Сперва Алексей решил, что снова на Изнанке – над головой простиралось багровое небо, а черные силуэты зданий торчали мрачно и глухо. Но тихие стоны из придорожных канав и мертвые провалы молчания принадлежали не раненым бесогонам, да и сама дорога была не чета растрескавшимся тропам, бегущим сквозь разрушенные города Изнанки. Эта была вымощена гранитом, похожим на полежалый кусок мяса с прожилками сизых вен. Но настоящее мясо пряталось в тени канав – по-другому не назвать было иссеченные тела, все в струпьях и кровоподтеках, с висящей рваными лоскутами кожей. Алексей думал, он уже слишком зачерствел, чтобы такие виды вызывали в нем что-то, кроме усталого безразличия. На войне он не бывал, но навидался, во что превращались те, кого осуждали на публичную экзекуцию. Людей секли, людей били палками, стегали чем придется – это просто жизнь, просто один из столпов, на которых держится порядок. Он сам раз за разом назначал эти наказания. И если осужденные не выдерживали истязаний и погибали, это значило лишь, что им следовало думать лучше, прежде чем совершить свой проступок.

Но здесь было иначе. Море стонов и хрипов захлестнуло Алексея с головой. Ноздри забил гнилостный аромат боли и смерти. Чем дольше он вглядывался в пестрящую красным и белым картину человеческих мучений, тем слабее делались ноги, несущие его вперед маршевым шагом. Это был парад смерти, и в строю остался он один. Это был парад смерти, и он шел вперед, стуча начищенными сапогами по безликому граниту.

Здания были натыканы вразнобой. Алексей узнавал постройки из разных городов, в которых бывал в ходе инспекций: Московский кремль, Софийский собор Новгорода, костел Вознесения Господня в Вильне… Храмы и казармы, сторожевые башни и часовни, театры и кладбища, особняки вельмож и утлые крестьянские домишки.

Потом здания стали редеть. Вдали зашумели раскидистые ели: темно-зеленое под красным, как сукно мундира под ярким воротником. Но алая краска уже вытекала с неба, разбавленная густой чернильной синевой. Дорога начала петлять, шла то в гору, то вниз. Канав больше не было, тела разметались по жухлой траве, затем – по песчаным прогалинам и, наконец, по сугробам. Здесь никто уже не стонал и не дергался, из глубоких ран не текла кровь. Больше не мясо – вмерзшие друг в друга фарфоровые куклы. Взгляд искал в темной синеве знакомые созвездия, указавшие бы путь. Но небо было пустым, ни проблеска огня.

Пошел снег: сперва мелкий, затем – крупнее и крупнее, закручиваясь в хороводы под безжалостным ветром. Несмотря на теплый мундир, Алексей в минуту продрог до костей. Белые осы жалили щеки, заставляли щуриться до слепоты. Он больше не различал дороги, не различал даже деревьев и напрасно взывал к огню внутри себя – тепло покидало тело, выжатое по капле яростью метели.

И вдруг – прояснилось. Ветер стих, снег снова зашептал мягкую колыбельную, укрывая застывшие тела.

«Еще чуть-чуть, – подумал Алексей. – Еще чуть-чуть, и я тоже стану одним из них».

Впереди мутным пятном выступил угрюмый силуэт. Дорога кончалась, упираясь в трон, тяжелый и потускневший от времени. Бархатная темно-зеленая подушка пустовала, только коронованный двуглавый орел хищно топорщил когти со спинки. За троном расстилалось бескрайнее снежное поле.

Зрение сузилось усталым тоннелем. Не чувствуя ног, Алексей подковылял к трону и бессильно опустился у изножья. Дрожь его уже не била, только редкие облачка пара, срывающиеся с губ, напоминали, что он еще жив. Жив ли? Здесь так холодно…

Он скорчился, прижавшись лбом к изогнутой обжигающе-ледяной ножке. Переносицу заломило, веки отказались подниматься. Чьи-то пальцы зарылись в волосы, поглаживая макушку.

– Что же ты? Неужели не хочешь быть чистым?

Тьма требовала, чтобы он убил в себе все чувства, кроме гнева и ненависти, но холод был страшнее – он убивал разум. Алексей бездумно потянулся вверх, ища губами царственную руку, – но его встретил холодный поцелуй смерти.

Он проснулся, сотрясаемый ознобом, и, даже закупорив все окна и затопив все камины в покоях, до самого утра не мог согреться. Это был его первый кошмар с тех пор, как они закрыли Разлом.

* * *

Балы в Зимнем стали давать гораздо чаще. Или так запоздало подействовали увещевания Нелидовой, уверявшей, что чем больше император будет показываться в свете, тем выше станет его популярность среди дворян. Или правы были злые языки, судачащие, что дочерью генерал-прокурора император теперь увлечен куда больше, чем собственной супругой. Впрочем, если и так – хотя Алексей в это не верил, он еще ни разу не слышал, чтобы Лопухина сказала хоть одно умное слово, – было бы с чем сравнивать: в последнее время император держался с Марией Федоровной подчеркнуто холодно. Алексей больше не слышал, чтобы они ругались, но теплое взаимопонимание, царившее между ними в Гатчине, исчезло безвозвратно. Куракин еще служил мостом, перекинутым над пропастью между царственными супругами, но Алексею, всегда пристально следившему, к кому его величество проявляет благосклонность, казалось, что император охладевает и к своему старому другу.

Разрозненность императорского семейства бросалась в глаза и на этом вечере. Император любезничал с Лопухиной. Мария Федоровна обсуждала что-то с Куракиным в своем маленьком кружке. Александр все еще не покидал своих комнат, поэтому компанию Елизавете Алексеевне, которой в ее положении было уже не до танцев, как обычно, составлял князь Чарторыйский. И конечно же, угрюмо прихлебывал вино в своем углу великий князь Константин, жена которого уехала к матери в Кобург якобы на лечение еще до того, как раскрылся Разлом, да так и не соизволила вернуться. Скандал по этому поводу вышел не такой уж и громкий – ни для кого не было секретом, что супруга великого князя на дух его не переносила. Алексей знал Константина, так что его это не удивляло ни капли.

Впрочем, ему ли злорадствовать? У Константина пускай и недолго, но хотя бы была жена. Алексею же, кроме поцелуев смерти в его снах, никакие другие не грозили. Даже Александр давно уже не подтрунивал в унисон материнским письмам, сетующих, что в его годы оставаться неженатым попросту неприлично. Прежде Алексей эти шуточки ненавидел, но теперь скучал и по ним. Он почти не виделся с Александром. Тот никуда не выходил, а воздух его покоев, прокисший от тревог и подозрений, Алексей едва выносил. Сколько же можно выздоравливать? Петя с его вывихнутой лодыжкой успел встать на ноги во второй раз, а Александр все сидит и сидит…

От мрачной меланхолии отвлекло появление посыльного военного губернатора. Алексей приметил его даже раньше самого Палена и заинтересованно проследил, как парнишка подошел к графу и что-то взволнованно зашептал ему на ухо. Лицо Палена, как всегда, осталось нечитаемым, но ясно было, что дело серьезное – просто так от императорских приемов никого не отвлекали. И верно, стоило посыльному закончить, как Пален поднялся со своего места и степенно подошел к императору. Что-то зрело, так что и Алексей покинул свой уединенный угол.

Император, минуту назад улыбавшийся, мрачнел с каждым сказанным ему на ухо словом. Его взгляд метнулся к Алексею. Тот, напрягшись, замер, но император нетерпеливо махнул рукой, подзывая к себе. Затем поднялся и окликнул сына:

– Константин Павлович, пойдемте с нами.

Великий князь вздрогнул, едва не опрокинув на себя бокал с вином.

Снова движение у дверей зала – объявился Толь в черно-белом мундире. Теперь сомнений быть не могло: что-то случилось.

Нагнав Алексея на полпути, Толь быстро сказал:

– Был прорыв разлома рядом с Черной Речкой.

– Что значит «прорыв»? – Бесогонскую терминологию Алексей знал отлично: «прорывом» называли те несчастливые случаи, когда зреющий разлом не успевали обнаружить вовремя и с Изнанки в мир пролезали черные твари. Вот только с битвы за город, они еще ни одного разлома не находили. Алексей надеялся, что если они не избавились от этой напасти вовсе, то хотя бы вернулись ко временам, о которых рассказывал генерал Мелиссино: когда ткань мироздания расходилась едва ли раз в несколько месяцев.

Толь наградил его тем участливым взглядом, который получают слабоумные.

– Это значит, – ответил он терпеливо, – что изнаночные твари вырвались на волю, опустошили несколько жилых домов и умертвили трех бесогонов из подоспевшего на подмогу отряда.

Император в сопровождении Константина и Палена зашагал к балкону. Алексей с Толем повернули туда же.

Сцепив зубы, Алексей процедил:

– И почему я узнаю об этом позже военного губернатора?

Толь невозмутимо выгнул бровь.

– Спросите у него сами, граф. – «Граф» в его устах звучало так же презрительно, как прежде – «барон». – Может, поделится с нами своим бесценным опытом управления. Я рискну предположить, что его подчиненные не боятся своего начальника так сильно, что приходится искать главу его свиты, чтобы не доставлять дурные вести самим.

Алексей резко остановился.

– Кто это был?

– Хоть убейте, не вспомню, – вздохнул Толь с притворным сожалением. – Пойдемте скорее, его величество нас ждет.

«Конечно, ждет. Иначе ты бы побоялся, что я устрою тебе головомойку на глазах у всего высшего общества».

Ночь нависла над Дворцовой площадью черным балдахином. На перилах балкона лежал снег. Константин стоял рядом с отцом, крайне заинтересованный носками своих сапог. Посыльный настороженно выглядывал из-за плеча Палена. Завидев Алексея с его подчиненным, император кивнул:

– Граф Толь уже ввел вас в курс дела?

– Да, ваше величество.

– Отлично. Тогда кто из вас объяснит мне, как могло выйти то, что вышло?

Было на что гневаться – прежде чем началась кампания по повальному истреблению бесов, весь смысл бесогонских патрулей заключался в том, чтобы закрывать разломы прежде, чем оттуда в мир выберутся черные твари. Если патрули и с этим не справляются…

– Разлом открылся в небольшом тупичке, ваше величество, – наклонил голову Толь. – Проход такой узкий, что никому и в голову не пришло его проверять. Мы ведь не можем прочесывать каждую щель, особенно теперь, когда нас осталось так мало.

Император поджал губы. Потери в битве в самом деле оказались колоссальными: их словно снова отбросило в екатерининские времена, когда бесогонов в столице было ничтожно мало. На кого-то вину за сегодняшнее все равно повесят, но, может, не на них.

– А вы, Константин Павлович? Чем вы занимались?

– Вы знаете чем, – буркнул Константин, не поднимая глаз. – Сидел с вашим величеством за одним столом.

– Чтобы наружу вырвалась разломная тварь, должно пройти не меньше суток, – сухо возразил император. – Не говоря уже, что мы с вами чувствуем разломы еще прежде, чем они раскроются. Почему же вы ничего не заметили в ходе ваших патрулей?

– Я их чувствую только за пару верст, – буркнул Константин еще угрюмее. – Видно, не повезло с маршрутом.

– Не повезло с маршрутом? Или вы опять всю прошлую ночь кутили вместо того, чтобы исполнять свои обязанности?

Константин вспыхнул.

– Я не могу в одиночку патрулировать весь город! Раньше нас было четверо. Если бы вы хотя бы не отослали…

– Молчать! – император рявкнул так, что подско-чили все.

Константин отступил на шаг, поскользнулся на мокром балконе и неловко ухватился за перила, подняв тучу снежной пыли.

– Еще одно такое замечание, и я запрещу вам ездить в Гатчину, – сквозь взметнувшийся снежный вихрь голос императора звучал стыло и сухо. – Двух сестер вы уже довели до трагедии, не хватало еще, чтобы младших туда же толкнули.

Добрую минуту в великом князе гнев боролся с благоразумием. К счастью, благоразумие взяло верх. Константин потупился.

– Извините меня, я сказал не подумав.

Император мотнул головой.

– Впрочем, в одном вы правы. Раз разломы снова появляются, вы не можете и дальше искать их по всему городу в одиночку. Пойдемте навестим цесаревича.

Все переглянулись, пытаясь понять, к кому относится приглашение. Но поскольку его величество никого не отпускал, а уточнить ни у кого не хватило духу, все они разношерстной толпой двинулись за императором.

Пален подтолкнул посыльного:

– Сбегай предупреди его высочество о визите.

– Нет, зачем же? – возразил император, не оборачиваясь. – Пусть будет сюрприз.

Александр был не один. На соседнем кресле от того, в которое он пустил корни, сидел граф Панин. Оба уставились на вошедшую делегацию с немым потрясением.

– Никита Петрович, вот вы где, – поприветствовал император вице-канцлера. Взгляд его не сулил ничего хорошего. – Кажется, раньше вы любили вечера в свете.

– Граф всего лишь зашел справиться о моем самочувствии, – Александр говорил спокойно, но его пальцы впились в подлокотники до побелевших костяшек. – После этого он собирался присоединиться к вам.

– Не сомневаюсь, – отмахнулся император. – Мы здесь за тем же. Так как вы себя чувствуете?

Александр осторожно посмотрел на отца.

– Лучше.

– Я третий месяц слышу от вас это «лучше». Когда вы собираетесь встать на ноги?

Александр беспомощно огляделся. Хуже затравленного зайца. Но его главная защитница была далеко, а все остальные благоразумно держали рот на замке: Панин сидел как на иголках, Пален с озабоченным видом перекатывался с пятки на носок и даже Константин избегал смотреть на брата. Алексей и сам едва не отвел взгляд. Иногда и промолчать, и заговорить одинаково сложно.

– Я… пока еще не вполне здоров.

– В самом деле? – Император обернулся: – Позовите лекаря.

Сперва никто не отреагировал – все осмысляли, как близко император подошел к тому, чтобы обвинить наследника во лжи. Наконец, Пален подтолкнул посыльного:

– Слышал, что сказал его величество? Сбегай за Виллие.

Тот бросился исполнять поручение.

Воцарилось гнетущее молчание. Один император не выглядел смущенным. Заложив руки за спину, он мерил шагами комнату. Все взгляды неотрывно следили за ним, будто за ходящим по клетке тигром.

Александр слабым голосом заметил:

– Я не хотел бы задерживать всю эту почтенную публику.

Хорошо бы. Сложно было найти более разных людей, чем их «почтенная публика», но сейчас они, верно, впервые в жизни мечтали об одном и том же: убраться отсюда. Однако император возразил:

– «Почтенная публика», которой приходится расхлебывать беды, вызванные вашим затянувшимся отпуском, крайне озабочена вашим выздоровлением. Уверен, они все жаждут услышать мнение Якова Васильевича.

Прибежал запыхавшийся Виллие. Посыльный с ним благоразумно не вернулся. Сняли повязку. Там, где ногу цесаревича изувечило осколками камней, на коже выступали светло-розовые шрамы, но в остальном выглядела нога неплохо. Конечно, невооруженным взглядом не разглядишь смещенный сустав или трещину в кости, но в строй возвращались с травмами и похуже.

– Ну что? – нетерпеливо спросил император, когда Виллие в третий раз прощупал лодыжку цесаревича. – Здоров он или нет?

Виллие покосился на застывшее лицо цесаревича и утер пот со лба.

– Здоров или нет, а здоровее уже не будет, ваше величество, – сообщил он, поднимаясь с колен.

Александр побледнел.

– Но я все еще хромаю.

– Встаньте, – приказал император. Александр медленно поднялся. – Пройдитесь до стены.

Краем глаза Алексей заметил, как поморщился Толь. Его счастье, что внимание императора всецело поглощало другое.

Без повязки походка Александра была уже не такой неуклюжей, но он все равно припадал на бок. Император повернулся к Виллие:

– Говорите, лучше уже не будет? Вы уверены?

– Боюсь, что так, ваше величество. От физической нагрузки пользы теперь будет больше, чем вреда.

Император развел руками:

– Вы слышали, господа? Цесаревич возвращается в строй сегодня же. Да что вы там застряли, Александр Павлович? Стену разглядываете? Вы на ней после этих месяцев небось уже каждую трещинку знаете.

Быстро выяснилось, почему Александр не спешил оборачиваться. Лицо у него горело, а подбородок дрожал так, что Алексей сам чуть не содрогнулся.

Прозвучали долгожданные слова:

– Вы свободны, господа.

У дверей едва не случилась давка. Алексей не спешил, не желая оспаривать у Толя, по лицу которого можно было решить, что тот проглотил с десяток лимонов, право выскочить в коридор первым.

За спиной прозвучало негромкое:

– Я вам удивляюсь, Александр. Вы в пятнадцать лет переживали потерю слуха мужественнее.

Александр ничего не ответил. Чувствуя себя малодушным трусом, Алексей зашагал вслед за мрачным Константином. Впервые в жизни он боялся, что император его окликнет.