– …не могу просто погнать ее со двора. Как это будет выглядеть?

– А как выглядит то, что устроили они с графом? Если так пойдет дальше, как бы ваши подданные не начали шептаться, что…

Усталый голос императора и вкрадчивый – Кутайсова смолкли, когда Алексей забарабанил в дверь.

– Ваше величество! – Алексей не знал, осмелился ли бы ломиться в покои императора, если бы тот еще спал, но, к счастью, сегодня тот встал еще раньше обыкновенного.

– Что там опять стряслось? Заходите!

Алексей поспешно шагнул в комнату и замер. Император, еще в ночной рубашке, сидел на стуле с запрокинутой головой. Его шею и подбородок покрывала мыльная пена. Кутайсов стоял рядом с наточенным брадобрейским ножом – процедура бритья была в самом разгаре. Ничего необычного, но вид острого лезвия у самого горла императора взорвал в груди Алексея неконтролируемое желание сломать камердинеру руку.

Кутайсов невозмутимо вернулся к своему занятию. Лезвие заскользило вверх и вниз, вверх и вниз, ловя свет свечей. Император скосил взгляд на Алексея:

– Алексей Андреевич, вы заснули? Я полагаю, если бы дело не было срочным, вы дождались бы часа подачи рапорта.

– Да, ваше величество, – выдавил Алексей, не в силах оторвать взгляд от ножа. Одного росчерка достаточно, чтобы оборвать жизнь владыки огромной страны… И подобная власть – в руках такого человека, как Кутайсов.

Кутайсов, заметив его взгляд, нахально улыбнулся. Накатило новое желание – разбить ему лицо. Алексей с трудом заставил себя говорить.

Император внимательно выслушал его рассказ о произошедшем в казармах. К концу Кутайсов уже стирал мыльную пену салфеткой и обмывал нож в тазике с помутневшей водой. Лицо императора было мрачным.

– Ничего не понимаю. Почему… – Он осекся.

Окно было приоткрыто. У них на глазах вместе с сочащейся с улицы струйкой морозного воздуха в комнату невозмутимо вплыл бес размером с кулак. Побледнев, император указал на него пальцем.

Алексей не успел среагировать. Нож Кутайсова со свистом рассек воздух ровно в том месте, куда указывал царственный перст, и со стуком вошел в стену. Бес разлетелся облачком мглы.

– С каких пор, – сипло произнес император, – бесы залетают ко мне в покои как к себе домой?

Кутайсов насмешливо покосился на Алексея. Видимо, пришло в голову то же, что и ему: «бес лести предан». Алексей до боли стиснул челюсти. Жаркий гнев вытеснил потрясение, хотя он не знал, что ошеломило его больше: то, что Кутайсов умеет метать ножи, или то, что его нож с какой-то радости был из освященной стали.

Император подошел к окну и глянул вниз:

– А эти бездельники стоят и в ус не дуют! Сходите-ка напомните им, в чем заключаются обязанности гвардейцев. И велите оседлать мне лошадь.

Знакомая красная пелена уже застилала глаза, когда Алексей вылетел из дворца. Часовые, чуя беду, напряглись. И не зря – безвыходная ярость на Кутайсова взвинтила Алексея не меньше, чем халатность этих дрянных бездельников.

– Чем вы занимаетесь?! – прошипел он, подскакивая к черно-белым гвардейцам, дежурящим под окнами императора. Иногородние – в лицо их Алексей не знал. – Спите, что ли?!

Бесогоны оторопело переглянулись.

– Да мы разве что не так сделали? – растерянно пробормотал ближайший.

Его осоловелый вид взбесил Алексея еще больше.

– Все вы сделали не так! – рявкнул он, сжимая кулаки. – У вас одна работа – смотреть, чтобы никакие твари во дворец не пролезли!

– Так мы смотрели, ваше высокопревосходительство…

«Из Москвы», – решил Алексей. Только там бесогоны такие самоуверенные и такие распущенные. Ну ничего, он-то с них гонор посбивает…

До последнего мгновения гвардеец смотрел на его руку с изумленным любопытством, будто даже в мыслях допустить не мог, что это всерьез. Зато от удара шарахнулся так, что чуть не свалился в сугроб. Его соседи наблюдали с вытаращенными глазами.

– Плохо смотрели, если бесы к его величеству в окно влетают! – Драть глотку на морозе было до одури приятно. Напряжение испарялось быстрее тепла, даже задышалось свободнее. Наконец-то хоть что-то простое и понятное. Чего еще заслуживают лодыри, поставившие под угрозу благосостояние императора, если не хорошей трепки?

Тяжело дыша, Алексей исподлобья глянул на остальных гвардейцев. Те в ужасе отшатнулись. Так-то лучше.

Вид зажимающего кровящий нос бесогона неприятно напомнил подполковника Лена, но Алексей быстро себя успокоил: много лет прошло, к потере дворянской неприкосновенности все уже привыкли. Да и от одного тычка этому дурню вреда меньше, чем если бы император взял дело в свои руки и отправил провинившихся прямиком в крепость.

Будто призванный его мыслями, сзади раздался знакомый звон шпор. Император окинул перепуганных гвардейцев холодным взглядом и осведомился:

– Кто дежурный офицер?

– Капитан Эгерс, ваше величество.

– Передайте ему, что он уволен. Идемте, Алексей Андреевич.

– «Тьма грядет»? Это все, что он сказал?

– Да, ваше величество. Пять с половиной раз.

Император, буравящий взглядом черные отметины на теле погибшего, обернулся к подобострастно сгорбившемуся лекарю:

– Вы уверены, что вчера утром кожа у него была чистая?

– Да, ваше величество. Я проверял, ничего. Да и откуда? Он ведь воспалением легких страдал. Никогда не видел, чтобы от этого такое выходило.

– А очень он был плох?

– Да как сказать, ваше величество. Мог еще выкарабкаться, а мог и на тот свет отправиться. И отправился.

– Ночью над ним кружили бесы, – заметил Алексей вполголоса. – Я их отогнал, но он, похоже, уже был не жилец.

– Сосут силы у тяжело больных, – процедил император. – Тут ничего нового. Но что значат эти метки?

Алексей не нашелся с ответом. Император со вздохом отошел от койки.

– Похоронить его, – распорядился он. – Если на ком-то еще появятся такие отметины, сразу посылайте ко мне.

Не дослушав лепечущие заверения лекаря, что именно так тот и поступит, император вышел в коридор. Солдаты уже были на ногах и спешили по своим делам, но, завидев государя, замирали и вытягивались в струнку. Тот кивал им, едва замечая, и только у самых дверей обернулся и окинул робеющих вояк внимательным взглядом:

– У вас всего вдоволь? Жалование платят вовремя?

– Так точно! Заботами вашего величества! – грянул нестройный ответ.

Лицо императора смягчилось.

– Хорошо.

Он махнул Алексею рукой, и они вышли в черное утро. Под сапогами заскрипел снег.

– Ну что, Алексей Андреевич? Вы что-нибудь понимаете?

– «Тьма грядет»… Будто Изнанка пытается говорить с нами. – Алексей вскочил в седло, стараясь скрыть дрожь. Мысль о том, что тьма могла сидеть не только в его теле, но и в разуме обычных людей, наполняла его безотчетным ужасом. – Раньше я слышал ее голос только во снах. А теперь…

– Разве Изнанка может разговаривать?

– Герман говорил, что у тьмы есть разум.

– А что ты? – Топот копыт слился с хрустом снега. – Ты в это веришь?

Больше всего на свете Алексею хотелось сказать уверенное «нет».

– Я не знаю, ваше величество.

Что-то говорило с ним: бесы, тьма, Изнанка – называй как хочешь. Их шепот воспламенял его ярость, их вкрадчивое шипение требовало разрушать, карать и убивать. Но возможно и другое. Может, нет никакого страшного черного разума, взывающего к нему из океана тьмы. Может, все черные слова, что он слышал, все черные мысли, наполнявшие его голову, с самого начала принадлежали ему одному. И в бесах, в вечной ночи, он, как в зеркале, видел свое собственное отражение. Алексей гнал от себя эту мысль так же отчаянно, как раненый отгоняет слетевшихся поживиться его плотью стервятников.

– Как мне это надоело – ничего не знать! – воскликнул император с желчной досадой. – «Тьма грядет»… Ради чего мы тогда сражались все это время? В войне нет смысла, если она не ведет к миру. А что я за государь, если не могу подарить мир одному-единственному городу?

– Вы государь, который пытается это сделать. – Алексей опустил взгляд на дорогу. – Это больше, чем могут похвастаться многие.

– Но этого недостаточно. Недостаточно…

Развод войск прошел по расписанию. После император подозвал Алексея к себе и распорядился:

– Я хочу, чтобы ты зашел к цесаревичу и сказал, что я желаю говорить с его супругой.

Ничего хорошего это не предвещало, но Алексей покорно направился в покои великокняжеской четы. Усталость от бессонной ночи граничила с дурманящей, только это и глушило тревогу.

Пришлось постучаться несколько раз, прежде чем на пороге объявился Александр. Судя по заспанному виду, прямо из постели.

– Что? Покой больному уже не полагается? – спросил он с мягким укором.

Но, услышав, зачем Алексей пришел, мигом растерял и сонливость, и шуточки. Через четверть часа они с Елизаветой Алексеевной уже сидели в своих излюбленных креслах, обмениваясь тревожными взглядами. Когда вошел император, оба вздрогнули. Но, ко всеобщему удивлению, император смотрел приветливо и первым делом спросил:

– Как ваша нога, Александр?

Тот покосился на обернутую повязкой лодыжку.

– Я еще не вполне поправился, ваше величество. Но мне лучше.

Александр по-прежнему ковылял как каракатица, так что Алексей не понимал, что побудило Константина назвать брата притворщиком.

– А вы? – император перевел взгляд на Елизавету Алексеевну. – В добром здравии, надеюсь?

Елизавета Алексеевна, заговаривавшая в присутствии свекра еще реже обычного, осторожно улыбнулась. Ее ладонь лежала на округлившемся животе.

– Да, ваше величество, я прекрасно себя чувствую.

– Рад слышать. Очень хотел бы, чтобы так и осталось. – Император посмотрел на сына. Снова на невестку. И без перехода закончил: – Поэтому я хотел предложить вам, Елизавета Алексеевна, перебраться в Гатчину.

Глядя на великокняжескую чету, можно было решить, что император предлагает невестке перебраться в монастырь где-нибудь в глуши. От лица Александра отхлынула вся кровь. Великая княгиня отреагировала сдержаннее, но ее голубые глаза нехорошо заблестели.

– Ваше величество желает, чтобы я отправилась туда одна?

– Я был бы счастлив, если бы ее величество поехала с вами, но у нее свое мнение на этот счет, – голос императора сделался суховатым. – Однако вы могли бы составить компанию моим дочерям, присматривать за ними вместе с графиней Ливен.

Рука Елизаветы Алексеевны потянулась вбок и сжала запястье Александра.

– Я не хотела бы расставаться с мужем.

Александр растерянно посмотрел на нее, потом на отца. Тяжело сглотнув, спросил:

– А зачем ей уезжать?

– До Гатчины меньше дня пути, это не какая-то вечная разлука, – в тон императора просочилось раздражение. – А ехать следует потому, что вы беременны, а в городе сейчас небезопасно. Не буду утомлять вас подробностями, но я не хочу, чтобы супруга моего наследника рисковала своим здоровьем и нерожденным ребенком, оставаясь здесь без всякой необходимости.

Александр обмяк в кресле, не глядя уже ни на отца, ни на жену. Та, напротив, села еще ровнее и вперила твердый взгляд в раздосадованного императора.

– Мне следует понимать это как приказ?

Алексей ждал уверенного «да». Но прежде, чем император успел хотя бы раскрыть рот, Елизавета Алексеевна разрыдалась. Это было так неожиданно, так не похоже на ее обычную сдержанность, что Алексей едва поверил глазам.

Император переменился в лице: на смену сдержанной досаде пришла оторопь, за ней – сдавленное сожаление. Он сделал несколько шагов, будто намереваясь потрепать несчастную девушку по плечу, но передумал и просто сказал:

– Ваше высочество, прошу вас, не плачьте. Я вас ни к чему не принуждаю, только прошу как следует обо всем подумать.

Елизавета Алексеевна замотала головой:

– Я не хочу уезжать! – Алексей впервые слышал, как она повышает голос. – Я должна остаться здесь! Пожалуйста, ваше величество…

Как ни сложно было в это поверить, но император, стойко встречавший и исполинскую разломную тварь с полчищем потусторонних прихвостней, и гнев собственной супруги, на этот раз совершенно оробел перед женскими слезами.

– Вас никто не заставляет уезжать, – повторил он глухо. Покосился на сына.

Тот беспомощно пожал плечами. Галантные манеры светского сердцееда, за которые цесаревича так любили придворные дамы, таинственно испарялись, стоило речи зайти о его супруге. Может, он все-таки любил ее по-настоящему. Но зачем тогда держался так отстраненно все эти годы?

Тут Алексею взбрела на ум другая идея:

– Разве их высочества не могут отправиться в Гатчину вместе?

– Нет, – отрезал император, так резко, что Алексей пожалел, что открыл рот. – Место наследника престола – при дворе. Да и куда цесаревичу трястись в карете, если он сидя в кресле-то выздороветь не может?

Его мимолетное раскаяние снова уступило место желчи. Император мотнул головой, развернулся и, не прощаясь, вышел. В ту же секунду вскочила и Елизавета Алексеевна. Она стремительно направилась в спальню, только на пороге раздраженно смахнула слезы и, обернувшись к мужу, бросила:

– Вот бы вы еще сами хоть иногда барахтались, когда тонете.

Дверь за ней захлопнулась.

Александр обессиленно уронил лицо в ладони. Алексей испугался, что и этот сейчас разрыдается, но он лишь поинтересовался:

– Сейчас тоже скажешь, что я слишком остро на все реагирую?

Алексей чувствовал, что ему бы лучше последовать за императором, но после этих слов уйти не смог. Со вздохом он сел в освободившееся кресло.

– Его величество прав. В городе творится черт-те что. Люди…

– Я знаю. Граф Кочубей рассказал мне, что сталось с его дядей, прежде чем покинул нашу гостеприимную столицу. Но мы никогда спокойно и не жили. По крайней мере, с тех пор, как умерла… – Александр осекся. Настороженно глянул на Алексея в щель между пальцами и поспешно исправился: – С тех пор, как появился тот огромный разлом.

Его испуганный взгляд ранил Алексея почти так же глубоко, как давеча сказанные императором резкие слова.

– Вы же знаете, что я не докладываю его величеству содержание наших личных бесед? – буркнул он уязвленно.

– Конечно, знаю. – Александр быстро отнял руки от лица.

Даже побледневший и осунувшийся, он был все так же красив неземной красотой ангела. Недосягаемый мираж. И, как и до недосягаемого миража, достучаться до него было невозможно. Алексей устал пытаться. Вместо новых попыток он сказал:

– Если бы кто-то цеплялся за меня так же, как ее высочество – за вас, я бы с таким потерянным видом не сидел.

– За меня? – Александр выгнул брови. Потом улыбнулся. – Да, может, и за меня. Удивительно, правда? Мы могли неделями не разговаривать, но чуть что, и она тут как тут, мой храбрый рыцарь. Это ее следовало назвать «защитницей», а меня… как-нибудь попроще. – Он снова помрачнел, махнул рукой. – Ты выглядишь так, будто несколько ночей не спал. Иди лучше отдохни.

Ему показывали на дверь.

Усталый и раздосадованный, Алексей встал. Умом он понимал, что любой на месте Александра переживал бы, возьмись отец пропалывать грядку его закадычных приятелей с таким рвением. Сердцем – едко интересовался: стал ли бы тот так же убиваться, реши его величество отправить в отставку Алексея, или вселенской скорби удостаивались лишь те друзья, что не были верными слугами своему императору.