Возвратившуюся в столицу армию народ встречал с таким восторгом, что можно было решить, будто они действительно выиграли войну, а не вышли из коалиции посреди кампании. В воздух подлетали шляпы и платки. Теснившиеся по сторонам Невского горожане разражались восторженным ревом, стоило им увидеть едущего впереди фельдмаршала. Удивительно, как этот маленький, похожий на мартышку старик с повадками шута пользовался такой ошеломительной популярностью среди тех, кто ничего не смыслил в военном деле и оценить его предполагаемый полководческий гений не мог.

Сам фельдмаршал встречал рукоплескания лишь усталой улыбкой, зато едущие позади него офицеры так и сияли, греясь в лучах народного обожания. Молодой красавец в генеральской перевязи, в котором Алексей узнал одного из приятелей Константина с ночи его побега, поднял коня на дыбы, гарцуя перед возбужденной толпой и размахивая сорванной с каштановых кудрей шляпой. Женские визги сделались столь истошными, что хоть уши зажимай.

На подъездах к Дворцовой площади к вернувшимся с войны выехала императорская делегация. По обе стороны от отца ехали великие князья. Зычные приветствия Константина пробились даже сквозь безумный гвалт толпы, Александр же, прекрасный и благородный на своем белом скакуне, только улыбался. Солнце, вторящее торжеству, показалось из-под вечных туч, плясало на его кудрях золотыми искрами. Можно было бы тешиться иллюзией, что все снова как раньше, если бы не едва заметные поерзывания Александра. Алексей надеялся, что с его ногой седло не превращалось в орудие пытки. Ведь не улыбался бы он так солнечно, если бы боль была совсем нестерпимой…

Сошедшись почти вплотную, обе процессии остановились. Император и фельдмаршал спешились, шагнули навстречу друг другу. С чрезмерной театральностью, едва не превращавшей все действо в фарс, фельдмаршал повалился перед своим государем на колени, и тот торжественно набросил ему на шею цепь с новым орденом, ярко сверкнувшим в солнечных лучах. Алексей подозревал, что этих орденов у старика накопилось уже столько, что если бы тому вздумалось надеть их все разом, он стал бы похож на обвешанную игрушками елку. Что ему еще один?

Однако толпа, не разделявшая цинизма Алексея, возликовала. А уж когда император поднял фельдмаршала с колен и на несколько ровно отмеренных секунд стиснул его в объятиях, вой поднялся такой, что чудом не лопнули окна. Ликующим было невдомек, что эти двое терпеть друг друга не могли.

Всадники наперебой повыскакивали из седел. Ряды смешались: сослуживцы и старые друзья бросались друг дружке на шею и поздравляли друг друга, каждый – со своими победами. Константин, оказавшийся в кругу прежних приятелей, сиял широченной улыбкой, которую Алексей у него не видел со времен Гатчины. Александр жал всем руки и для каждого находил пару ласковых слов благодарности за службу. Осчастливленные его вниманием офицеры глазели на юного цесаревича чуть ли не с тем же благоговением, что простой народ – на легендарного фельдмаршала.

Алексею тоже пришлось спешиться, но, к счастью, желающих кинуться на шею ему не нашлось. Толпа обтекала его, как прокаженного, и оставалось лишь гадать, было ли дело в его мрачном виде или же в не менее мрачной репутации.

Когда утомительная церемония подошла к концу и настало время возвращаться во дворец, чтобы приступить к такому же утомительному праздничному приему, император поехал впереди, все с тем же возвышенно-торжественным видом. Однако в его серых глазах Алексею чудился отголосок пасмурной досады. Возможно, его величество тоже преследовала мысль: если бы еще все эти люди так же приветствовали своего императора, спасшего их от неминуемой гибели…

Алексей не знал, кто получил от торжественного обеда меньше удовольствия: фельдмаршал, откровенно скучающий под градом комплиментов придворных лизоблюдов, или император, которого сегодня не веселили ни остроты Палена, ни беззаботный щебет Лопухиной, ни кислая мина Уитворта, вынужденного раз за разом выслушивать, как благородно со стороны первого консула Франции было не только не потребовать выкупа за русских пленных, но даже приказать пошить им всем форму соответствующих полков за счет французской казны. Александр, занявший свое законное место рядом с женой, выносил эти речи немногим лучше английского посла, только скрывал свое отторжение более умело. Разделявшая его неприязнь Мария Федоровна впервые за вечер повернулась к мужу и осведомилась:

– Так что, ваше величество, французы уже оставили Мальту?

– Французы уже месяц как ее оставили, – ответил ей граф Литте, покосившись на сидевшего по диагонали от него Уитворта. – Сейчас ее держит Англия.

– И лорд Уитворт все никак не может сказать, когда же его земляки соизволят освободить мой остров, – добавил император, покривив губы.

– Я смогу дать вашему величеству ответ, как только буду знать его сам, – сухо отозвался Уитворт, явно не в первый раз.

Император отсалютовал ему бокалом и посоветовал:

– Поторопитесь. Я не буду ждать вечно.

Фельдмаршал оторвался от своей тарелки, по которой увлеченно гонял печеную картофелину, и вытаращил глаза:

– Как? Опять война? Что же вы сразу не сказали? Мы бы не бегали туда-сюда!

– Никто пока не говорит о войне, – поспешно вмешался Панин, так и не оставивший своих англофильских замашек. – Я уверен, что это недоразумение вскоре уладится.

– Почему же никто? – удивился император. – Я говорю. Если англичане не выведут свои войска с Мальты, я их заставлю.

Обстановка накалилась. Пахло очередным дипломатическим скандалом. Дело спас Пален, вдруг воздевший бокал и воскликнувший:

– Так выпьем же за то, чтобы старые союзы были крепки, а новые – нерушимы!

Вполне в его духе: красиво и толкуй как хочешь – было за что выпить сторонникам союзов и с Англией, и с Францией. Алексей молча осушил свой бокал. Он давно уже не сетовал на то, что сам не умеет так выворачиваться из щекотливых ситуаций. Кого-то природа одарила красноречием, а кого-то… наверное, умением не открывать рот, пока не спросят.

– Что значит, «некого назначить»?! У меня в стране сорок миллионов человек, и вы не можете предложить никого на пост директора кадетского корпуса?

– Ваше величество отвергли все предложенные мной кандидатуры, – беспомощно возразил Панин, вычеркивая последнее имя из длинного списка.

– Потому что вы предлагаете дураков и бездельников! – Император с досадой ударил кулаком по столу и повернулся к Алексею: – Может, хоть вы предложите кого-то дельного?

«Если бы у меня был на примете кто-то дельный на пост директора, я бы не мучился четыре месяца с его обязанностями», – устало подумал Алексей.

– Нет, ваше величество.

Слишком много условий накладывалось друг на друга. Нужен был человек, уважаемый в обществе, чтобы высокородные родители не брезговали отдавать своих драгоценных чад под его крыло. С каким-никаким военным опытом и способностью к административному управлению. И если не бесогон, то ходя бы видящий бесов и знавший, как с ними борются. Сыскать такого и в обычное время представляло собой задачу незаурядную, а теперь же, в прореженных смертью и опалой рядах, найти подходящего человека было почти невозможно. Алексей отчаялся настолько, что всерьез задумался, не порекомендовать ли Толя. Но тот был слишком молод, да к тому же единственный из всех выдрессированных выскочек в его свите хоть что-то из себя представлял. Без Толя придется совсем забыть о сне и круглые сутки сидеть в штабе.

– Почему бы не назначить одного из великих князей? – рискнул предложить Куракин.

Императорская немилость подействовала на него благотворно: перестал, наконец, трещать без умолку.

Император только изогнул губы в желчной усмешке. Алексей не мог его винить – ни Александру, ни уж тем более Константину он сам не поручил бы управлять даже небольшим имением. Один по своей мягкости сделался бы игрушкой в руках управляющего, другой – дикими выходками довел бы крестьян до бунта.

Александр, сидевший по правую руку от отца, не шелохнулся. То ли пытаясь наладить отношения, то ли, спохватившись, что недостаточно готовит наследника к восшествию на престол, император стал чаще держать сына при себе. Но какой бы ни была цель, эффект выходил противоположный: Александр лишь сильнее замыкался и почти не открывал рот, чем только больше раздражал отца.

Снова повисло тяжелое молчание. Император раздраженно постукивал пальцем по столешнице.

– А вы что думаете, Петр Алексеевич?

Молчавший до того Пален поднял голову.

– Я, ваше величество? Я бы вернул генерала Беннигсена.

Алексей мысленно поморщился. То, что Пален вообще о таком заикнулся, до отвращения ярко свидетельствовало, как уверенно он себя чувствовал.

Император помрачнел.

– Вам не хуже меня известно, почему генерал Беннигсен больше не с нами.

– Я уверен, что он раскаивается в своих былых ошибках не меньше, чем я – в своих, – во вкрадчивом тоне Палена Алексею чудилась обманчивая мягкость снега, прячущего волчью яму. – И разве те, кого ваше величество нашли великодушие простить, не служат вам с удвоенным рвением?

Алексея как огнем обожгло. К числу возвращенных из опалы можно было отнести и его, но от одной мысли поставить себя в один ряд с Паленом и Беннигсеном его воротило. Каким бы чудовищным ни был тот день, когда ему показали пальцем на дверь, в отличие от зубовских приятелей, он никогда не давал повода усомниться в своей преданности.

– Возвращение фельдмаршала было очень хорошо встречено в народе, – не замедлил поддержать Панин. – А ведь он сам тесть Николая Зубова. Однако свое дело знает превосходно, поручить ему командование армией было очень дальновидно. Если Беннигсен на новом посту проявит хоть половину того же таланта, его назначение для всех ваших подданных будет подарком.

Двойной натиск поколебал императора. Он крепко задумался. По привычке даже обратился к Куракину:

– Ты что думаешь, Александр Борисович?

– Я думаю, что умение прощать – это привилегия сердец высоких и рыцарственных, – с живостью откликнулся тот, думая при этом явно не о Беннигсене. – То есть таких, как ваше.

Из других уст это прозвучало бы грубой лестью, но Куракин всегда относился к своему царственному другу детства с простодушным обожанием.

– Ну черт с вами, – император вздохнул. – Дайте бумагу, я подпишу назначение. И нужно послать к нему моего адъютанта. Позовите…

Звать не пришлось – взволнованный и запыхавшийся Аргамаков сам объявился на пороге.

– Ваше величество! К вам послали от лекаря из дома госпожи Елагиной. С ее сыном тоже та странная хворь.

Император тяжело выдохнул.

– Ну вот, еще и это. Алексей Андреевич, съездите посмотрите, что там такое.

Алексей уже был на ногах.

– Вы не поедете?

– Я уже насмотрелся, – император скривил губы. – Цесаревич составит вам компанию. Просыпайтесь, ваше высочество!

– Я не спал, – тихо возразил Александр.

– Да? Вы так долго молчали, что мне показалось, будто вы дремлете с открытыми глазами. Пошевеливайтесь, там человек умирает.

Они выехали в слякотный вечер. Зима, как всегда, злоупотребила гостеприимством, и в середине апреля сугробы только начали стаивать. То и дело доносился треск разлетавшегося льда – это падали с крыш сосульки.

Они оказались наедине впервые за очень долгое время. К своему стыду, Алексей был рад, что последние недели Александр проводил то подле отца, то на патрулях, то запершись в своих покоях с женой и Чарторыйским. Чем больше неприглядных сцен между императором и наследником ему приходилось видеть, тем больше он сомневался, что вообще когда-нибудь снова сможет смотреть Александру в глаза.

В Гатчине все было по-другому. Александр и Константин всегда побаивались строгого и требовательного отца, но выговаривал тот им всегда за дело, и их отношения еще не отравляли старые обиды, взаимные претензии и призрак великой княжны. Наоборот – усердие великих князей в службе и их нескрываемый восторг от того, что им наконец-то позволили видеться с родителями, умиротворяли их отца даже в минуты самого страшного гнева. Теперь… теперь все шло трещинами, и никто даже не пытался их законопатить.

Только на полдороге Александр заговорил:

– Много таких уже было?

– Пятеро.

И все – такие же, как тот солдат в казармах: с черными глазами и зловещими словами без всякого смысла. Они скрежетали про горящие города и реки крови, про разломленные небеса и рвущуюся из недров земли тьму. Но были и другие – тела, найденные в вонючих переулках или на берегу, разбухшие от речной воды. Их послания остались неуслышанными.

Император прекратил выезжать лично после третьего – возникало слишком много тревог и пересудов. Вместо этого Алексею было поручено вести аккуратные записи увиденного лично или чужих свидетельств. Император внимательно читал каждый рапорт, но никто больше не пытался предречь ему скорую гибель, что говорило не в пользу Безбородко. Может, и хорошо, что Кочубей уехал.

Они проехали широкую лужу, обрызгав не только брюхи лошадей, но и сапоги до колен. Вот же – опять переодеваться, как вернется во дворец…

– И никто так и не понял, что все это значит?

– Тяжело что-то понять, когда знаешь так мало.

Теперь Алексей лучше понимал Германа, мотавшегося по всему свету ради крупиц знания.

В одном из окон мелькнуло чье-то бледное лицо, и ставни тут же захлопнулись. Наверное, его узнали.

– Почему ты не напишешь Герману? – Александр словно прочел его мысли.

– Я не знаю, где он и как с ним связаться. Да и его величество точно не даст на это добро.

– Но это же глупо. – Лошадь Александра, чувствуя раздражение всадника, тихо заржала. – Когда такая беда, разве может быть дело до старых размолвок?

Алексей не ответил. Устав смотреть на закупоренные окна, он уперся взглядом в луку седла. Еще несколько минут слышалось лишь чавканье копыт по слякоти. Потом Александр не выдержал:

– Да что с тобой такое?

Алексей вздрогнул.

– Со мной?

– Ты от меня так нос воротишь, будто едешь куда-то с Кутайсовым.

Алексей чуть не задохнулся от изумления.

– Что вы… Я бы никогда…

– Посмотри на меня!

Отчаянно краснея, Алексей повернулся. На лице Александра было столько горечи и обиды, что не будь Алексей в седле, непременно бы отшатнулся.

– Если считаешь, что близость со мной теперь может тебе только навредить, так и скажи. Я отлично все понимаю.

Алексея бросило в такой жар, что аж пот на лбу проступил.

– Дело совсем не в этом! Как вы… как вам в голову пришло?

– Если не в этом, то в чем? – Глаза Александра горели мрачным голубым огнем. – Ты меня уверяешь, что останешься моим другом, несмотря ни на что, а потом, когда мы одни, даже говорить со мной не хочешь. И что я должен думать?

В виски ввинтилась такая чудовищная головная боль, что перед глазами помутнело. Мерно подтачивающее изнутри отчаяние грозило превратиться в огромную черную волну, которая смоет его без остатка. Александр теперь имел полное право его ненавидеть – странно, что вообще с ним разговаривает. И как назло, на ум не шло ни единого достойного ответа. О, сколько бы Алексей сейчас отдал за красноречие если не самого Александра, то хотя бы Палена…

– Да какой я вам друг? – выдавил он кое-как, до боли стиснув поводья. – Настоящий друг хоть раз бы за вас вступился.

Раздражение схлынуло с лица Александра. Он всмотрелся в красного, как рак, Алексея.

– Так в этом все дело? Не в том, что быть моим другом теперь опасно?

– Конечно, нет! – у Алексея даже голос осип. – Я… я не заслуживаю дружбы вашего высочества. Вы имеете полное право меня презирать.

– Глупости какие, – Александр нахмурился. – Ты думаешь, я не понимаю, что от заступничества за меня сейчас все равно вреда больше, чем пользы? И мне, и заступнику. Я не первый день при дворе и не первый день знаю своего отца. Ни ты, ни князь Чарторыйский, ни даже матушка ни на что повлиять не могут. То, что делает для меня Елизавета Алексеевна, привилегия женщины, вынашивающей будущего наследника престола, но это не навсегда. Не хватало, чтобы ты еще мучил себя из-за того, что делает отец.

Алексей потрясенно молчал. Все это было верно, но понимать и прощать – разные вещи. Слишком это было великодушно, и слишком он этого не заслуживал. Если бы они шли пешком, он, несмотря на слякоть и поджимающее время, бросился бы Александру в ноги, как когда-то – его отцу.

Александр улыбнулся – будто солнце показалось из-за туч. Наклонившись в седле, он мимолетно коснулся руки Алексея.

– Больше ни слова об этом, хорошо? Не надо за меня заступаться. Просто будь верен мне как друг. Большего я не прошу.

Не могут люди быть такими благородными. Только добрые царевичи из сказок.

«Он и есть царевич из сказки, – подумал Алексей с глухой, но сладкой болью. – Заброшенный в этот отвратительный черный мир. Туда, где живут такие, как я».

Лакей госпожи Елагиной без лишних вопросов провел их в комнату, где лежал больной. Все уже привыкли, что в любой дом от императора мог приехать кто угодно, когда угодно и с каким угодно поручением. Сама Елагина с посеревшим от горя лицом сидела у постели, видимо, сына. Услышав шаги, подскочила. При виде Алексея ее острые черты исказило отвращение, но оно тут же развеялось, когда из-за его спины выступил Александр.

– Ваше высочество!

– Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас в такую минуту. – Александр легонько дотронулся до плеча несчастной. – Я глубоко соболезную вашему горю.

– Он еще не умер, – надломленно возразила Елагина. – Лекарь сказал, надежды почти нет, но ведь про эту хворь никто ничего не знает…

«Только то, что после нее еще никто не выживал», – подумал Алексей угрюмо. Он тоже подошел к кровати. На измученном лихорадкой лице юноши отчетливо проступали знакомые темные отметины. Он едва дышал, лоб и щеки покрывала испарина. В воздухе витал знакомый дух смерти. Алексей бездумно оттолкнул несколько парящих над кроватью бесов в раскрытое окно.

– Что с ним было? – спросил Александр. – До того, как появилось это?

Руки Елагиной безвольно упали на колени.

– Его держали в крепости, ваше высочество, – прошептала она. – Он возвращался из-за границы с другими отозванными студентами, и у него при себе была одна из газет, запрещенных к ввозу. Он не знал, что это теперь нельзя, иначе, конечно, не повез бы. Его дольше месяца держали в сырой темной камере, а у него всегда было такое слабое здоровье…

– Дольше месяца? Из-за газеты? – поразился Александр.

– Из-за того, что в ней было написано. – Глаза Елагиной затуманились слезами. – Там было написано, что его величество… Никто в нашей семьей так не считает, это ведь не мы писали… Там было написано, что его величество безумен и отозвал армию назад, чтобы бороться с каким-то несуществующим врагом в собственной столице.

Алексей не стал уточнять, была это английская или австрийская газета. Недовольных решением прекратить войну с Францией хватало.

«“Несуществующим врагом”. Как же…»

Сочувственно кивая, Александр внимательно разглядывал черные отметины. Спросил у Алексея:

– Вы пытались это как-то лечить?

– Один раз посылали за госпитальерами. Но не помогли ни их обряды, ни чтение молитв, ни святая вода. Похоже, это как ожог от темной силы – если вред уже нанесен, только сам организм может его отторгнуть.

– А царский огонь? Его величество пытался…

– Нет. Он же от бесовских ожогов не помогает.

Только раз император касался горящей рукой изъеденной черными метками кожи. Это было в доме князя Безбородко, и о том дне Алексей поклялся молчать.

Елагина умоляюще уставилась на цесаревича:

– Ваше высочество, если вы можете сделать хоть что-то…

Ей не нужно было просить – пальцы Александра уже зажглись лучезарным светом. Алексей прищурился, испуганный и очарованный.

Белые пальцы коснулись влажного, испачканного тьмой лба.

Глаза юноши распахнулись – огромные черные провалы, будто глазницы черепа. Елагина вскрикнула. Губы больного разъехались, обнажая крупные желтые зубы. Они клацнули.

– Ац… Ац… Ац… – захлопали губы, складывая слоги. – Ац… Уп… Ица… Ац… Уп… Ица…

Хрип. Стон. Клац.

– Ац-п-ца! – и страшный потусторонний скрежет: – Твоя корона в крови!

Белый пятипалый паук выпрыгнул из-под одеяла и схватил ахнувшего Александра за локоть.

– Тиран! Твоя корона в крови!

Алексей рванулся вперед и оттолкнул Александра от кровати, едва не сбив с ног. До хруста вывернул запястье больного, с омерзением чувствуя, как паучьи лапки – пальцы – скребут рукав мундира. Юноша захохотал, разевая почернелый зев. Из ноздрей и ушей хлынула гниль, на губах вспенились чернильные пузыри. Череп захлебнулся последним смешком, и паук раздавленно упал на простынь. Грудь больного больше не вздымалась.

Елагина в полуобмороке сипела что-то нечленораздельное. Лакей у порога крестился и шептал молитвы. Белый как мел Александр судорожно пытался ослабить ворот мундира.

– О господи, – прошептал он. – О господи. Это каждый раз так?

– Да, – ответил Алексей, отступая от кровати. Он вытащил из кармана свернутый вчетверо лист и огрызок карандаша и записал: «тиран, твоя корона в крови», – больше чтобы успокоить себя механической процедурой, чем боясь забыть. Да, видел он подобное не в первый раз, но разве к такому привыкнешь?

Однако ритуал не помог, наоборот, стало только тревожнее. «Тиран, твоя корона в крови». Легко представить, как отреагирует его величество…

Александр нетвердым шагом подошел к Елагиной и протянул ей свой носовой платок.

– Пожалуйста, не бойтесь. Все уже закончилось.

Алексей мог только гадать, каких усилий ему стоил этот мягкий успокаивающий тон.

Вместо того чтобы принять платок, Елагина разрыдалась у Александра на груди. Алексей вздохнул и отошел к окну. В висках снова пульсировала боль.

– Вы расскажете его величеству? – донесся сзади испуганный лепет. – Это не он говорил, мой мальчик бы никогда…

В отражении Алексей заметил, как Александр бросил на него быстрый взгляд. Что ж, эту неприятную обязанность он возьмет на себя.

– Мы обязаны доложить его величеству, – отчеканил Алексей, не поворачивая головы. – Мы почти уверены, что в умирающих таким образом говорят бесы, но вас и вашу прислугу могут допросить. Если скрывать вам нечего, то не переживайте.

– Меня тоже посадят в крепость?! – взвизгнула Елагина.

Учитывая, во что вляпался ее сын, очень может быть…

– Совсем необязательно, – поспешил заверить Александр. – Но если у вас вдруг есть куда сегодня же уехать…

Елагина снова зарыдала.

– Я подожду на улице, – буркнул Алексей и быстро вышел из комнаты. От его присутствия вреда было больше, чем пользы.

Александр присоединился к нему только через полчаса – Алексею пришлось поглотить парочку бесов, чтобы не озябнуть на вечернем ветру. Цесаревич был бледным и усталым и шагал, не обращая внимания, ступает в лужу или нет.

– А я-то был уверен, что слухи раздуты, – пробормотал он, поравнявшись с Алексеем. – Это… это чудовищно. Бедная женщина…

– Зачем вы советовали ей уехать? Она не успеет до комендантского часа, ночью ее не выпустят. Только больше подозрений на себя навлечет.

– Выпустят. Я отправил ее кухонного мальчишку с запиской графу Палену. Он мне не откажет. Но что он такое говорил, этот несчастный? «Тиран, твоя корона в крови»…

– Крамольная чушь, – отрезал Алексей. – Корона в крови? Да его величество едва ли не единственный, кто в прошлом веке взошел на русский престол без кровопролития. Да и какой тиран так печется о благе простого народа?

– А ты думаешь, это про отца? – Александр мертвенно улыбнулся. – У меня было такое чувство, будто он обращается ко мне.

Алексей оторопел.

– Глупости какие! Какой из вас тиран? Да и короны у вас нет.

– Да… – пробормотал Александр. – Да, наверное. Я и не хочу никакой короны. Я…

Их прервал стук копыт. По улице стремительно несся всадник, в котором Алексей узнал Адама Чарторыйского: темные волосы растрепались от быстрой езды, черные глаза блестели, на щеках – яркий румянец. Поравнявшись с ними, Чарторыйский натянул поводья и соскочил с седла.

– Что? – встревожился Александр. – Что такое?

– Ее высочество, – кратко ответил Чарторыйский. – У нее начались схватки.