За минами нас послали ночью. Тридцать человек маршевого пополнения прилагались к заданию отдельной заботой.

— До рассвета управишься, — заявил Карасёв. — На переправе примешь груз и людей, поднимешь сюда. И, Обухов…

Он помолчал, подбирая формулировку.

— Ничего там не улучшай. Пришёл, взял, ушёл.

— Есть.

— Не верю, но что поделать.

Я взял Тюрина, Ерёмина, Синицына и Митьку. При слове «переправа» Митька сразу перестал припоминать мне ракетку. Волга для него была почти заграницей.

Спускались затемно. Чем ниже сходили, тем сильнее тянуло сыростью. Вода показалась только у самого берега — чёрная, с редкими бликами от прикрытых фонарей. Она била в сваи, тёрлась о борта, звякала цепью у понтона. В сентябре река казалась широкой. Теперь дальний берег просто пропал.

Митька долго смотрел на тот берег.

— У нас в Тельме речка меньше.

— Сильное наблюдение.

— Я её вброд переходил. А эту как переходить?

— Думаю не вброд.

Он хотел спросить ещё что-то, но мы вышли к причалу, и ему стало не до географии.

На мостках застряли сразу все. С парома тащили ящики и вели пополнение. Навстречу несли раненых. Две носилочные пары упёрлись друг в друга, за ними столпились люди, а сверху уже напирали следующие. Доски под ними ходили и скрипели. Затор не давал закончить разгрузку, и паром стоял у мостков.

В середине затора орал старшина с прикрытым фонарём. Голос у него садился, фонарь мотался, люди поворачивали на последний крик.

Я дождался, пока мимо протиснут носилки.

— Товарищ старшина, ефрейтор Обухов, второй батальон. Мой груз где?

— У штабеля. Становись и жди.

— Если раненых на десять минут остановить наверху, паром разгрузится и освободит мостки.

Старшина посветил мне в лицо.

— Ты здесь давно?

— Пять минут.

— А я сорок ночей. И каждую ночь находится один такой, который за пять минут всё понял и лезет давать советы. Иди к грузу.

Спорить было не о чем. Он знал переправу лучше меня.

Наши мины лежали в дальнем штабеле. Взрыватели к ним привезли отдельно, в небольших ящиках, и поставили через проход. Рядом громоздились цинки, сухари, катушки провода, санитарные тюки. Всё, что успели снять с парома, складывали там, где находилось место.

Если смотреть от воды, переправа укладывалась в три полосы: мостки слева, штабеля по центру, разбитый лодочный сарай ниже по течению. Между ними — открытый песок. Днём по нему никто бы не пошёл. Ночью по нему, значит, пойдут обязательно.

Мы пристроились у мин. Митька сел на ящик и тут же вскочил, прочитав надпись.

— Они же не рванут?

— Если будешь сидеть спокойно — не рванут.

Он отошёл на два шага и сел на сухари.

— Эти точно не рванут?

— Сухари — нет. Разве что зубы сломаешь.

Первый разрыв со свистом лёг в воду. Столб поднялся выше причальной будки и рухнул на берег тяжёлым дождём. Старшина погасил фонарь. На мостках кто-то выругался, но затор не сдвинулся.

Второй снаряд ударил выше, в откос. Посыпались камни.

Третий пришёл в край штабеля.

Ударило воздухом и поставило на колено, ладонью в песок. Справа занялось дерево — сначала один ящик, потом сразу три. Огонь побежал по сухим щелям между досками. Ветер был от воды, и пламя потянуло в нашу сторону.

Мины лежали через десять шагов.

— Тюрин, Ерёмин — со мной! Горящее в воду! Синицын, мостки очистить! Всех с носилками наверх, с ящиками вниз! Митька!

— Тут!

— Встань на откосе. Что Синицын кричит, повторяй.

Митька побежал выполнять приказ, к которому его вела вся его жизнь.

Мы врезались в штабель посередине. Нужно было разорвать его до того, как огонь доберётся до мин. Я потянул верхний ящик, Ерёмин ударил меня по руке.

— Снизу бери. Верх сейчас на тебя сядет.

Он подцепил нижнюю доску ломом. Ящик просел, вылез на треть, и мы выволокли его вдвоём. Тюрин уже нёс к воде горящий тюк, прижав к груди. Рукавицы дымились. Он сбросил тюк с берега, вернулся и взял следующий.

Снова ударило в воду. Я досчитал до сорока. Новый залп лёг вдоль откоса.

— Ложись!

Мы легли между ящиками. Над штабелем прошёл осколочный свист. Что-то деревянное треснуло, на спину посыпалась щепа.

Тишина после залпа держалась недолго.

— Встали. Работаем.

Между разрывами мы успевали вытащить четыре ящика. После четвёртого я бросал всё и укладывал людей. Батарея могла сменить темп в любую секунду, но другого счёта у нас не было.

Я взял очередной ящик за окованный угол. Металл обжёг сразу. Кожа осталась на железе. Я сунул руку под мышку и ухватился правой.

— Дай сюда, — сказал Тюрин.

— У тебя рукавицы горят.

— Уже нет.

Он забрал ящик. Рукавицы у него действительно больше не горели — просто дымились. На мостках орал Синицын:

— Носилки назад! Назад, тебе говорят! Ящики вниз!

С откоса теми же словами гремел Митька. Его было слышно лучше артиллерии.

Один тыловик полез против движения с чемоданом. Синицын вывернул чемодан у него из рук и швырнул на берег. Тыловик кинулся следом. За ним развернулись носилки. Пробка дрогнула.

Старшина подхватил первым.

— Раненых вверх! — прохрипел он. — Паром разгружать! Живо!

Люди на мостках наконец пошли в одну сторону.

И тут по ним ударили снизу по течению.

Короткая очередь прошила будку, сбила с мостков пустые носилки и врезалась в борт парома. Все снова легли. Стреляли от разбитого лодочного сарая, шагов с сорока. Вспышка мелькнула у земли и сразу пропала.

Не батарея. У сарая двигались трое. Один держал мостки автоматом. Второй полз к штабелю с сумкой. У третьего из-за пояса торчали колотушки. Пока мы считали разрывы, они подошли вдоль берега и теперь добавляли к артиллерии ручную работу.

Из темноты вылетела колотушка. Она ударилась о край мостков, закрутилась и упала между досками в воду. Взрыв поднял чёрный фонтан. Паром качнуло у свай.

— Тюрин, Ерёмин — разрыв не бросать! Синицын — держи мостки! Митька, ко мне!

Обрез лежал у мин. Я подхватил его правой рукой. Левая горела под мышкой, пальцы не сгибались. Что ж я так неосторожно-то?

До сарая тянулась полоса берега, закрытая штабелем от улицы и открытая от воды. Мы с Митькой спустились по откосу и пошли вдоль самой кромки. Вода сразу набралась в сапоги. Над головой стучали пули: автоматчик всё ещё держал мостки и не видел нас за ящиками. Пока он делал свою работу правильно, мы успевали сделать свою.

У конца штабеля пришлось лечь. Дальше оставались перевёрнутая лодка, пять шагов голого песка и сарай. За лодкой шевельнулась каска. Второй немец тащил к причалу сумку с подрывным зарядом. Третий держался у стены с гранатами за поясом.

Я показал Митьке на сарай, потом на себя и два пальца. Он перехватил винтовку и прижал её к песку так крепко, будто собирался задушить.

Автоматчик высунулся снова. Я перебежал до лодки и упал за кормой. Пули прошли над прежним местом. Немец с зарядом обернулся на звук и сделал два шага ко мне.

Я поднялся из-за лодки и выстрелил правым стволом.

Картечь ударила его в грудь. Сумка выпала, немец сел рядом с ней и завалился на бок.

Автоматчик развернул оружие. До него было шагов пять. Я нажал второй спуск. Немца бросило внутрь сарая, очередь ушла в крышу.

Третий уже выдёргивал гранату. Митькина винтовка хлопнула с берега. Немец дёрнулся, но устоял. Митька передёрнул затвор быстрее, чем я ожидал, и выстрелил ещё раз. Граната упала рядом с хозяином.

— Ложись!

Мы вжались в песок. Сарай тряхнуло. Из двери вылетели доски и немецкая каска.

Несколько секунд никто не двигался. Потом от мостков донёсся сиплый старшинин мат. Значит, свои были живы.

Я переломил обрез. С горячими гильзами одной рукой не справился. Митька подполз, выдернул обе, достал из моего подсумка патроны и вставил новые.

— Там ещё есть? — спросил он, запирая стволы.

— Если есть, сейчас придут.

Никто не пришёл.

На бой ушло меньше минуты. За это время огонь съел ещё два ящика. Над штабелем уже торчал Тюрин и махал нам ломом: хватит воевать, штабель сам себя не растащит.

У сарая лежали трое. У одного — автомат, у второго — заряд, у третьего осталось две гранаты. Синицын добрался до них раньше, чем старшина успел прислать людей. Осмотрел заряд, автомат, гранаты и покачал головой.

— За нашими минами шли.

— Не дошли.

— Плохо за грузом ходят, — решил он. — Без тары.

Потом взялся за ремень подрывной сумки.

— Поставь.

— Так добро же.

— Ты знаешь, как оно устроено?

— Не целиком.

— Вот и не узнавай по частям.

Подошедший старшина отнёс заряд за песчаный бугор и велел позвать сапёра. Синицын проводил сумку таким взглядом, будто у него на глазах увели собственную корову. Автомат и гранаты он всё-таки отстоял: обычное казённое имущество, только надписи не по-нашему. С казённым добром Синицын управлялся лучше, чем с людьми.

С парома снова потекли ящики, цепочкой, из рук в руки. Когда палуба опустела, старшина развернул движение. На паром понесли раненых.

Мы выломали из штабеля ещё два ряда. Между огнём и минами появился чёрный проход. Пламя дошло до края, лизнуло торчащую доску и осталось на месте: дальше гореть было нечему.

Ерёмин присел у прохода, посмотрел сквозь дым.

— Выстоит.

Я тоже посмотрел. До мин было четыре пустых ящичных места.

— Выстоит, — согласился я.

Только тогда попробовал разогнуть пальцы левой руки. Они не послушались.

К рассвету батарея замолчала. Паром ушёл от берега. В штабеле догорали сухари. Синицын пересчитал обугленные катушки, выругался и начал считать снова. Мины остались целы.

Старшина нашёл меня у воды. Говорить он теперь мог только шёпотом.

— Покажи.

— Что?

— Как развести.

Он принёс дощечку от ящика и химический карандаш. Я начертил мостки, стрелки и две очереди на берегу. Старшина смотрел внимательно, один раз остановил меня и переставил место для раненых выше по склону: там было ближе к санитарной палатке и не мешали машины.

— Вот так, — решил он.

— Так лучше, — согласился я.

Он унёс доску в будку. Ни благодарить, ни извиняться мы не стали. На этом разошлись.

* * *

Ладонь перевязывала Зоя Крамер.

Она узнала меня сразу, но виду почти не подала. Только взяла за запястье крепче, чем требовалось.

— Год рождения?

— Двадцать второй.

— Подготовился.

— Учил всю дорогу.

Она срезала лоскут кожи, промыла ожог и наложила повязку. Лицо у неё стало ещё тоньше, чем в сентябре, под глазами залегли тёмные полукружья. Руки не дрожали.

— Я тогда решила, что ты шпион, — сказала она. — Потом решила, что для шпиона ты слишком заметный. Остановилась на контузии.

— Удобный диагноз.

— Других у меня нет. Руку не мочить. Повязку завтра сменить.

Я попробовал согнуть пальцы.

— Ожог второй степени. Три дня этой рукой ничего тяжёлого.

— У меня тридцать человек и мины.

— Тогда ничего тяжелее тридцати человек и мин.

У неё дёрнулся угол рта и сразу опустился.

— Спасибо, доктор.

— Военврач третьего ранга.

— Есть, товарищ военврач третьего ранга.

Уже за пологом меня окликнули:

— Обухов.

Я обернулся.

— Если повязка прилипнет, сам не отдирай. Вместе с ладонью снимешь.

Она уже звала следующего.

* * *

Пополнение выстроили у причальной будки. Тридцать человек в чистых шинелях старались выглядеть так, будто всегда стояли под артиллерией. Получалось не у всех. На каждый далёкий разрыв половина строя поворачивала головы.

Писарь сверял список. У погасшего костра курили двое выздоравливающих, и один рассказывал молодым про дом в центре города.

— Четыре этажа. Наших там сотня, и командует сержант. Немец его танками — он сидит. Немец самолётами — он сидит. В подвале у него генерал связи, а перед домом немцев больше, чем под Парижем.

Митькина рыжая макушка торчала в первом ряду. Вытаскивать его я не стал.

Про дом я знал. Про сотню и генерала — нет. В моей памяти там держались меньше трёх десятков человек. Но эти тридцать у костра только что переправились через Волгу. Им было всё равно, сколько окон в доме и кто сидит в подвале. Немцы берут дом, а взять не могут — этого хватало.

Писарь закончил. Мы разобрали груз и пошли наверх.

На втором привале Митька пристроился рядом.

— Витёк. А дом правда есть?

— Есть.

— И сержант?

— Есть.

— И генерал?

— Генерала не видел.

— Ты там был?

— Нет.

Митька нахмурился.

— Тогда откуда знаешь?

Я изобразил удивление:

— Так все знают, ты больше слушай, чем говори, и тоже знать будешь.

Он пожевал губу, но отстал. К следующему привалу рассказ уже шёл по колонне: в доме сидели двести человек, два генерала и моряк с противотанковым ружьём. Я шёл сзади, нёс цинк на здоровом плече и слушал, как к дому прибавляют людей быстрее, чем мы поднимались от Волги.

Сам дом от этого ниже не становился.