Надежды Александра оказались не беспочвенными. Когда они прибыли в суматошную атмосферу дворца, император не обратил внимания ни на их задержку, ни даже на записанное Алексеем мрачное послание, резко сообщив, что ему сейчас нет дела до этого бреда.

Родилась дочь.

Престол по женской линии не передавался, но, похоже, единственным, кого по-настоящему огорчило рождение девочки, был Константин, оставшийся в очереди наследования опасно близко от трона.

– Ничего-то как следует сделать не можешь, – буркнул он брату, но тот лишь рассеянно улыбнулся.

Зато император и императрица, в честь которой новорожденную назвали Марией, преисполнились такого счастья, что ненадолго позабыли о былых распрях и то и дело посылали справиться о здоровье ребенка. Александр с необычайной для него заботой тоже все отправлял с Чарторыйским жене то корзину с фруктами, то цветы из оранжереи, то коротенькую записку. А сам, поразив даже императора, с головой погрузился в службу: днем на пару с Алексеем муштруя свой полк к парадам, а ночью объезжая город в черно-белом мундире. После одного учения, на котором подчиненные Александра особенно удачно выполнили маневр, всегда скупой на похвалу император взял сына за плечо и с нескрываемым одобрением заметил:

– Вижу, вы, наконец, повзрослели.

Александр застенчиво улыбнулся.

«Оттепель, – подумал Алексей, подставляя лицо под влажный весенний ветер. – Не все же жить зимой».

О предсмертных словах Елагина император пускай не сразу, но вспомнил, и Алексею пришлось во всех подробностях пересказать произошедшее. Скорбящая мать с домашней прислугой к тому времени уже покинула город, так что больше допрашивать было некого, но император удовлетворился и рассказом Алексея. На дне серых глаз снова поселилась мрачная задумчивость.

– Только эти двое обращались как будто ко мне, – заметил он хмуро. – Может, и правда были изменники. Один – матушкин выкормыш, другой провозил газеты, которые могли бы посеять в народе смуту… Даже если их устами говорила тьма, она вполне могла подпитываться сокровенными мыслями.

– Когда они говорят, то на людей-то не походят, – возразил Алексей. – Мне не верится, что там хоть какие-то человеческие мысли есть.

– А у тебя есть предположения получше?

Алексей помедлил.

– Не берусь судить, лучше или нет, ваше величество, но этих двоих не только возможная измена объединяет. Их обоих коснулся царский огонь.

Поразмыслив, император кивнул:

– Верно. Ну тогда, как пойдешь в следующий раз, возьми с собой одного из великих князей. А пока покопайся еще в дворцовой библиотеке и той, что в кадетском училище. Вдруг найдешь хоть что-нибудь про подобную хворь. Мне нужно знать, почему они говорят то, что говорят. Слышишь? Я должен знать.

«Еще немного, и я выучу эти книги наизусть».

Но ответ мог быть только один:

– Да, ваше величество.

– Когда вернем Мальту, пошлем запрос в архивы ордена. – Император поставил на документе размашистую подпись. – Я уже сказал Уитворту, что больше ждать не намерен. Если к концу весны их люди не уберутся с моего острова, я разрываю отношения с Англией. Кто-то должен утереть этим выскочкам нос. – Он потянулся за следующей бумагой. – А ты ведь на прошлой неделе должен был инспектировать орудия на военных судах? Что-то я не видел твой отчет.

Алексей пробежался взглядом по кипам бумаг, громоздящимся на императорском столе, и, без труда определив нужную, осторожно выудил свой отчет из середины стопки.

– Он здесь, ваше величество. Там все прилично. Как вышибли Рибаса, так и средств сразу прибавилось.

Непримиримая борьба с разворовыванием казенных денег велась уже третий год, но даже страх сурового наказания не мог отвадить всех, кто, помятуя о екатерининских временах, привык лазать в казну как к себе в карман.

– Точно. – Император провел ладонью по лбу. – Эти бумаги – что головы гидры. Разберешься с десятком, а на столе уже новая сотня.

Алексей не стал указывать очевидное – император слишком много взваливал на себя одного. Он отлично понимал это желание, сам слишком часто ему поддавался. Поручи важное дело другим, и кто-нибудь обязательно где-нибудь напортачит. Уверенным можно быть только в том, что сам от начала и до конца контролируешь. Но когда в подчинении такая огромная страна, как тут за всем уследишь?

– Беннигсен к тебе сегодня зайдет, – добавил император, снова откладывая отчет Алексея на вершину одной из стопок. – Передашь ему все дела кадетского корпуса и как раз освободишь время под научные изыскания.

– Да, ваше величество. – Алексей не удержался от вопроса, занимавшего его уже давно: – Раз мы теперь союзники с Францией, разве не может первый консул поделиться с нами премудростями, которые вынес из Египта? Ему-то известно всяко больше нашего.

Император усмехнулся.

– Кто же за просто так будет разбрасываться такими козырями? Нет, первый консул, может, и рыцарь, но далеко не бескорыстен. Он и так уже рассказал больше, чем того требовала простая учтивость. Да и переговоры пока стоят – нужна ясность в мальтийском вопросе. И как не устает напоминать ее величество, мне нужно защищать от посягательств Франции интересы ее родного герцогства. Да еще Панин с Ростопчиным в два голоса воют свои противоположные мнения о том, какой курс брать во внешней политике… – Император чиркнул подпись с такой досадой, что едва не прорвал бумагу пером. – С такими помощниками и враги не нужны. Все, иди займись делом. Пусть хоть кто-то кроме меня в этой проклятой стране работает.

У Алексея чуть сердце не остановилось, когда в одной из книг он наткнулся на изображение зловещих фигур в темных плащах и масках с вытянутым клювом. Но он быстро взял себя в руки – если бы по городу поползла бубонная чума, они бы об этом уже знали. То, что происходило с их больными, заразным не было, да и уверения автора, что эпидемии, буйствовавшие в Европе много веков назад, были связаны с бесами, нуждались в серьезных подтверждениях, которыми книга, по-видимому, не располагала.

На отдельный лист с заметками Алексей занес название книги и номер страницы. Приписал: «похоже на спутанные причину и следствие». И задумался.

Как бы ужасно ни выглядела кончина от черной хвори, он и здесь не был уверен, что приводили к ней бесы. Все выглядело так, будто темные твари слетались к тем, кто уже подошел к грани жизни и смерти. Но эта особенность бесов и так всем известна, а искать сведения о вызванных бесами болезнях в читанных и перечитанных пособиях для бесогонов или сборниках легенд и сказок – все равно что открывать замок обратной стороной ключа.

Куда же тогда смотреть? Самым очевидным виновником хвори казался рассекший город разлом, но ведь он был давно закрыт, даже следов уже не осталось. Да к тому же, мрачно напомнил себе Алексей, почему этот разлом вообще появился, они тоже не знали. Не брать же на веру переиначенное библейское сказание о божьей каре или выдумки Нелидовой о мнимом проклятии, лежащем на Городе-на-костях. Нет, должен существовать приличный ответ: простой, стройный, складный.

«Конечно, – едко одернул себя Алексей. – Ведь в мире так много всего простого, стройного и складного».

Идеал строгих арифметических вычислений, где все всегда работает по одним правилам, существовал только на бумаге. Жизнь, сколько ее ни вычисляй, так и останется невнятной и бессмысленной.

Нет, довольно. Такие мысли никуда не вели, разве что в петлю или на дно бутылки. Он должен верить, что решение есть для всего. Верит же император. Упорство, с которым его величество пытался заставить все работать как надо, кипучая сила тысячи указов, неутомимые попытки охватить необъятное – разве не так выглядит надежда? Пока есть она, пока есть идеал, пускай далекий и недостижимый, служба – не просто служба, не просто утомительный труд сквозь стиснутые зубы, как в кадетском корпусе или в бытность адъютантом генерала Мелиссино, но благо, долгий и тернистый путь к свету.

Надо зайти с другой стороны. С болезнями ничего не ясно, с разломом тоже. Что остается? Мрачные пророчества?

Алексей прикинул объем предстоящей работы, и у него закружилась голова. Легенд о пророках всех мастей было столько, что за всю жизнь не перечитаешь. Их передавали из уст в уста, вокруг них создавались религии, то и дело находились полоумные старцы и прочие блаженные, мнящие себя провидцами грядущего. А уж сколько развелось ярмарочных гадалок…

Обычно тех, кто пытался проповедовать свою псевдопророческую ересь прилюдно, сажали в крепость. Мелькнула дикая идея: собрать бред всех этих юродивых и сравнить с тем, что говорили пораженные черной хворью. Но нет, слишком призрачные шансы на успех, чтобы жертвовать драгоценные часы.

Алексей подумал о заваленном бумагами столе императора и сам себе удивился: а ему-то что мешает перепоручить эту задачу кому-нибудь, кто не обременен таким количеством обязанностей, как он? Даже сейчас, когда чиновники не просто просиживают штаны, как при покойной императрице, а вынуждены работать под страхом императорского гнева, они не тратят время в парадах и патрулях. Государство мало потеряет, если на пару недель лишится какого-нибудь крючкотворца. И не такое это серьезное предприятие, чтобы одна ошибка обернулась катастрофой, если выбранный человек вдруг окажется некомпетентен.

Алексей задумался. Его круг общения шириной не отличался и в основном состоял из военных. Где бы найти толкового чинушу?

Его отвлек стук в дверь. Явился Беннигсен. Алексей не видел старого генерала с тех пор, как император отправил того в отставку незадолго до войны с Францией, но он ни капли не изменился. Все то же сухое невыразительное лицо с матовыми синими глазами, крупным носом и такими узкими губами, что рот напоминал щель. Каждое движение Беннигсена было отчетливо отмеренным и неспешным, будто у высовывающей шею из панциря древней черепахи. Внешне на роль предводителя кадетов он подходил больше, чем не привыкший отказывать себе в удовольствиях жизни Мелиссино, но Алексей снова ощутил укол тоски по погибшему наставнику.

Он сухо поздоровался и передал Беннигсену бумаги, которые еще не успел отослать в корпус, вместе с подписанным императором указом о назначении и пятью листами своих заметок.

– Я здесь кратко расписал, в каком состоянии оставляю все дела. Кажется, ничего не упустил, так что не запутаетесь.

Цепкий взгляд Беннигсена прополз по убористым строчкам, перелез на последнюю страницу.

– «Бесогонская школа»? Это новое название вечернего класса?

– Нет. Это новые учреждения, пока только в Петербурге и Москве. Они работают так же, как вечерние классы, но туда поступают рекруты, которых мы нашли в простонародье. Их, кроме борьбы с бесами, учат грамоте и счету.

– А, так вы все еще их набираете?

– И не прекращали, но как следует дело пошло только с этого года. Мы поправили систему вербовки. Учредили в каждой губернии по комиссии, где всегда дежурит один бесогон, который проверяет, действительно ли рекрут видит бесов. – Алексей знал, что утомляет Беннигсена ненужными подробностями, но не мог удержаться – эта система была его собственным изобретением, и он, черт возьми, ей гордился. – В деревнях объявления делаются через старост, в городах мы распространяем листовки.

– То есть все это добровольно?

– У нас нет возможности отыскивать видящих бесов, если те не приходят к нам сами.

Слово «добровольно» Алексею не нравилось. Они могли положиться только на два стимула: деньги и самоотверженное желание бороться с тьмой. Но по соотношению крестьян и нищих горожан к тем, кто позажиточнее, было очевидно, что в бесогонские школы людей толкала не добрая воля, а голод.

Беннигсен глянул на Алексея своими мертвыми глазами.

– Вижу, вы работали как следует. – Просмотрев бумаги еще раз, он свернул их в тугую трубку. – Приятно видеть.

Его невыразительный тон даже похвалу превращал в снисходительную формальность.

– Разумеется, я работал как следует, – огрызнулся Алексей. – И от вас жду того же.

Беннигсен приподнял брови.

– Ну конечно. Я, знаете ли, уже считал свою карьеру загубленной, а тут такое. Вторыми шансами не разбрасываются.

Движение за окном привлекло их внимание. Собирался вечерний патруль Александра. Точно, вот кто сможет посоветовать Алексею компетентного человека для его поручения.

Вместе с Беннигсеном они спустились на площадь, и Алексей тут же поспешил к черно-белым гвардейцам. Александр встретил и его, и все еще не отвязавшегося Беннигсена светлой улыбкой.

– Генерал Беннигсен! Рад, что вы вернулись.

– Для меня величайшая радость снова предстать перед вашим высочеством.

Смотреть, как прожженный вояка рассыпается в придворных любезностях, было все равно что наблюдать за кокетничающей старухой. Не говоря уже о том, что Беннигсен выглядел так, будто давно уже позабыл, каково это – хоть чему-то радоваться. Но Александр только рассмеялся:

– Вы мне льстите. Смотрите, там граф Пален собирается уезжать. Вам его следует благодарить за свое возвращение.

Действительно, Пален втолковывал что-то кучеру, стоя рядом со своей каретой, стенку которой украшал родовой герб с тремя листьями и высеченным девизом: «постоянство и ревность». Хороший девиз. И переиначить во что-то обидное сложно. Алексей не сомневался, что, если бы сам решил обзавестись подобной каретой, какой-нибудь «доброжелатель» непременно стесал бы ночью букву «з» и переправил бы надпись на излюбленное зубоскалами «бес лести предан».

Александр проводил поспешившего к карете Беннигсена мечтательным взглядом.

– Удивительно, как все эти старики меня любят, да? Можно подумать, у меня на лбу написано, что мне не хватает отцовского участия.

Алексей оторопело покосился на него.

– Кажется, его величество в последнее время к вам очень благосклонен.

– Да, – легко согласился Александр. – Посмотрим, сколько это продлится. Ты что-то хотел?

Понизив голос, чтобы не слышали топтавшиеся рядом бесогоны, Алексей быстро изложил суть вопроса.

Александр почесал затылок.

– По-моему, ты ловишь ветер. Но я помню, в канцелярии у князя Куракина был очень расторопный молодой человек, на которого вечно сваливали все поручения. Я спрошу его.

– Ваше высочество! – донесся от отряда бесогонов голос Чарторыйского. – Пора ехать.

– Иду! – Александр быстро сжал руку Алексея на прощание. – Не волнуйся, я тебе кого-нибудь подыщу. Но не расстраивайся, если ничего не выйдет, хорошо? Сумасшедшие пророки потому и сидят в крепостях, что они сумасшедшие.

Алексей кивнул, но не смог отделаться от неприятной мысли:

«А сколько людей считают сумасшедшими нас?»