда немцы распишутся.

— Мы через час в бой.

Полещук сунул мне пятую гранату.

— Тогда распишись сейчас. Потом почерк портится.

Отделение засмеялось. Полещук дождался моей подписи и только после этого закрыл тетрадку.

* * *

На рассвете пошли вперёд. Нашему взводу дали три квартала: первое отделение брало левую сторону улицы, моё — правую, третье двигалось за нами и должно было занимать взятое. На плане дома стояли шестью ровными рядами. На улице между ними вклинивались дворы, сараи и заборы. Каждый новый хозяин добавлял свой угол и свой прострел.

Пулемёт в первом доме открылся, когда до угла оставалось шагов пятьдесят. Пули прошили забор, срубили ветки над головой и ударили по мостовой. Мы залегли вдоль стены сарая.

Стреляли с первого этажа, из крайнего окна. Подъезд был рядом с ним. До двери — открытый двор, простреливаемый поперёк.

Грачёв развернул план на земле и прижал ладонью.

— Стояк вот здесь. В комнате за их кухней.

— Если печь не переложили.

Ерёмин задрал голову. Труба стояла на месте.

— Не перекладывали.

В дом вошли с торца, через окно соседней квартиры. Стекла там давно не было. Тюрин полез первым, потом Ерёмин, я за ними. Внутри пахло мокрой штукатуркой и мышами. Пулемёт за стеной бил короткими очередями, посуда в буфете отзывалась на это звоном.

Ерёмин нашёл стояк на ощупь. Тюрин снял штукатурку ломом, открыл канал и принялся за дальнюю кладку. На третьем ударе из щели посыпалась сажа. Ещё удар — и показался свет.

Пулемёт замолчал.

Мы замерли. Из-за стены кто-то крикнул. Затвор лязгнул уже ближе.

Тюрин ударил ещё раз и отступил. Я дёрнул кирпич на себя, расширил дыру прикладом и бросил гранату.

Она стукнулась о пол в соседней комнате. Там успели крикнуть.

Взрыв вышиб из отверстия сажу. Тюрин дважды ударил по краям. Кирпичи рухнули внутрь.

Я пролез, обрез выставил перед собой.

Пулемётчик лежал у окна. Он поднялся на локте и потянулся к кобуре. Я выстрелил с трёх шагов.

Комната пропала в грохоте. Немец упал рядом с пулемётом. Я видел, как у кухни открывается дверь, но не слышал её. Второй немец вышел боком, с карабином. Дуров выстрелил через пролом. Немца развернуло к стене.

Я показал на кухню. Митька кивнул слишком усердно и полез следом.

Из-под кровати высунулась рука. Потом вторая. Третий немец выполз на животе, ладонями вперёд.

Митька что-то заорал мне в самое ухо.

— Не слышу!

— Я тоже!

По его лицу это было почему-то хорошей новостью.

Пленного вывели во двор. Пулемёт развернули в окно напротив. Тюрин принёс мой обрез и молча вручил рукоятью вперёд. В ушах начал возвращаться мир: сначала звон, потом далёкие хлопки, потом ругань Полещука, которому кто-то наступил на тетрадку.

Первый дом обошёлся нам в одну гранату, один винтовочный и один двенадцатый патрон. На полу остались двое немцев, третий сидел во дворе со связанными руками. У нас — ни царапины. Для начала годилось. Я сменил стреляную гильзу и закрыл обрез.

Трофейный пулемёт успел дать по второму дому одну очередь. Оттуда ответили снизу. Пули прошли на высоте сапога, выбили крошку из цоколя и заставили расчёт оттащить оружие от окна. Пашка-большой дёрнулся назад и рассёк бровь о косяк. Кровь залила глаз.

— Ранением не считается, — просветил его Ерёмин.

Митька посмотрел на косяк.

— Косяк брать живым?

Пашка зажал бровь рукавом.

— Нет. Он сопротивлялся.

Пулемёт стоял в подвальном продухе и держал весь двор. Подойти спереди было нельзя. Гаврилов лёг у угла, посмотрел вдоль фундамента и показал лопатой на неглубокую промоину. По ней мы прижались к фасаду и поползли туда, куда ствол не доворачивался. В продух летела пыль от собственной стрельбы. Расчёт нас не видел, зато слышал, и очередь медленно ползла за нами по кирпичу.

Полещук дополз до щели, вынул гранату, выдернул чеку и прижал рычаг пальцами.

— Одну.

Я не понял.

— В расход одну пиши.

Он разжал пальцы и сразу сунул гранату в продух. Мы вжались в землю.

Подвал ухнул. Из щели вылетели дым и щепки. Пулемёт дал короткую рваную очередь и затих.

Мы подождали. Тюрин бросил внутрь кирпич. Никто не ответил.

Вошли через подвал. У пулемёта лежал один немец. Второй отползал к стене и шарил рукой в угольной пыли; там блестел выпавший пистолет. Он увидел меня, перестал искать на ощупь и рванулся к нему всем телом. Я выстрелил из винтовки раньше, чем он дотянулся.

У лестницы горела тряпка. Полещук затоптал её и обернулся ко мне.

— Одной хватило.

— Запомню.

— Лучше запиши.

Третий дом был пуст. В четвёртом нашли брошенные шинели, кружку ещё тёплой воды и открытый ход через двор. Немцы не бежали — они стягивались дальше по улице. Значит, впереди выбрали место поудобнее.

У пятого дома на лестнице застучало дерево.

— Назад!

Колотушка перелетела через две ступени, ударилась о площадку и рванула внизу. Дверь сорвало с одной петли. Осколки прошли по прихожей, куда мы не успели войти.

За шкафом на втором этаже говорили четверо. Один рассказывал длинно и с выражением. Из всей речи я разобрал «фельдфебель», «уборная» и несколько слов, которые переводчик печатать постеснялся бы. Остальные смеялись.

— Чего он? — шёпотом спросил Митька.

— Их фельдфебель опять сортир уделал. Теперь туда только сапёров. И тех на верёвке.

— Тот самый? — спросил Митька.

— По почерку похож.

Митька зажал рот рукавом. Наверху засмеялись снова.

Лестница была для них воронкой: снизу можно только подать себя наверх.

Мы вернулись во двор, спустились в соседний дровяник и прошли под домом во второй подъезд. Перегородки ломали по одной.

Доски трещали. Сверху замолкали, потом снова начинали переговариваться. Немцы слышали нас, но не понимали, где.

На втором этаже Тюрин упёр лом в межквартирную стену. Кирпич держался крепко. Ерёмин нашёл рядом старую заделанную дверь. Хозяева когда-то объединили комнаты, потом снова заложили проход. Раствор там крошился от ногтя.

Через минуту в стене появилась щель. Из неё ударили. Пуля звякнула о лом и ушла в потолок. Тюрин отшатнулся, осмотрел пальцы, снова взялся за лом и выбил нижний кирпич.

В отверстие ушли две гранаты, одна за другой.

После второго взрыва я полез внутрь. Дым лежал до пояса. Справа шевельнулся человек. Я выстрелил из левого ствола. Отдача толкнула в плечо, слух снова выключило.

У пролома лежали двое. Четвёртый немец метнулся к окну. Дуров не успел развернуть винтовку. Немец вышиб остатки рамы и прыгнул со второго этажа.

Во дворе стоял Синицын.

Немец упал перед ним, подвернул ногу и попытался подняться. Синицын навалился сверху, вцепился в ворот и заорал единственное немецкое слово, которое считал надёжным:

— Хинлеген!

Немец уже лежал, но лёг ещё старательнее. Когда мы спустились, Синицын вязал ему руки телефонным проводом.

— Не режь много, — забеспокоился Полещук. — Провод учтённый.

— А немец?

— Немец пока нет.

Их взгляды встретились. Пленный перестал дёргаться.

Я выбросил гильзу из левого ствола и вставил новый патрон. Полещук, не вставая из-за поленницы, свел дебет с кредитом: за пять домов ушло четыре гранаты и три заряда картечи. Получили два пулемёта, двух пленных и немецкое уважение к стенам. Последнее он записывать отказался: графы не было, и как считать непонятно.

У шестого дома нас остановил стрелок с чердака. Он бил одиночными из слухового окна и после каждого выстрела уходил в глубину. Двор лежал перед ним целиком. Дуров нашёл две позиции, с которых видел край крыши, но самого стрелка не видел ни разу.

На чердак вела приставная лестница. Лаз был узкий. Первый, кто покажет там голову, больше ничего не увидит.

Мы сидели в кухне под стрелком. Над потолком скрипнули доски. Потом хлопнул выстрел, во дворе осыпался кирпич.

Ерёмин стоял у печи.

— Труба цела? — спросил я.

Он открыл дверцу, сунул руку в топку и глянул вверх.

— Тяга есть. А выше — кто знает.

— Если разбита на чердаке?

— Дым туда пойдёт.

Кабаков уже волок из дровяника охапку.

— Сухие, — сообщил он. — Люди к зиме готовились.

Затопили быстро. Когда огонь взялся, Ерёмин положил сверху кусок толя и закрыл дверцу. Из щелей потянуло чёрным.

Мы ждали у стен. Стрелок выстрелил ещё раз. Потом наверху закашлялись. Застучали сапоги. Пуля прошла через потолок и ударила в плиту.

Дуров поднял винтовку.

Из слухового окна высунулась голова, сразу исчезла. Через несколько секунд немец полез наружу целиком. Он кашлял, тёр глаза и одной рукой держался за раму.

Дуров выстрелил.

Немец сполз по скату и застрял у водосточной трубы.

Кабаков заглянул в печь и прикрыл дверцу.

— Печь плохая. Труба битая.

— Так чего радуешься? — спросил Митька.

— Битая, худая, а нам помогла, — улыбнулся Кабаков.

За шестым домом на нашей улице стало тише. Из подвала вышел Пашка-большой с перевязанной бровью. Он держался так, будто лично остановил пулю лбом, и мы не стали говорить о подробностях при соседях.

На параллельной улице разорвалась граната. Почти сразу ударил автомат. Потом ещё раз, короче.

Через несколько минут пришёл сержант, который собирался ходить через двери. На щеке у него была свежая кирпичная пыль.

— Одного потерял. Бросил в окно. Сам побежал в подъезд. Оттуда очередь.

Грачёв спросил фамилию. Сержант ответил. Юра достал отдельный лист и записал.

Сержант потрогал копию плана, торчавшую у него за пазухой.

— Второй дом прошли через подвал. Получилось.

Никто ему не ответил. Он ушёл к своим.

После полудня мы собрались двигаться через следующий двор.

Из дома напротив донёсся удар ломом.

Все замолчали.

Ещё удар. Потом третий. Посыпался кирпич. Лом работал изнутри, в торцевой стене, где двери не было.

— По окнам. Не высовываться.

Стена напротив раскрылась. Из пролома вышли двое немцев — низко, почти одновременно. Один ушёл за сарай, второй лёг у поленницы. За ними показались ещё двое. Они не толкались в проходе и не искали дверь. Один держал двор, второй тащил шест с подрывным зарядом.

— Витёк, — прошептал Митька. — Они чего, как мы?

— Навроде как мы, — кивнул я.

Немец за поленницей выстрелил первым. Пуля вошла в раму над моей головой. Мы ответили по пролому, но там уже никого не было. Из-за сарая били по нашим окнам. Мы стреляли по щелям между досками.

Серое плечо мелькнуло между сараем и поленницей. Дуров держал это место с начала боя. Его винтовка хлопнула. За сараем упало тело.

Немцы сразу дали длинную очередь по окнам. Штукатурка посыпалась в комнату. Под её прикрытием из пролома выдвинулся шест. Заряд лёг у кухонной стены.

— Вниз!

Мы скатились с подоконников. Взрыв поднял пол, выбил раму и вынес часть торца во двор. Кухню раскрыло настежь; внутри никого не было.

За дымом двигались фигуры.

Первый немец вошёл в пролом низко, автоматом вперёд, и смотрел в глубину кухни. Я лежал сбоку, за остатком печной стены. Ствол прошёл мимо меня. Следом показалось плечо.

Я выстрелил снизу вверх.

Немца швырнуло на край пролома. Второй успел схватить его за ремень и утянул наружу. По кирпичам полоснула очередь, но я уже откатился за печь.

В дыму снова задвигались: немцы готовили второй заряд.

Я показал Тюрину и Дурову на лестницу в подвал. Гаврилов сидел там с лопатой, белый от кирпичной пыли. Он уже успел проверить ход между дровяниками и теперь ткнул пальцем в план.

— Под лестницей пусто. Перекрытие на двух балках. Бейте между ними — услышат везде, а не рухнет.

— Через дровяники под тот дом. До их подъезда. Наверх не лезть. Встанете под лестницей — и работайте.

Тюрин задержался на секунду.

— Зачем?

— Пусть решают, кто у них под ногами.

Тюрин развернулся и ушёл вниз. Дуров — следом. Гаврилов проводил их до поворота, показал низкую балку над ходом и вернулся к нашему пролому с лопатой.

Мы вернулись к окнам. Дым редел. У пролома напротив показался немец, метнул гранату и сразу исчез. Граната упала во дворе, не докатилась до стены. Земля ударила по стёклам.

Из нашего пролома ответил Пашка-маленький. Два его выстрела прошли высоко, но заставили серые головы исчезнуть.

Прошла минута. Потом ещё одна.

Под немецким подъездом загрохотал лом.

Первый удар потерялся в стрельбе. Второй услышали. У пролома напротив кто-то обернулся. Шест с новым зарядом дёрнулся назад. Немцы за сараем перенесли огонь на окна первого этажа, потом на подвал — искали выход.

Лом ударил снова, уже ближе к лестнице.

Из дома донёсся крик. Двое у пролома попятились внутрь. За сараями задымилась граната, и двор закрыло серым.

Сквозь дым один немец держал наши окна, второй оттащил в дом сначала упавшего за сараем, потом убитого у кухонного пролома. После этого оба отошли, коротко стреляя по окнам, и исчезли в глубине дома.

Мы выждали. Двор оставался пустым.

Тюрин и Дуров вернулись через наш подвал. Тюрин нёс лом. Дуров шёл следом, всё ещё прислушиваясь к дому за спиной.

— Ушли.

— Видел.

Преследовать я не приказал. Они знали соседний дом лучше нас и оставили за собой достаточно дверей, окон и стен.

Кабаков выглянул во двор.

— Грамотные.

— Угу.

— Плохая примета.

С этим спорить было трудно.

* * *

К вечеру квартал закрепляли. Заваливали лестницы, пробивали бойницы, связывали подвалы, назначали посты. После дневной стрельбы эта работа казалась тихой, хотя за соседними домами всё ещё рвались мины.

Гаврилов копал щель у сарая. Место выбрал сам: сухое, прикрытое стеной, с плотным грунтом. К сумеркам ушёл в землю по пояс. Стенки вывел ровно и складывал снятый дёрн отдельно, чтобы потом закрыть бруствер.

Я остановился рядом.

— Не осыплется?

— Эта нет. Вон там бы осыпалась.

Он показал лопатой на тёмное пятно у забора и снова наклонился.

Пулемёт ударил с дальней стороны квартала. Очередь прошла по дворам, длинная, без цели.

— Ложись!

Я упал за стену. Рядом звякнуло ведро. Пули ударили в сарай и ушли дальше.

Когда я поднял голову, Гаврилов ещё стоял в щели. Потом лопата выпала у него из рук. Он медленно сел на дно.

Я спрыгнул к нему. Тюрин оказался рядом почти сразу. Мы уложили Гаврилова на спину. Он не дышал.

Под лопаткой на гимнастёрке темнело маленькое пятно. Я прижал ладонь, но было уже не за чем.

Тюрин коснулся его шеи и убрал руку.

Пулемёт больше не стрелял.

Суки.

Утром щель углубили. Тюрин работал малой лопатой Гаврилова и никому её не отдавал. Стенки не осыпались. Гаврилова завернули в плащ-палатку и положили туда, где он сам выбрал землю. Грачёв записал место и фамилию. Ниже — про трубу под железной дорогой: Гаврилов нашёл её по грунту. Больше говорить не стали.

Вечером Синицын принёс Грачёву книгу. Толстую, в твёрдом переплёте: «Горное дело. Учебник для техникумов».

— В квартире нашёл. Тут про грунты. И про крепи. Ты у него записывал, вот я и подумал…

Дальше он не договорил.

Грачёв принял книгу двумя руками и положил на колени.

Ужинали в подвале. Кабаков разлил кипяток. Митька сидел у котелка и ни разу не заговорил. У дальней стены лежала дощечка, которую Гаврилов подкладывал под себя. Место рядом оставили свободным.

Грачёв открыл учебник у коптилки. Прочёл несколько строк, закрыл и долго держал ладонь на обложке.