Произошло ровно то же, что и накануне сражения, – Александр впал в ступор. Алексей разглядывал его застывшее лицо с недоумением, Чарторыйский – с досадой. Точно неуверенный, понял ли его Александр, он повторил:

– У ее высочества схватки. Вам нужно ехать во дворец.

– Мне нужно ехать во дворец? – переспросил Александр слабым голосом.

– Ну разумеется, нужно! – Всегда невыносимо спокойный и собранный, сейчас Чарторыйский поразительно быстро терял терпение. – Это же ваша жена.

– Да, ты прав, – согласился Александр.

И снова не сдвинулся с места.

– Вы хорошо себя чувствуете? – поинтересовался Чарторыйский, тактично избегая более прямолинейного «ты опять со страха спятил?».

– Его высочество только что стал свидетелем очень тяжелой сцены, – угрюмо вступился Алексей.

Александр помотал головой:

– Нет, нет, я хорошо себя чувствую. Извини, Адам. У меня все-таки впервые рожает жена, я… немного растерян. – Он вымученно рассмеялся и зашагал к лошади.

«Немного» – это мягко сказано…

Несмотря на нетерпение Чарторыйского, Александр, то ли боясь не удержаться в седле, то ли все же не горя желанием возвращаться во дворец, пустил лошадь мерным шагом. Под копытами захлюпала грязь.

Не проехали и версты, как Александр отвлекся на шум, льющийся к ним сквозь боковую улицу.

– Что там такое?

– Это с площади, – определил Алексей, на слух различивший и отдельные голоса в гуле толпы, и крики, и свист, с которым воздух рассекал кнут. – Кого-то секут.

К изумлению обоих спутников, Александр повернул лошадь. Чарторыйский вскинулся:

– Тут каждый день кого-то секут, что ты…

Александр пустил лошадь галопом. Алексей выругался и хлестнул свою.

Никто на запруженной площади не обратил внимания на трех новых зрителей. В промежутках колышущегося человеческого моря можно было различить очертания столба с крестообразной перекладиной и привязанного к ней за руки преступника. Когда они подоспели, как раз прозвучало:

– Десять!

Палач обернулся, и помощник подал ему новый хлыст – старый уже размяк от крови.

Александр вздрагивал, даже когда его отец в сердцах прикладывал какого-нибудь нерасторопного солдата тростью, так с какой, интересно, радости, он теперь пробивался сквозь толпу?

Напора Александра хватило ненадолго – он замер, не дойдя несколько рядов до полоски свободной земли между галдящими людьми и местом экзекуции. Чарторыйский догнал его первым, схватил за плечо.

– Что мы тут делаем? – прошипел он на ухо Александру. – Пойдем скорее.

– Алексей Андреевич, – бросил Александр, не поворачивая головы. – Узнайте, за что секут.

Алексей удивился, но принялся прокладывать дорогу к помощнику палача. Тот, узнав его, побледнел. В ответ на вопрос промямлил:

– Пьянство и нерадивая служба-с. Явился в караул с опозданием и подвыпивши-с. Его величество лично распорядился…

Алексей поморщился. Именно то, от чего он предостерегал Андрея. Нет, нужно как следует с ним поговорить, ведь доиграется…

– Но ведь за это назначают палки, а не кнут.

Наверное, его величество в сердцах приказал, а его и не поправили…

Помощник пожал плечами.

– Господин губернатор велел выполнять.

Алексей покачал головой и вернулся назад. Александр его доклад, казалось, не слушал – голубые глаза были прикованы к вееру кровавых брызг на мостовой. Преступник уже не кричал, только сорванно всхлипывал, когда хвост из сыромятной кожи впивался в его спину очередной алой чертой.

Чарторыйский снова тряхнул Александра за плечо.

– Зачем мы здесь?

– Это офицер, – пробормотал Александр, точно не слыша. – Я его помню, он до войны все с Константином пил.

– Ну а смотреть-то нам на это для чего?

Александр стряхнул руку Чарторыйского и прошел еще несколько рядов. Его белокурая макушка скрылась за широким плечом великана-горожанина. Чарторыйский с досадой мотнул головой и повернулся в другую сторону.

– Вы уходите? – оторопел Алексей. Чарторыйский не бросил Александра в смертоносном кольце бесов, а теперь, когда тот ведет себя так странно, умывает руки?

– А вы хотите, чтобы я смотрел? – Глаза Чарторыйского напоминали два куска черного мрамора. – На это?

– На что, на «это»? – огрызнулся Алексей. Не хватало еще от этого зазнавшегося поляка слушать что-то про порядки в их стране. – «Это» – исполнение воли государя. Вы думаете, он вынес бы несправедливый приговор?

Взгляд Чарторыйского совсем заледенел.

– Теперь еще и вы взялись экзаменовать меня на благонадежность? – осведомился он холодно. – Напрасно стараетесь. Я первый готов восхвалять его величество за то добро, что он сделал, выпустив из екатерининских казематов моих соотечественников. Он один из немногих, кто понимает, что то, что ее величество учинила над моей родиной, было подло и беззаконно. Но «это»… – он махнул рукой за спину. – То, что делают с этим несчастным офицером, бесчеловечно.

Словно довершая его фразу, над площадью разнесся новый хриплый стон. Алексей стиснул зубы. Он не знал, что взбесило его больше: высокомерный вид этого чистоплюя, или то, что пронесшиеся перед глазами обрывки давнего кошмара почти поколебали его самого. Впившись в Чарторыйского мрачным взглядом, он процедил:

– Предпочитаете, чтобы как при императрице – секли только крестьян да простых солдат?

Голос Чарторыйского остался ледяным:

– Я предпочитаю, чтобы людей не секли.

– А я предпочитаю, чтобы все работали как следует, каждый год был урожайным, а бесы не вылезали, стоит солнцу закатиться! – рявкнул Алексей. – Только так не бывает. Вы что, вчера родились?

Чарторыйский не ответил, только презрительно скривил губы и дернул подбородком вверх. Алексей вскинул взгляд. Над галдящей толпой вертелся хоровод бесов, такой густой, что заслонял луну.

Твари всегда слетались на публичные экзекуции. Здесь их привлекало все: жажда крови, нездоровое лихорадочное любопытство, отвращение и ужас тех, кто сердцем помягче… И конечно – мучения жертвы палача.

Сперва бесов еще пытались разгонять, но испуганный выстрелами народ разбегался, и поучительного зрелища не выходило.

– Двадцать! – объявил палач.

– Наверное, хорошее дело творится, раз бесов столько собралось, – голос Чарторыйского сочился ядом.

Алексей сжал кулаки.

– А как еще вы предлагаете сохранять порядок? Может, там, откуда вы к нам явились, все и по-другому, но я родился и вырос здесь, на своей шкуре изведал, как от безнаказанности высокородных вельмож страдают те, кто положением не вышел! И это я еще дворянин. Его величество все делает верно, только так этих чертовых бездельников приструнить и можно!

Но к Чарторыйскому уже вернулось его хладнокровие. Он только сухо улыбнулся. Алексей же разъярился еще больше.

– И если уж вы так цепляетесь за этот ваш гуманизм, или что там в екатерининский век было в моде, то это его величество запретил сечь стариков и священников!

Он сразу пожалел, что это сказал – прозвучало жалко. Да и с какой стати ему вообще оправдываться перед проклятым чужеземцем?

Чарторыйский покачал головой.

– Да что вы ко мне привязались? Покойную императрицу я любил не больше вашего, она-то здесь при чем?

– При том, что…

Их прервал поднявшийся вокруг невообразимый шум. Неужели они спорили так громко, что… Нет.

Алексей вытаращил глаза. Александр, сжав кулаки, стоял у самого столба, будто тоже был осужден. Растерянный палач замер перед ним. Кнут мертвой змеей расстелился по земле. Голос Александра пробился сквозь гомон толпы:

– Я сказал, хватит!

– Но, ваше высочество, – изумился палач, – сам государь император велел…

– И волей его величества этот человек помилован, – отрезал Александр.

Кто-то в толпе захлопал. Другие возмущенно загудели. Палач, минуту назад грозный ставленник закона, а теперь – робеющий служака, неуверенно переминался с ноги на ногу.

– А имеется ли бумага о помиловании?

Александр вскинул голову:

– Я ваш цесаревич! Вы подозреваете меня в обмане?

Палач побледнел и задрожал.

– Боже правый, ваше высочество, конечно нет…

– Так отвяжите этого несчастного от столба!

Палач с помощником бросились распутывать веревки. Александр же вдруг выхватил шпагу из ножен и послал ввысь широкий серп небесного огня. Черный хоровод разлетелся клочьями.

На секунду над площадью воцарилась гробовая тишина. Бесов и царский огонь простые люди не видели, но что-то да чувствовали. Так же, как скопище бесов навевало безнадегу и звериную ярость, так и небесный огонь, щедро пролитый над ними, дарил зыбкое ощущение святости и чистоты. Как в церкви.

Словно морской прибой, разлетелся брызгами упоенный гвалт. Теперь восторгались даже те, кто секунду назад угрюмо бубнил об отнятом зрелище.

Александр дождался, пока осужденного отвяжут и прикроют кровавое месиво на его спине холщовой тканью. Потом высмотрел в толпе кого-то в офицерской форме, подозвал к себе, всыпал ему в ладонь звенящие монеты и распорядился:

– Отвезите к ближайшему лекарю.

Офицер благоговейно закивал.

Прокладывать себе дорогу назад Александру не пришлось – люди расступались, как морские воды в библейской притче. Со всех сторон к нему тянулись руки, норовя хоть на секунду прикоснуться к ладони или мундиру. Отовсюду летели тихие благословения.

Александр случайных касаний не сторонился, только мягко улыбался и повторял:

– Это милость его величества, не моя. Благословляйте вашего императора.

За одно это Алексей сам был готов его благословлять.

Наконец вырвавшись из обступившей их толпы, они трое вернулись к лошадям и вскочили в седла. Пришлось сорваться в галоп, иначе восторженная толпа повалила бы следом. Алексей избегал смотреть на Чарторыйского, но краем глаза заметил, с каким восхищением этот каменный человек смотрит на своего молодого друга. Впрочем, он все-таки попытался замаскировать это ироничным:

– Во что только не ввяжешься, лишь бы при родах не присутствовать, да?

Александр рассмеялся.

– Только Лизе не говори.

Но восторженность светлой минуты прошла: до обоих дошло то, о чем Алексей подумал еще в самом начале.

– Его величеству об этом донесут, – заметил Чарторыйский. Покосился на Алексея. Тот постарался вложить в ответный взгляд то же презрение, каким проклятый поляк окатил его на площади.

– Пожалуй, – рассеянно согласился Александр. – Хотя, может, пойдут сперва к Палену. С этим можно договориться, он пару раз уже замалчивал мои приключения.

– Я бы на это особо не рассчитывал.

– Посмотрим. Может быть, появление на свет долгожданного внука, ну или хотя бы внучки, отвлечет его величество от отмены одной публичной экзекуции. – Александр вздохнул. – Надеюсь, ребенок будет похож на Лизу.

Алексей глянул на него с удивлением. Великие князь и княгиня оба были белокурыми и голубоглазыми, их запросто можно было принять за брата с сестрой, так какая разница? И разве не порадуется его величество больше, если увидит в младенце собственные черты?

Алексей поломал голову еще немного и пришел к неутешительному выводу, что будь здесь Нелидова, опять обозвала бы его непроходимым балбесом. Конечно, Александру хочется, чтобы ребенок походил на возлюбленную, – так в счастливых браках, верно, и должно быть. Просто Алексей никак не мог свыкнуться с мыслью, что великокняжеская чета вовсе не была друг к другу так равнодушна, как ему казалось все эти годы. Он действительно ни черта не понимал в любовных делах.