Алексей не понял, когда тлеющий в нем огонь догорел. Где-то на изнурительном пути между Эстляндской губернией и Новгородской.

Некоторые дороги были такими узкими, что обступавшие их ели шершаво скреблись в окна кареты колючими ветвями. И где-то среди этих ветвей затерялась тысяча обрывков того, кем Алексей был. Когда долгие дни в трясущемся коробе подошли к концу, он вышел в январь глухим и потерянным, как сотню лет скитавшийся по пустыне странник.

Зимние земли встретили хозяина заснеженными холмами и полями, рядами аккуратных крестьянских домиков и сыплющейся с неба белой крупой. Лошади, чуя скорую кормежку, фырчали и рыли снег копытами. Кучер горбился на козлах в своем затасканном тулупе. В усадьбе горел свет. Он вернулся домой, но уже не помнил ни что такое дом, ни кто такой он сам.

Потянулись короткие дни и длинные ночи. Недостатка в делах не было – он всегда находил, к чему себя приложить. Старые идеи, копившиеся с тех пор, как он получил во владение Грузино, но на которые во время службы не хватало времени. Новые идеи, которые всегда рождаются, когда берешься за дело. Нет, он не скучал. Даже чувствовал подобие удовлетворения от проделанной работы. Так плуг чувствует удовлетворение от вспаханного поля, а коса – от охапок скошенной травы. Только эти два чувства и остались: удовлетворение от хорошо сделанного дела и досада – от сделанного плохо. Первого было больше – пары дней хватило, чтобы слуги снова заходили по струнке и по первому зову бросались исполнять любые поручения.

Но, несмотря на все дела, жизнь оставалась пустой, как заснеженные поля. Ему не было тоскливо, или зло, или даже одиноко. Просто… никак.

Через несколько недель приехала мать. Он не мог взять в толк, зачем она рисковала здоровьем, пробираясь по заснеженным дорогам, когда можно было подождать до весны. Зимой и смотреть-то особо не на что.

Он все равно показал ей, что мог. Отстроенную за время его отсутствия смотровую башню с золотым яблоком на верхушке, с которой открывался вид на все близлежащие земли. Сухую педантичность поселений. Черновики регламентов, которые должны были отрегулировать жизнь крестьян так, чтобы во всем был установлен порядок. Он говорил и говорил, а мать слушала, и глубокие борозды на ее лице таили невысказанное беспокойство, причину которого он не понимал и понимать не хотел.

Но вечером третьего дня, когда они пили чай в гостиной, не выдержал:

– Тебе нравится, что я тут устроил? Если думаешь, что что-то можно было сделать лучше…

Она покачала головой:

– Нет. Ты все делаешь очень хорошо, лучше бы и я не устроила. Но ты все три дня говоришь только о Грузино.

Он смутился.

– О чем же еще мне говорить?

Но он знал о чем. Три дня его прямолинейная мать не заговаривала о его отставке, ожидая, что он сам поднимет эту тему. Значит, понимала, как это тяжело. Но раз понимала, зачем вообще ворошила прошлое?

– Я думал, Андрей тебе рассказал про ту историю с арсеналом.

– Рассказал, – серые глаза матери смотрели серьезно и задумчиво. – Но потом ведь было что-то еще.

– Было. Но… – Он помолчал. Помотал головой. – Это уже неважно. Я не вернусь в Петербург, и… и хорошо.

Она не обвинила его во лжи, но, конечно, он не одурачил бы и ребенка. Уставился в свою чашку с чаем, борясь с желанием положить туда еще несколько ложек смородинового варенья, просто чтобы занять чем-то руки. В окно стучала белая крупа.

– Ты бы вернулся, если бы мог?

Он поднес чашку к губам. Зубы громко клацнули о белый фарфор.

– Да. Да, конечно, вернулся бы. Только его величество мне никогда не позволит. Я… я очень напортачил.

Под пронизывающим взглядом матери он снова почувствовал себя мальчишкой, робеющим от одной мысли, что повел себя как-то не так.

– Что ты сделал? – она спросила это без укора и без обвинения, но он вздрогнул так, что чуть не облился. Прошептал, почти неслышно:

– Я подвел доверие его величества. Наверное, был недостаточно предан и…

– Но что ты сделал?

– Я кое-что его величеству не рассказывал. Это… это никакого отношения к государственным делам не имело, и я не рассказывал, потому что боялся навредить одному моему другу, – он решил не называть имен. Если мать услышит, что он осмеливается считать другом наследника престола, то только пальцем у виска покрутит. – Я не знаю, правильно поступил или нет. Наверное, нет. Разве странно, что его величество больше мне не доверяет, если я сам не смог доверить ему все до конца? Нет, конечно, это было неправильно…

Он опустил чашку на стол, испугавшись, что выронит. Слова полились с губ горячим потоком:

– Я все делаю неправильно. Я не знаю, как так выходит. Каждый раз, когда пытаюсь сделать что-то хорошее, выходит, что лучше бы вообще ничего не делал. Наверное, я просто не умею отличать хорошее от плохого. Наверное, я правда дурак. – Он прикоснулся к затянувшемуся рубцу на щеке и посмотрел на мать с таким отчаянием, будто она могла, как в детстве, дать ответы на все вопросы. – Но я бы никогда его не предал. Я только хотел… Я думал…

Ответ лежал на поверхности – ничего не хотеть и ни о чем не думать. Все беды начались тогда, когда он вообразил, будто имеет право что-то решать. Мать должна была сказать ему именно это – она ведь всегда мыслила так здраво и рассудительно.

Но вместо этого она отвела его пальцы и сама коснулась поджившей щеки. Больше всего он боялся, что она спросит, кто это сделал. Но сказала она другое:

– Я не знаю, что произошло, но не верю, что ты сделал меньше, чем может требовать от человека кто угодно, даже император.

– Да какая теперь разница? – Горло скрипело, и он запил бы горечь чаем, но руки дрожали слишком сильно. – Он все равно меня прогнал. Я никому не смог помочь, и… и теперь все кончено.

Лицо матери посуровело.

– Если ты поступал по совести, то и стыдиться нечего. И не смей ставить на себе крест только потому, что кто-то другой его на тебе поставил. В жизни не только служба есть. А уж после всех слухов, что ходят сейчас про Петербург, я даже рада, что вас с Андреем отставили.

– У меня последние десять лет в жизни ничего, кроме службы, не было, – возразил он, сбитый с толку ее отповедью.

– Значит, пора что-то менять, – отрезала мать. Со вздохом отняла руку от его лица. – Может, женишься, наконец?

Алексей поперхнулся.

– Матушка!

– Я серьезно. Этому дому, да и тебе, нужна женская рука. Не то совсем раскиснешь.

Этот нелепый совет каким-то образом вернул ему внутреннее равновесие. Алексей больше не чувствовал себя так, будто может расколоться от одного неверного движения. Жениться он, конечно, не будет – никто за него не пойдет, да он и не позовет. Кто ж виноват, что бросить вызов на дуэль ему проще, чем предложить руку и сердце? Но…

«Но жизнь продолжается. Хочу я этого или нет».

Чувство приглушенной немоты не ушло, но и чудовищной хрупкости – не вернулось. По крайней мере, мать больше не смотрела на него с такой тревогой и, проведя в Грузино больше месяца, засобиралась в обратный путь. Алексей остался один со своими проектами, тихими полями и вышколенными крестьянами.

В феврале пришло несколько писем от Александра. Зная, как тщательно курируется почта императорского семейства, Алексей не удивился ни пустоте этих писем, ни их легкости. Но все равно беззаботный тон его успокоил. И что еще важнее – Александр о нем помнил.

Мать сказала, если он не поступал против совести, то и стыдиться нечего. Алексей не знал, так ли это. Само его существование шло против его же совести, он с ранних лет привык стыдиться того, кто он есть. Но, позволив себе первый осторожный взгляд назад, он не стал и пытаться убедить себя, что смог бы поступить иначе. Никого он не чтил больше, чем своего императора, но в Александре для него воплотилось все самое светлое, что еще оставалось в гниющем под бесконечными дождями городе. Последний кусочек детства, которого Алексей так рано лишился.

«Ты пришел».

Нет, он не смог бы поступить иначе. А значит – и жалеть не о чем.

Началась робкая оттепель, но снег еще лежал на полях толстой коркой, когда в кабинет заглянул управляющий. Алексей научил его сразу переходить к делу, так что рапортовал тот почти по-солдатски. Алексей, ушедший в чтение письма, слушал его вполуха, но на середине фразы встрепенулся.

– Что вы сказали? Крестьяне жалуются, что кто-то разбил шатер в поле?

– Точно так, барин. Там от них мужик внизу, может, вам самому угодно выслушать?

– Веди его сюда.

Мысленно Алексей только головой покачал. Ну кому, скажите на милость, понадобилось ставить шатер в чьем-то поле, когда и весна-то толком не началась? Юродивый какой?

Крестьянским послом оказался плотно сбитый мужичок с подтекающим носом и раскрасневшимися щеками. Не выпивка – мороз: пьянства в своих владениях Алексей не терпел.

Странно, обычно на поклон к барину засылали баб – отчего-то еще рассчитывали на его сердобольность.

Мужик стянул шапку и поклонился Алексею в ноги. Лучше б поскорее объяснил, из-за чего весь сыр-бор… Но, конечно, начались прелюдии: «не серчайте, что время ваше тратим» да «не извольте гневаться»…

– Говори уже, в чем дело.

Мужик уставился на него вылупленными глазами.

– Ведьма в поле поселилась, барин! То ли цыганка, то ли еще неверная какая. Мы сначала ее все десятой дорогой обходили, но потом бабы наши к ней забегали – кто за погадать, кто с дитем хворым…

– Для больных детей есть госпиталь, – Алексей не сумел скрыть раздражения. – Бесплатный.

Мужик неловко помялся.

– Ну вы же ж знаете, барин, они в госпиталя-то не шибко-то веруют. Им по знахаркам привычнее.

Алексей скрипнул зубами. Ладно, с этим разберется позже.

– Ну и вот, стоит она там и стоит. А нам боязно – вдруг поле отравит? А ну как урожай потом не взойдет?

– Так чего не сгоните? Уж наберется, наверное, молодцев, чтобы с одной цыганкой сладить.

Мужик вытаращился пуще прежнего.

– Так ведь проклясть может! Мы у вас, батюшка, заступничества просить хотели. Уж не откажите в милости, мы за вас, ей-ей, молиться будем!

Нет, это невозможно. И мать еще спрашивала, зачем ему понадобилось открывать школы для крестьянских детей. Да разве вот с этим вот чем-то, кроме просвещения, бороться можно?

Алексей вздохнул.

– Ну, пойдем. Покажешь мне, где эта ваша ведьма.

Бурый шатер стоял у самого края поля, где уже начинались пологие холмы. Алексей понял, почему не заметил его с башни, – принял за пятно открывшейся земли. С каждым шагом мужик выглядел все более перепуганным, так что Алексей сжалился и отправил его восвояси. Сам разберется. Даже если настоящие ведьмы существовали, вряд ли они смогут противопоставить что-то Темному.

Конструкция была простейшей – кусок холщовой ткани, растянутый на нескольких опорах. Походило больше на походную палатку офицера, чем на шатер ярмарочной гадалки.

Алексей замер в нескольких шагах от хлопающего на ветру полога и рявкнул:

– Выходите!

Ушей коснулся слабый звон маленьких медных колокольчиков. За ним – тихий смех. Женский голос – вовсе не старый и не надтреснутый, как он ожидал от уже нарисованной воображением карги, – дразняще позвал:

– Почему бы вам самому не зайти, граф?

Алексей мог придумать с десяток объяснений, откуда обитательница палатки знает, кто за ней пришел, но не стал и утруждаться. Какая разница? Если ей угодно, чтобы он за шиворот вытащил ее на свет божий, – пожалуйста. Он отдернул прикрывающий вход полог и уверенно шагнул в душистый полумрак.

Запах лесных трав мешался здесь с терпкими заморскими благовониями. Пряная смесь ароматов висела в воздухе так густо, что у Алексея зачесалось горло. Обычно он хорошо видел в темноте, но здешний полумрак был иного рода – ему приходилось щуриться и до боли напрягать глаза, чтобы разобрать хоть что-то среди пляшущих теней. С потолка свисали пучки трав и ягод, переплетенные с теми самыми колокольчиками, звон которых он услышал снаружи. Они вяло покачивались, отбрасывая длинные тени на стены палатки. Несколько кривых свечей больше чадили, чем освещали, но в их мутном рыжем свете Алексей разглядел укутанный в тряпки силуэт, устроившийся на разложенной на земле медвежьей шкуре. По голосу было ясно, что перед ним женщина, но лицо ее закрывала чадра, будто гостья прибыла с Востока. В прорезь были видны лишь полоска смуглой кожи и глаза – черные, блестящие, глубокие, как бездна. Яростная решимость немедленно выдворить незваную гостью из своих владений заколебалась, подобно теням на стене. Алексей позволил пологу опуститься за своей спиной. Впрочем, он не совсем потерял голову:

– Кто вы и что здесь делаете?

Где-то в складках ткани зашевелилась улыбка.

– Поверьте, ответы на эти вопросы не так уж интересны. А вот вы… Я могла бы ответить, кто вы такой и что здесь делаете. Разве это не любопытнее?

– Я не сомневаюсь, что вам хватило ума узнать, в чьи земли вы забрели, – огрызнулся Алексей. – Если вы намерены удивить меня тем, что я Алексей Аракчеев, то вынужден вас разочаровать.

Она рассмеялась.

– Что вы, граф. Я бы начала с того, что вы – Темный.

Он застыл. Вот теперь задумался, хорошей ли идеей было соваться сюда в одиночку. На всякий случай отрезал:

– Не понимаю, о чем вы.

– Мне кажется, вы лукавите. – Теперь он безошибочно угадывал в ее голосе острую улыбку. – Но тем лучше для меня. Так я смогу рассказать вам больше. Присаживайтесь. Вы здесь – желанный гость.

Вреда от того, что он сядет, не будет, но Алексей не мог отделаться от ощущения, что в поисках брода уже забрел в незнакомую реку по грудь, – того и гляди унесет течением.

– Я предпочел бы знать, с кем разговариваю.

– Вы и так знаете. Вы не знаете моего имени, но оно вам и не нужно. Имена – это лишь буквы, а буквы – лишь костыли для неуверенного ума. Смотрите своими глазами. Я вот вижу, что вы – граф и избранник тьмы. А вы видите, что я чаровница, ворожея или еще одно из десятков слов, которыми называют таких, как я. Чего же боле?

– Того, что я предпочитаю знать, как зовут моих собеседников.

Баранье упрямство? Может быть. Но Алексей собирался бороться за каждую уступленную пядь.

Самопровозглашенная чаровница засмеялась.

– Ну назову я вам имя, много ли счастья вы в том найдете? Впрочем, мне не сложно найти то, какое вам больше всего любо. Как пожелаете, чтобы я назвалась? Елизаветой? Марией? Екатериной?

Алексей вздрогнул. Это не могло быть совпадением. Она выбрала имена, которые носили три женщины, оставившие в его жизни самый глубокий след: мать, императрица и…

Скрипнув зубами, Алексей сел. Нужно понять, что у нее на уме.

Что-то зашелестело в смуглых руках – колода карт. Алексей закатил глаза.

– А мне было показалось, что вы не простая ярмарочная гадалка.

– Смотрите сами, – шелест ее голоса растворялся в трении карт и шепоте свечей. Алексей попытался снова заглянуть ей в глаза, но образ расплывался, и он волей-неволей вынужден был смотреть на мелькающие руки, тасующие, тасующие и тасующие колоду. – Я дам вам любые ответы, если вы будете готовы их услышать.

Одна из карт полыхнула оранжевым отсветом и приземлилась на шкуру перед ним. Это был пиковый валет, только прежде Алексей не видел, чтобы на картинке вместо молодцеватого кавалера изображали просто темный силуэт.

– Вы родились двадцать четыре весны назад.

Алексей покачал головой.

– Я родился в сентябре, и вы скосили мне шесть лет.

Но она не слушала. Рядом с первой картой упало еще две – червовый король и перевернутая бубновая дама.

– Какая трагедия, – пробормотала гадалка. – Какая грустная трагедия длиною в жизнь.

Даже душное тепло палатки уже не спасало от озноба.

– Никакая это не трагедия, – пробормотал Алексей онемевшими губами. – Трагедии плохо кончаются, а эта…

– Еще не кончилась? – подсказал услужливый шепот. – Да, вы правы. Пока.

Алексей вскинул голову, но тут новая карта упала бумажным мостом между королем и вальтом. Четверка пик, но вместо символов масти в ее центре были нарисованы цепи. Потом посыпались другие: трефовая дама, закрывающая лицо маской, шестерка пик с оскаленным псом, червовая двойка с окровавленной короной и бубновая – с костром. Трефовая десятка с черным драконом. И, наконец, – червовый туз, на котором был изображен большой красный замок.

– У вас интересное прошлое, граф, – улыбнулись невидимые губы. – Почти такое же интересное, как будущее.

– Да что вы можете знать о моем будущем?

И все-таки Алексей не мог оторвать взгляд от карт. Слюна стала вязкой. Но он вспомнил слова Александра:

«Слова – это пустые оболочки. Люди сами решают, каким смыслом их наполнить».

Это просто рисунки. Любой человек, если пожелает, найдет в них отзвуки своей жизни. Такие трюки впечатляют только доверчивых олухов.

– Вы не верите, что будущее можно увидеть?

– Я еще не слышал ни одного предсказания, которое сбылось бы.

Ни бредни монаха Авеля, уверявшего, что или Алексей, или Александр погибнет в Петропавловской крепости, ни шепот тьмы, предрекавший императору гибель, не сбылись. Так с какой стати ему верить этой жен- щине?

Ловкие руки замелькали, собирая карты обратно в колоду. И снова – шелестящая перетасовка. Алексей уставился на кривляющиеся по стенам тени. Они будто нарочно смеялись над ним, выгибаясь под причудливыми углами и перешептываясь черным эхом, точно бесы в его голове.

«Да не выдумываю ли я это все?»

Может, мать не зря беспокоилась и он все-таки сошел с ума? Сидит в палатке посреди заснеженного поля и слушает басни гадалки, которая знает о нем то, что никак знать не может. Алексей сказал бы, что это похоже на сон, да только его сны были гораздо ближе к реальности.

– Откуда вы знаете, что они не сбылись? Эти предсказания, которые вы слышали?

Алексей скривился.

– Да потому что будущее невозможно предсказать.

– Будущее одного человека – может быть. Но когда тысяча воль складывается воедино, разве это не проливает свет на грядущее?

Алексей помотал головой.

– Я знал человека, который с ходу привел бы вам с десяток парадоксов, возникших бы, если бы будущее в самом деле можно было увидеть. Я рядом с ним – деревенский неуч, но и мне ясно, что…

Еще три, нет, четыре карты спорхнули с тасующих их рук и приземлились перед ним. Не обращая внимания на снова выпавший черный силуэт вальта и такой же, но в короне, на пиковом короле, Алексей протянул руку к слипшемуся с другой картой червовому королю. Вздрогнул – ноздри забил густой ржавый запах, и на миг показалось, будто карты склеены кровью. Но нет – за кровавое пятно на другой карте он принял красную фигуру другого короля, и ее очертания были совсем не такими бесформенными, как ему сперва показалось в полумраке. Пожалуй, даже изящными.

Алексей опустил взгляд и вздрогнул. На том месте, с которого он подобрал червовые карты, уже лежала новая – трефовая пятерка с жирным черным пауком. Поверх нее тут же слетела трефовая четверка с крылатой богиней, воздевшей меч одной рукой, а другой – удерживающей весы. Немезида.

– Вы только бросаете карты, – голос Алексея звучал уже совсем не так уверенно. – Как насчет объяснить мне, что все это значит?

– Так теперь вы уже верите, что будущее можно объяснить?

Снова пики – щит и копье на черной семерке. Пиковая дама с едва различимой за вуалью улыбкой. И потом – пиковый туз: почти как обычный, только сама карта была черной, а буквы и значок масти посреди нее – белые.

В ушах зашумел темный прибой. Алексей попытался встать, но тело не слушалось. Конечности налились тяжестью, разум кружил дурман. Раскрыв глаза, он смотрел, как паук выбирается из-под придавивших его карт и, дергано переставляя изломанные лапки, бредет к его безвольным пальцам. Алексей несколько раз моргнул, но мираж не спешил исчезать. Наоборот – из чернильного наброска становился все более плотным.

Это все запах. Ведьма отравила его своими ядовитыми травами. Алексей снова попытался вскочить, но мир зашатался, а тени сошлись в такой бешеной пляске, что превратили стены в переменчивый калейдоскоп.

– Как же вы боитесь будущего… Но оно все равно придет. Ведь вы это знаете? Можно заковать время в ржавые цепи, но рано или поздно оно разобьет любые оковы.

Он это уже слышал… А может, и теперь слышал ее – призрак прошлого с застрявшими в волосах снежин- ками.

– Прошлое уже позади, – сказал мягкий шепот в его ушах. – Оно принадлежит им, – юркие пальцы шкрябнули по черно-белому тузу. – Тьме и свету. И будущее тоже. Ну а нам остается самая малость. Настоящее.

Она вдруг оказалась очень близко, и ткань, прячущая улыбку, упала, открывая молодое смешливое лицо. Тени плясали на стенах все исступленнее, пряные волны били в ноздри все гуще, и лапки паука мягко щекотали ладонь, а шелковые кудри – его щеку.

– Хотите, я покажу вам настоящее? – прошептала она ему в губы, и Алексей задохнулся от жара.

Он привык к пожирающему изнутри пламени, но этот огонь был совсем другим. Паук укусил его – раз, другой. Алексей едва заметил. Он ждал другого укуса и в то же время – превратился в сплетение натянутых цепей.

– Ты слишком привык держать себя в узде. – И это ему уже говорили. – Брось цепляться за свои кандалы и возводить на пьедестал собственных тюремщиков. Ты – дитя ночи. Ты свободен, как буря, и безумен, как огонь преисподней. Ты…

«Темный».

Алексей жадно распахнул пасть и втянул густой терпкий жар. Пленительная лихорадка закружила его в своих объятиях, и он утонул в ней с головой, решительно отказавшись от последних крох разума. Но вместе с жаром пришел и холод. А с ним – бурный поток, несущий его все дальше и дальше от собственного тела, в паутину чужих легенд и трагедий. Он видел цепь ярких огней и тени у их подножия. Он путешествовал среди звезд в вечной черной мерзлоте. Звездная пыль оседала на его руках эхом вековых историй, и чем дальше он шел, тем бледнее становились огни и тем отчетливее – протянутые между ними серебряные нити: десятки, сотни, миллионы. Здесь уже не было теней, только плотная ткань человеческих душ, стремящихся к чему-то, жаждущих и алчущих. Но когда он вскинул голову и увидел громадную фигуру с весами в руках, их чаши были в идеальном равновесии. Свет и тьма. Добро и зло. Пороки страстей и радость добродетелей. Он протянул руку, но понял, что рук у него нет. В этом мире ему не было места. Тогда он развернулся и побежал назад.

Пробежал мимо молодого Германа, с улыбкой слушавшего, как играет на флейте его серебряный принц. Пробежал мимо Генриха Остермана, завороженного кровавым раем, которым правил его сияющий император. Мимо мальчика, прячущего лицо за тысячей масок, и свернувшегося у его ног черного дракона. И наконец – вот он, сверкающий пурпурный замок, гордый и неприступный. Алексей рванулся к нему, но тьма не пускала. Он барахтался в гнилом болоте и никак не мог вспомнить, кого же он искал.

Удар. Удар. Удар.

Молоток вбивал раскаленные гвозди ему в виски.

– Это совершенно необходимая предосторожность, – произнес спокойный голос. – Вашу собственную спальню защищает караул, но ничто не помешает заговорщикам ворваться через спальню вашей супруги.

– Да знаю я! – второй голос сочился едкой досадой. – Впрочем, вам отлично известно, что из моей спальни есть потайной ход.

Он рванулся яростнее, но только глубже ушел в трясину. Из тьмы выплыли оскаленные звериные морды.

– Все готово, – промычал бык. – Ждать больше нельзя.

– Ждать больше нельзя, – согласно проскрипела черепаха. – Мы не были в таком опасном положении с тех пор, как Рибас…

– …безвременно скончался, – прогоготала лошадь. – Ах, бедный, бедный мальчик. Он так хорошо стрелял… И так любил все блестящее…

– Уж кто бы говорил, – протрещала обезьяна. – Но как же нам действовать, если наше прекрасное солнце не горит желанием восходить на небосвод?

– Осталось недолго, – пообещал, щелкнув жвалами, паук. – Не беспокойтесь, господа. Скоро это лопнет.

В легкие хлынула гнилая вода, но Алексей отказывался тонуть. На утопленников он насмотрелся до конца жизни, не хватало еще в зеркале увидеть одного. Оттолкнувшись носками от илистого дна, он принялся вспарывать воду черными когтями, неистово выцарапывая путь наружу. Снова – раздраженный голос:

– Мне сказали, мое письмо графу не было отправлено. Извольте объясниться.

– Вы ничего не говорили мне об этом письме, ваше величество, – второй голос был полон искреннего удивления. – Я подумал, что здесь какая-то махинация, и велел его придержать.

– Ну так знайте, если оно не будет отправлено сегодня к вечеру, у меня возникнут большие сомнения по поводу того, подходит ли вам ваша должность.

– Разумеется, ваше величество. Я прослежу, чтобы все было сделано в лучшем виде.

Алексей рванулся из последних сил, но верх и низ перемешались и, вынырнув, наконец, из черной мути, он обнаружил себя не у крыльца замка, полного хлопающих дверей и нервно пылающих факелов, а на пороге незнакомого бесконечного коридора.

Он зашагал вперед по скрипучим половицам. Остановился у первой открытой двери, за которой яростно мерил шагами спальню его император. Он бормотал что-то себе под нос, то и дело оглядываясь через плечо, тряс головой, тер щеки.

– Ваше величество!

Не слышал.

Алексей протянул руку, но наткнулся на невидимую преграду. Не в силах смотреть на мучительно скривленное лицо, бросился дальше, к следующей двери.

Эта вела в Овальный кабинет Гатчинского дворца. Император – или цесаревич? – стоял на коленях перед портретом покойного отца и яростно теребил шейный платок.

– Они убьют меня, как его, – метался в воздухе горячечный шепот. – Они…

Он резко обернулся. Стальные глаза обожгли Алексея недовольством.

– Господин комендант! Почему вы не в форме?

– Извините, ваше величество, я…

– Рано еще меня «величеством» величать, – он улыбнулся было, но снова нахмурился. – Марш переодеваться. У меня все равны, я и коменданта на гауптвахту могу отправить.

Алексей побежал дальше.

Человек, которого он увидел за следующим порогом, был гораздо моложе. Он вскинул на Алексея взгляд, настороженный и цепкий.

– Кто вы такой, сударь? Кто вас послал?

– Я… – Алексей растерялся. В самом деле – кто он такой? Странник по земле, как Герман? Скиталец меж звезд, как Остерман? – Я слуга вашего высочества.

– Здесь нет никакого высочества, – вскинул руку цесаревич. – Я – граф Северный.

Однако серые глаза зажглись любопытством.

– Так вы хотите мне служить?

Алексей медленно кивнул. Печальная улыбка исказила губы молодого человека.

– Вы напрасно этого желаете. Бед вам от этого будет больше, чем если бы мы никогда не пересекались. Я стараюсь не привязываться даже к собакам, потому что тогда моя мать и их изведет. Идите, не тратьте время попусту. Есть множество путей проще, чем служить отвергнутому наследнику.

– Мне не нужны пути проще, – возразил Алексей. – Я хочу служить вам.

Грань ледяного надлома во взгляде мелькнула и исчезла. Граф Северный улыбнулся.

– Тогда преклоните колено.

Алексей с готовностью упал ниц, но когда поднял глаза, перед ним была уже другая комната. В ней, уткнув лицо в сложенные на столе руки, отчаянно рыдал сгорбленный юноша. Возле него высилась стопка писем.

Алексей неслышно подошел ближе. Коснулся его плеча.

– Ваше высочество.

Тот вскинулся. Опухшие покрасневшие глаза уставились на Алексея, и тот с удивлением увидел, что они полны жалости не только к себе, но и к нему.

– О господи, – прошептал цесаревич. – Это я сделал?

От ссадины на щеке остался только небольшой белый шрам. Было бы чему ужасаться…

– Мне так жаль, – голос цесаревича дрогнул. – О, прости меня, мне так жаль.

– Это ничего, – пробормотал он, но цесаревич продолжал смотреть так, будто один вид Алексея причинял ему нестерпимую боль. – Это совсем ничего.

Он попятился, сам корчась под этим полным муки взглядом. Кое-как переступил порог и, обернувшись, увидел уже знакомого мальчика в красном камзоле. Тот сидел на корточках, пряча лицо в сложенных на коленях руках. Обшитые золотым галуном полы камзола подметали ковер, начищенные туфли скрипуче изогнулись. А с ним-то что…

– Ваше высочество?

– Я с вами не разговариваю, сударь! – последовал резкий ответ. – Прошу вас меня оставить.

Алексей осторожно присел рядом. Он старался говорить мягко, как не говорил даже с младшими братьями.

– Позвольте спросить, почему ваше высочество не желает со мной разговаривать?

Мальчик вскинул голову, и огромные серые глаза со злостью вперились в Алексея.

– Ты мне солгал! – отчеканил звенящий от обиды голос. – Ты обещал, что не будешь лгать, и солгал! Ты предатель, лжец и изменник, и я никогда больше не хочу тебя видеть!

Алексей ждал хотя бы отзвука знакомой слепящей боли, но упреки ребенка, пускай и такие искренние, не раздирали душу на части, как те, другие.

– Ваше высочество, послушайте…

– Я не хочу тебя слушать! Ты…

– …предатель, лжец и изменник, – Алексей покачал головой. – Но это неправда. Вы знаете, что это неправда. Я совершил несколько ошибок – да. И я очень сожалею, что причинил вам боль. Но я бы никогда – слышите? – никогда бы вам не изменил. Я поклялся служить вам и буду служить до последнего вздоха, даже если вы меня больше никогда и близко к себе не подпустите.

Щеки мальчика раскраснелись. Он был готов разразиться то ли яростными криками, то ли рыданиями.

– Откуда же мне знать, что ты снова не лжешь?

Алексей вздохнул.

– Вам решать, верить мне или нет. Но вы поверили мне однажды, и этого было достаточно, чтобы я всю жизнь хотел служить только вам. Я этого не забыл и никогда не забуду. Я не знаю, кем я был раньше: бесом, или пропащим изгоем, или просто потерянным мальчишкой. Но вы сделали из меня человека.

Губы мальчика дрогнули.

– Тогда почему? Почему ты соврал? Я думал, ты другой, а ты… ты такой же, как все они!

– Потому что вы сделали из меня человека, – повторил Алексей еще тише. – Может быть, вам нужно было вовсе не это. Может быть, вам нужен был оловянный солдатик, или выносливая лошадь, или верный пес. Но вы показали мне свет, и только тогда я увидел все то, что не видел раньше. Если хотите, я буду для вас бесом, или машиной, или чем вам захочется. Но еще… – он тяжело сглотнул, – я буду человеком. Вашим человеком.

Детский кулачок ударил его в грудь. И еще раз. И еще. Целый град слабых колких ударов.

– Я ненавижу тебя! – мальчик отчаянно шмыгал носом. – Ты не должен был мне лгать! Не должен был, слышишь? Это ты во всем виноват! Ты сам меня бросил!

– Я вовсе вас не бросал, – Алексей даже не пытался защититься. Ему приходилось получать и посильнее.

– Ах не бросал? Ну так вернись! Вернись и спаси меня! – мальчик вцепился в ворот рубахи Алексея. Его щеки блестели от слез. – Они хотят меня убить! Все они! Они шепчутся у меня за спиной, плетут свои заговоры! Хотят убить меня, как отца! Если ты такой верный, то приди и спаси меня! Слышишь?

Алексей неверяще улыбнулся.

– Да, ваше величество.