Алексей с трудом разлепил веки. Он был в своей постели, и горло пересохло так, будто он вылакал целый пуд раскаленного песка. Несколько минут он разглядывал темный потолок, пытаясь отделить сон от яви. Неужели все – привиделось? Запинающийся мужичок, бурая палатка на заснеженном поле, душистый дурман и животный жар?

Осколки странных видений смешались в пеструю кашу. Пытаясь сложить их в цельную картину, Алексей только пуще путался. Даже когда пытался вспомнить лицо загадочной колдуньи, ее черты оплывали расплавленным воском, напоминая то одну знакомую женщину, то другую, но точно не ту, что он видел.

Алексей сел и потер пульсирующие виски. Он был полностью одет, только плащ висел на стуле да сапоги валялись у кровати. Алексей машинально наклонился и поставил их ровно.

От этого движения что-то выпало из нагрудного кармана. Игральная карта. Алексей поднял ее и перевернул рубашкой вниз. Пиковый валет, но – странное дело: не считая значков по углам, карта была пустой. Что за бред…

Он крикнул заспанную горничную и велел принести воды. Та, явно робея, притащила тяжелый кувшин и, пока Алексей пил, мялась на пороге, не понимая, может ли уйти. Он покосился на нее.

– Какое сегодня число?

– Одиннадцатое уже, барин, – промямлила та.

Алексей чуть не выронил кувшин. Не мог он проваляться больше недели!

Прокашлявшись, Алексей выдохнул:

– И когда же я вернулся?

– Да как уходили, так и вернулись. У вас жар был сильный, но вы лекаря запретили звать и всех от себя гнали…

Час от часу не легче… Алексей уставился в окно, на занимавшуюся голубую зарю. Из растерянного водоворота мыслей его вырвал стук копыт во дворе. А это еще что? Гостей он не ждал, разве что почтовый курьер…

– Сходи посмотри, кто приехал.

Ох, лучше бы курьер. При мысли о том, что сейчас придется спускаться и принимать кого-то, Алексей чуть не застонал. Больше всего на свете хотелось забраться обратно под одеяло и проспать еще неделю.

Спускаться не пришлось – легкие торопливые шаги в коридоре, которые он сперва принял за шаги горничной, завершились оглушительным грохотом распахнутой двери. Алексей вытаращил глаза. На пороге, запыхавшаяся и взъерошенная, стояла Нелидова. Такой растрепанной он ее видел только после сражений: волосы взлохмачены, одежда в беспорядке, щеки в паре мест расцарапаны – очень может быть, одной из тонких веточек, обломками застрявших в том, что и прической уже не назовешь.

– Вы должны ехать в Петербург! – объявила Нелидова.

– Я тоже рад вас видеть, – прохрипел Алексей, хотя «радость» было не самым подходящим словом. Впрочем, он мог порадоваться хотя бы тому, что спал одетым.

– Чего вы сидите?! – прикрикнула на него Нелидова. – Обувайтесь! И велите седлать лошадь, моя чудо если еще не издохла.

– Да объясните хотя бы, что происходит, – Алексей ничего не понимал. – Что-то случилось в Петербурге?

– Я понятия не имею, случилось ли что-то в Петербурге! – голос Нелидовой сочился ядом. – И понятия не имею, что может случиться, если вы сейчас же не натянете свои чертовы сапоги!

Алексей потянулся было к сапогам, но снова замер. А какого, собственно, черта?

– Вы не можете просто врываться в мою спальню посреди ночи, ничего не объясняя! – возмутился он, выпрямляясь. Даже сидя на кровати, он был с Нелидовой почти одного роста. – Не говоря уже о том, что это попросту неприлично.

– Не волнуйтесь, граф, на вашу честь никто не покушается, – Нелидова оскалилась. – Но я клянусь, если вы еще хоть секунду потратите даром, я вас уже не на дуэль вызову, я вас зарежу в этой самой кровати!

Алексей сдался и принялся натягивать сапоги. Почему-то он не был уверен, что Нелидова шутит. Разгоравшийся все ярче голубой рассвет осветил усталые морщины и темные круги под ее глазами. Похоже было, что она уже несколько ночей нормально не спала. Когда Алексей взялся за второй сапог, она призналась:

– Может быть, это и не так срочно. Я не знаю.

– Не сомневаюсь, – процедил Алексей. – Вам просто нравится мною помыкать.

Она оставила его ремарку без ответа.

– Я написала Павлу Петровичу, как мы и условились. На следующий же день.

– И?

– И во второй раз, когда стало ясно, что ответа на первое письмо не будет. Больше того, я написала Марии Федоровне и даже Константину Павловичу. Уж этот, если бы не хотел затевать переписку, прямо сказал бы катиться к черту.

– Так, – сказал Алексей, уже чувствуя тревожную тяжесть в желудке. – И какой вывод вы из этого делаете?

– Самый очевидный! Или мои письма бросают в огонь, не читая, – потому что я не верю, что Павел Петрович мог прочесть то, что я ему написала, и не ответить, – или они попросту не доходят.

Что-то забрезжило на краю сознания – что-то из лихорадочного калейдоскопа снов. Алексей отчаянно потер лицо, пытаясь привести мысли в порядок.

– Мои письма цесаревичу в прошлом месяце доходили, – заметил он дрогнувшим голосом. – Или ваши письма в самом деле летят в камин, или…

– …или у меня есть очень много вопросов к графу Палену, – процедила Нелидова.

Вот тут Алексею стало действительно не по себе.

– Но это еще…

– …ничего не значит, – подхватила Нелидова. – Вот именно. Так что, ради бога, не торопитесь первым делом отрывать ему голову. У недошедших писем может быть сколько угодно объяснений. А все-таки я здорово забеспокоилась. Поэтому решила поехать к вам.

– Но почему не сразу в Петербург? До Грузино лишних два дня пути.

– Да потому, что если мои письма в самом деле не пропускают, то и на заставе меня развернут. Я, к сожалению, не способна в одиночку расправиться с целым отрядом солдат.

«Зато я способен…»

– Так что поехала к вам, и вот здесь началось самое странное. Я решила ехать верхом, одна, и делать ночные стоянки как можно короче. Но каждый раз, когда я пыталась ехать в темное время суток… – Нелидова тряхнула головой. – Это было немногим лучше нашего последнего боя – повезло, разве что разломов поблизости не было. Но ко мне слетались бесы со всей округи. Я в самом буквальном смысле не могла ехать вечером и ночью, тьма сгущалась так, что дорогу было не различить. Только эту последнюю ночь я прорывалась со шпагой в руке и совсем загнала бедную лошадь. Честно говоря, уже не верила, что доеду. Казалось, сама тьма вознамерилась меня остановить. Можете вы себе такое представить?

– Очень легко, – буркнул Алексей, едва замечая, что до боли вдавил ногти в ладонь. – Вы просто не знаете, что творилось в Петербурге последний год.

В горле стало суше прежнего. Крохотный росток тревоги стремительно разрастался в шипастый терновый куст. Голос сорвался на шепот:

– Так теперь вы думаете, что заговор существует, и в нем участвует…

– Я не знаю! – Нелидова раздраженно заломила руки. – Но чем дольше я об этом думаю, тем больше мне все это не нравится. Город переполнен недовольными отставниками, на всех ключевых постах – люди, которые уже хотя бы раз побывали в опале. Да и про ваши осенние ужасы я слышала. Для меня это все выглядит как пороховая бочка.

«Город переполнен недовольными отставниками, – мысленно согласился Алексей. – Помиловать которых предложил Пален».

На всех ключевых постах те, кто вышел из опалы, – и тоже по ходатайству или Палена, или Кутайсова. А ведь эти двое сговаривались о чем-то еще прошлой зимой…

Но что-то не сходилось.

– Эта ситуация в Петербурге не первый месяц. Чего они все ждут?

– Да прекратите же задавать мне вопросы, на которые у меня нет и не может быть ответа! – Нелидова сорвала со стула плащ и швырнула ему. – Чем быстрее доедете до Петербурга, тем быстрее узнаете.

– Мне запрещено там появляться.

– Вас это остановит?

Алексей покачал головой:

– Нет. Не остановит.

– Вот и отлично, – она схватила его за руку. – Вы должны ехать немедленно.

Их сапоги застучали по деревянной лестнице.

– А как же вы?

– Вам придется ехать ночью.

Алексей криво улыбнулся.

– Боитесь, я потрачу драгоценное время, защищая вас?

– Нет, – ответная улыбка была такой же кривой. – Но мне будет немного обидно, когда вы бросите меня на растерзание восставшей тьме и помчитесь дальше спасать Павла Петровича.

– Можно подумать, вы поступили бы иначе.

– Нет. Но у меня, знаете ли, есть небольшое женское тщеславие.

Они не успели выйти – в дом просунулся управляющий.

– Барин, к вам приехали…

– Знаю, – Алексей кивнул за плечо. – Госпожа Нелидова просто…

– Нет-нет, – затряс головой управляющий. – Из столицы приехали, гонец. Говорит, срочно. Вот письмо.

Алексей переглянулся с Нелидовой. Ничего не успел сказать – та выхватила письмо у ошарашенного управляющего, разломала императорскую печать и разорвала конверт с короткой надписью «графу Аракчееву». Алексей перегнулся через ее плечо. Он сразу узнал летящий почерк императора, но впервые получал от него такую короткую записку. Никакой бахромы обращений и дат, только два слова:

«Приезжайте немедленно».

И – императорский вензель: римская единица под буквой «П».

По жилам пронесся ледяной огонь. Алексей вскинул голову.

– Велите седлать мне лошадь! Живо!

Управляющий бросился исполнять приказ.

Алексей вырвал записку из рук Нелидовой и сунул в нагрудный карман, на место выпавшей игральной карты. Это было легко – ее пальцы дрожали так, что того гляди сама бы выронила. До этого Алексея еще терзали сомнения – вдруг он явится в столицу только для того, чтобы его снова осыпали несправедливыми упреками и вытолкали взашей? Но теперь перед ним словно разверзлась бездна, и эта бездна была чудовищной. Если заговор существует… Если в нем участвуют все те, у кого есть причины таить на императора злобу… И – самое страшное, – если во главе заговора стоит всесильный губернатор, контролирующий въезд и выезд из города, всю почту, да еще пользующийся неограниченным доверием его величества…

– Но это же не имеет никакого смысла, – пробормотал Алексей, судорожно натягивая плащ.

Ладно, Зубовы, для которых честь и благодарность – пустые звуки. Ладно, Кутайсов, который по глупости может позволить вертеть собой кому угодно, наивно уверенный, что это он всем верховодит. Но у Палена и так есть все, о чем только можно мечтать: высокое положение, уважение и почет, доверие его величества… С какой стати ему быть чем-то недовольным, когда у него даже врагов нет? Все считают его честным, порядочным человеком. Все. Здесь должна быть какая-то ошибка…

– Потом об этом подумаете, – одернула его Нелидова.

Они выскочили во двор, сгрызаемые изнутри лихорадочным осознанием того, как неумолимо тают секунды. Нелидова замерла, зябко ежась. Алексей яростно топтал снег, исхаживая одни и те же несколько футов. Ну почему так долго?!

Нелидова, не выдержав, поймала его за руку и сжала до боли. Ее лицо было белее снега.

– Вы должны его спасти, слышите? Должны!

«Ну так вернись! Вернись и спаси меня!» – прозвенело в голове отчаянное эхо. Алексей содрогнулся.

Он не ответил, только молча сжал руку Нелидовой в ответ. Тело пронзали огненные иглы нетерпения. Он весь превратился в тугой узел напряжения. Ну почему, почему он не задумался раньше? Почему позволил себя отослать? Нужно было снова кинуться его величеству в ноги, молить отчаяннее, убеждать яростнее! Почему все эти месяцы он просто сидел, вместо того чтобы строчить одно за другим прошения о помиловании?

«Дурак!» – снег яростно хрустел под сапогами. «Какой я дурак!»

Заржала оседланная, наконец, лошадь, и Алексей метнулся к ней, не чуя ног. Вскочил в седло. Успел заметить бледное лицо Нелидовой, подумал, что надо сказать что-то еще, но уже ударил пятками по лоснящимся бокам, и лошадь пустилась вскачь.

Скорее, скорее, скорее!

«Я должен успеть».

Солнце только поднималось над заснеженными полями, но, даже мчась во весь опор, раньше ночи он в Петербург не приедет. Лошадь неслась по дороге, вздымая копытами клубы белой пыли. Быстрая, но нестись ей приходилось наперегонки со временем.

Алексей вспомнил картинку из старой итальянской книги: человеческую фигуру, распахнувшую черные крылья. Они с Германом тогда только посмеялись, но сегодня, когда все зависело от скорости…

«Я должен был узнать больше. Должен был найти другие книги. Должен был разобраться в своих силах».

На какую же ерунду он тратил время! Инспекции, безумные пророки, осколки прошлого. Мелкие заботы, выверенная рутина, бюрократия. Приказы и шаги по краю, за которым разверзалась бездна императорского неудовольствия. Да ведь это все ерунда, чушь, бессмыслица! Ну почему он решил, что того, что он знает о своих силах, достаточно? Его величество был прав – он должен был доискаться до истины, узнать все, стать вторым Бонапартом!

Бесполезные мысли бессильного человека. Какой прок быть Темным, если не можешь вовремя преодолеть сто восемьдесят верст? С шести лет он терпел тьму, стал ее вечным спутником, слугой, вместилищем, жертвой. Терпел кровожадный шепот в голове, сбивал в кровь костяшки, давая волю ее гневу. Всю жизнь за его спиной лежала глубокая тень. Всю жизнь он был другим. Чужим. Опасным. Это чувствовали даже те, кто ничего о нем не знали. Дитя ночи. Избранник тьмы. И только один человек принял его тьму без колебаний. Принял и разогнал. Одного этого достаточно, чтобы бросить к ногам такого человека весь мир.

Низкие ветви деревьев хлестали по плечам. Лошадь задыхалась, выжимая все силы. Перекатывающиеся под шкурой бугры мышц дрожали от напряжения. И все, что мог Алексей, – до побелевших костяшек сжимать в руках поводья. И молиться.

«Я должен успеть. Я должен успеть. Я должен…»

Даже если бы он мог вырастить крылья, неоткуда было черпать силы. Тьмы в нем не было, а солнце катилось по небу издевательски медленно. В лицо бил промозглый мартовский ветер. Лошадь хрипела. Мысли мешались.

Воспоминания, сны – все сливалось в пеструю ленту. Гостиная Жеребцовой, перепуганные офицеры, лорд Уитворт в библиотеке… Английское шампанское, английские деньги, звенящий мешок, фигуры в плащах, женщина с крупными передними зубами, ночь, погоня, кошачья грация беглеца… Смеющаяся Ольга Жеребцова, дыры от пуль в портрете Генриха Наваррского, непрозвучавший выстрел, когда император ехал из Михайловского замка, «нет в этом больше смысла, нет», «бедный мальчик, он так хорошо стрелял»… Неужели все было связано? Неужели все было мозаикой, чтобы собрать которую, нужно было вставить в середину одну-единственную недостающую деталь – Палена? Он был дружен с Зубовыми, он наводнил город отставниками, он не отходил от Рибаса, когда тот умирал от внезапной лихорадки, отказавшись снова в чем-то участвовать, он обыскивал дом Кутайсова, когда пропала Шевалье. Может, нашел? Может, тогда и сговорился с Кутайсовым, обменял свое молчание на письмо, которое так удобно прорезало еще одну трещину между императором и его семьей? Письма, письма – вскрытое им по собственному почину письмо Алексея к Нелидовой, ее недошедшие послания, тот разговор в бреду… И еще его люди, которые были рядом с арсеналом, но не починили разбитый фонарь, будто нарочно стремились облегчить работу виновнику такой удобной кражи…

Алексей не знал, где правда, а где бред. В висках колотилась кровь. Лошадь отчаянно громила копытами наледь. Сердце рвалось из груди.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Паук в центре сплетенной паутины. Паук на игральной карте. «О многом начинаешь думать по-другому, когда живешь под девизом «memento mori»…»

Он затряс головой. Подстегнул лошадь. Ну скорее же!

Когда солнце стояло уже высоко, показался, наконец, постоялый двор, торчащий среди пятен снега и промерзлой земли.

– Ну давай! – прошипел Алексей, понукая дрожащую от изнеможения лошадь. – Давай!

Последний рывок. Лошадь выдержала.

На грохот копыт из дверей высунулся хозяин.

– Чем могу…

– Свежую лошадь! – рявкнул Алексей. – Быстро!

Вывели новую лошадь. Он швырнул хозяину деньги, вскочил в седло, дыша так же тяжело, как оставленное позади животное.

Новый рывок.

Быстрее, быстрее, быстрее!

В любую минуту могло стать слишком поздно. В любую минуту он мог очнуться от лихорадочного бреда и оказаться в нескончаемом кошмаре. Весеннее небо переливалось от золотистого к розовому, но он не различал цвета. По бокам дороги деревья назидательно грозили ему костлявыми пальцами: «Вот поэтому ты ни на что не годен. Вот поэтому ты проклят. Тебе следовало сидеть в своем захолустье и не высовывать нос. Куда ты полез, глупый мальчишка? Почему решил, что тебе найдется место у трона? Почему решил, что хоть кого-то сможешь спасти?»

Алексей стиснул зубы, отгоняя предательские мысли. Он больше не ребенок. Не испуганный, злой на весь мир мальчишка с искусанными губами и сбитыми костяшками. Он Темный, да, но он служит свету, потому что свет его принял. Он служил, он будет служить, он обязательно успеет, надо только поднажать! Лошадиные копыта колотились о землю, сердце – о ребра. В горле першило от летевшей в лицо пыли. На западе догорал закат.

Они появились из темноты, вынырнули, как рыбки к поверхности пруда. Брызги чернил. Капли густой смолы. Сначала маленькие, потом все больше, больше… Бесы увивались за ним, как стайка фрейлин за императрицей. Его гнев и бессилие были для них что мед для пчел. И сегодня он ждал их, как самый ревностный пасечник.

«Иди к нам. Ты наш. Ты наш», – зазвучал затертый до дыр призыв.

«Сюда! Сюда! Сюда! – приказал он. – Ко мне! Я жду вас!»

Они хлынули в него черным потоком. Большие и маленькие, круглые и когтистые, суетливые и вальяжные. Лошадь неслась вперед, и с обочин дороги срывались все новые черные стрелы. Входили в него, не причиняя вреда, – снедающий его беспокойный жар мало чем отличался от знакомого чувства тьмы в венах.

Жалобное ржание. Лошадь что-то чувствовала, но ничего не могла поделать, еще бессильнее, чем он сам.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Облако скрыло луну, погрузив дорогу во мрак еще гуще прежнего. Покрывший шкуру лошади белый налет он скорее ощущал, чем видел. Когда в тебе так много тьмы, ты чувствуешь приближение смерти.

Алексей сжал зубы и снова подстегнул лошадь, заставляя мчаться еще быстрее, хрипеть еще надсаднее. Хороших лошадей не загоняют, но что такое жизнь пары лошадей, когда на другой чаше весов – император? Что такое – его собственная?

Быстрее, быстрее, быстрее!

Тучи разошлись. Следующее торчащее здание. Снова: постоялый двор, брошенная лошадь, яростный стук в дверь.

Скорее, скорее, скорее!

В лужице талого снега у порога он увидел свое отражение: смертельно бледный человек со страшным лицом. Черный плащ, черные волосы, вспухшие черные вены, черные, как ночь, глаза. Дыхание со свистом рвалось из груди. В боку кололо. Тело горело.

Третья лошадь. Чуть-чуть, совсем чуть-чуть, уже недалеко! Он должен успеть. Пожалуйста. Ну пожалуйста…

Бесы на дороге теперь не тянулись к нему, а разлетались из-под лошадиных копыт, как брызги из лужи. Он был до того полон тьмы, что, наверное, казался им грозным сородичем, разломной тварью, которая сожрет их и не поморщится.

Мало. Нужно больше. Если он хочет бросить вызов судьбе, отвести занесенный клинок, встать на пути ревущего шторма – нужно больше.

Он зарычал, и бесы рванулись к нему, истошно шипя, будто притянутые магнитом. В груди полыхало пламя, в легких бурлила ночь. И он мог – он должен – он успеет.

Скорее, скорее, скорее!

Не позволять страху взять верх. Не думать о страшных картинах, рисуемых воспаленным разумом. Не задыхаться при мысли, что злые и несправедливые упреки могут стать последними словами, которые он услышит от своего императора.

Алексей вспомнил, как увидел его впервые: сотканного из света, осколок Бога в человеческом обличье. Вспомнил вечер в церкви – запах воска и мягкое «но ты вовсе его не лишился».

Всю надежду. Всю веру. Весь свет.

Скорее, скорее, скорее!

Он должен успеть.

Прохладная ладонь на лбу.

Он должен успеть.

Сияющий луч в руке.

Он должен успеть.

«Все эти годы ты служил мне именно так, как должен служить рыцарь своему сеньору».

Он должен успеть.

Он успеет.

Скорее, скорее, скорее!

Лошадь снова хрипела и задыхалась, но он понукал ее только отчаяннее. Копыта барабанили по земле яростным градом. Он уже видел очертания домов, свет на заставе. Если бы только он смог промчаться сквозь это проклятое укрепление, протаранить, смести со своего пути, как ветхую рухлядь… Но нет, это не под силу даже ему.

Алексей натянул поводья, и лошадь, истошно заржав, взвилась на дыбы. Он вцепился в ее гриву, чтобы не вылететь из седла, и, когда копыта снова бухнули о землю, соскочил и бросился вперед. Заорал:

– Открывайте! Именем его императорского величества!

Тяжелые створки дверей караульного помещения, точно подчиняясь его голосу, поползли в стороны. Алексей бросился было вперед, но замер, увидев черные силуэты. Солдаты.

– Кто едет? – спросил вышедший вперед капитан.

– Граф Аракчеев, – выплюнул Алексей, подавшись вперед. – Пропустите меня!

Лицо капитана вытянулось. В глазах мелькнула тень.

– Будьте добры проследовать за мной.

Алексей яростно мотнул головой.

– Мне нужно в город!

– Вы должны пройти со мной, – в голосе капитана зазвенело железо. – У меня на ваш счет особые распоряжения.

Алексей замер. Особые распоряжения? Чьи? Его величества?

– Пойдемте. Это не займет много времени, – капитан подхватил его под локоть. Господи, ну не убивать же его и всех этих солдат…

Алексей, с трудом удержавшись, чтобы не стряхнуть чужую руку, позволил себя увлечь. Его провели в одну из комнат караульного помещения: с низким потолком, едва освещенную немногочисленными свечами. Сердце в груди бешено колотилось. Рядом с маленькими омутами оранжевого света на полу лежали бледные отблески заглянувшей в узкие окна луны.

– Ну? – спросил Алексей резко, обернувшись к капитану. – Объяснитесь, наконец!

Солдаты тоже вошли в комнату, один за другим. Алексей насчитал десятерых. По спине пробежал тревожный холодок. С каких пор на заставе столько караульных?

– Вам нужно подождать здесь, – сказал капитан.

– Подождать чего?

– Подождать. – Капитан кивнул на стул: – Присаживайтесь, посидите. Вы, должно быть, проделали долгий путь.

Алексей не двинулся с места.

– Чьи распоряжения вы выполняете?

Капитан моргнул.

– Вышестоящих лиц.

– Чьи? – Челюсти свело от едва сдерживаемой ярости. Нет времени! У него нет на все это времени! Он нужен своему императору, он нужен…

Капитан поджал губы. Шумно выдохнув, бросил:

– Господина губернатора.

Алексей развернулся к двери, но дорогу ему преградили двое солдат со штыками наголо. Прорычал:

– Прочь с дороги.

Те не шелохнулись. Алексей обернулся на капитана:

– Прикажите пропустить меня.

Тот не ответил. Алексей стиснул зубы.

– Я уверен, что вы все – честные люди и просто выполняете свой долг. Но если вы не пропустите меня сейчас, я не ручаюсь за то, что вы переживете эту ночь.

Капитан поднял брови.

– Вы собрались в одиночку одолеть десятерых? Сядьте, граф. У нас нет приказа вас убить, только задержать до дальнейших распоряжений.

Секунду Алексея еще волновала какая-то ерунда: воспоминания о бьющейся под его рукой императрице, о своем нежелании обнажать шпагу, когда на него набросилась обезумевшая толпа… Потом – он отпустил себя. Тьма, только этого и ждавшая, рванулась вперед, захватывая все его существо. Ночь закипела в венах, заплескалась в глазах, рванулась наружу яростным обжигающим ревом. Он бросился вперед, сбил с ног одного солдата и выбил оружие из руки другого, прежде чем те вообще поняли, что происходит.

Остальные накинулись на него. Сталь блеснула в неровном свете затрепетавших свеч. Освященная или нет? Он отпрыгнул, уходя от удара в сердце, сместился вбок, поймал атаковавшего его солдата за запястье и ударил по шее ребром ладони. Отбросил обмякшее тело как раз вовремя, чтобы пригнуться и не дать полоснуть себя по глазам. Кто-то напрыгнул на него сзади, сильная мясистая рука обвилась вокруг шеи. Капитан. Алексей забился, чувствуя, как натянулось в шее каждое сухожилие. Вцепился в душащее его предплечье почерневшими пальцами – и – вытолкнул из них тьму. Черный огонь вгрызся в руку капитана, расползся по коже угольными разводами. Тот завопил. Оковы раскрылись. Алексей пролетел два шага вперед. Полыхнула боль – солдатский штык пронзил плечо. Миг он ждал, в шаге от ледяной паники. Но знакомое жжение не пришло.

Чуть не расхохотавшись от облегчения, Алексей отшатнулся, вырвав оружие из руки бледного как смерть юноши. Зарычав, вытянул клинок из плеча и швырнул под ноги. Тьма уже клубилась в ране, сращивая разошедшуюся плоть. Не зря, не зря он от всех скрывал, какую опасность для него представляет освященная сталь! Догадайся Пален вооружить караульных бесогонским оружием…

Алексей шагнул вперед и с нечеловеческой силой толкнул одного солдата на другого, сбив с ног обоих. Краем глаза заметил блеск – новый выпад. От этого он ушел, перехватил клинок черной как смоль ладонью. Сталь звонко треснула.

– С дороги! – рявкнул Алексей шестерым солдатам, еще державшимся на ногах. – Дорога вам жизнь или нет?!

Но они не побежали – выполняли приказ. Верность и исполнительность. То, что он всегда так уважал.

Будь проклят Пален, будь прокляты заговорщики с их тошнотворными интригами. Умирают за них всегда те, кто этого не заслужил.

Солдаты окружили его. Двоих из них Алексей больше не видел, но чувствовал, как сужается круг. Сколько головой ни верти, за всеми не уследишь.

Они набросились на него, все одновременно. Он припал к полу. Над головой просвистели клинки, столкнулись с яростным звоном. Внутри клокотал гнев, и на миг он смог забыть о душащей тревоге – не за себя, за человека, ждущего его в Михайловском замке. За человека, который, может быть, сейчас цеплялся за свою жизнь так же отчаянно, как он – за свою.

«И если будешь служить мне так же, как служишь теперь…»

Он зарычал, низко и утробно, как зверь. Тьма рванула наружу, взвилась черным вихрем, отводя направленные в сердце клинки, вгрызаясь в плоть нападавших. Крики. Стоны. Алексей выпрямился, покачиваясь, задыхаясь от бурлящей в нем силы. Сквозь черные завихрения он едва видел повалившихся на пол солдат, похожих на сломанных кукол. Так вот что значит дать волю тьме? Это необъятное могущество? Эта кипящая мощь? Так чувствует себя Наполеон Бонапарт, взмахом руки повелевающий ордами бесов?

Нет времени. У него нет времени.

Алексей шагнул к двери. Ноги слушались плохо, будто он шел по колено в воде, но в то же время ему казалось, что он одним ударом может прошибить толстую кирпичную стену.

В коридоре его ждали новые враги. Сразу два отряда приближались к нему с обеих сторон. Их лица были искажены ужасом, но они шли вперед, крепко сжимая оголенные штыки. Неужели Пален сюда целый полк загнал?

Алексей не стал ждать.

Он бросился вперед. Волосы и одежда трепетали во вьющемся вокруг него вихре смерти. Люди падали, один за другим. Еще прежде, чем успевали ударить. Еще прежде, чем он протягивал черные крючья, чтобы сомкнуть их на чужой шее.

– Бес! – крикнул кто-то. – Дьявол!

«Служи верно – служба императору никогда не утомляет».

– Бес! – гремело в ушах. – Бес!

Может, он и бес. Может, сама тьма. Но как тогда назвать тех, кто осмелился поднять руку на своего императора? Кто тогда все эти изменники и предатели, все эти Зубовы и Палены?

Клинок полоснул его по вытянутой руке, но из ладони брызнула не кровь, а тьма – черная и густая. Она облепила лицо солдата, и то сморщилось, выгоревшее и мертвое.

– Монстр! – простонал кто-то. – Убейте его! Да убейте же!

Но он и был смертью.

«У меня только и есть, что Бог да вы».

Может быть, Богу не было до него дела. Может быть, Всевышний поставил на нем крест еще в детстве, когда его пальцев впервые коснулась тьма. Он никогда не сможет стать чистым. Он никогда не попадет в Рай.

Но его император все равно его принял.

Он шел вперед по изувеченным телам, запинаясь о вывернутые конечности. Он шел вперед, хотя изнутри его рвали когти выпущенного на свободу чудища. Падающие, как осенние листья, солдаты в свои последние мгновения чувствовали лишь малую часть той агонии, что сжигала изнутри его.

«Дождитесь меня. Пожалуйста. Пожалуйста».

Он успеет. Он не может опоздать. Он бы почувствовал, если бы с его величеством что-то случилось, так же, как сейчас чувствовал нависшую над ним смертельную угрозу.

Кто-то выстрелил. Пуля прошла насквозь. Красная полоска боли, почти незаметная в горящем аду. Алексей не глядя выпустил сгусток тьмы туда, откуда пришел удар. По ушам резанул крик.

Он обязательно успеет. Даже если идти – тяжелее, чем если бы в лицо бил настоящий ураган. Даже если каждая кость ноет и вопит от боли. Даже если трещат суставы и жарко пульсируют десна и глаза.

Никогда прежде он не держал в себе столько тьмы, не жег ее в таком безумном количестве, не выпускал под таким напором. Может, он и сам сломается, разорвется, как истерзанный штормом парус. Но прежде – он дойдет. Дойдет и спасет, даже если придется в одиночку перебить всех, кто встанет у него на пути. Пускай это будет весь петербургский гарнизон, пускай весь город, пусть даже весь мир обернется против. Он останется тем единственным, кто сохранит верность до конца.

«У меня только и есть, что Бог да вы».

Он уже видел распахнутые двери и сочащийся сквозь них лунный свет. Только бы добраться, а оттуда – он побежит на крыльях тьмы, так быстро, как никакой лошади не снилось. Ничто его не остановит, ничто, никакие солдаты, никакие чары Михайловского замка. Ничто.

Последний заслон солдат вдруг расступился. Испугались его бешеных глаз? Объявшего его черного вихря? Трещин и дыр в теле, из которых лилась не кровь, но тьма?

Нет. Они расступились не перед ним. В дверях стояла другая фигура – не такая уж высокая, не такая уж широкая в плечах. Но в груди вдруг затрепетал не пойми откуда взявшийся страх.

Обозлившись на себя, он зашагал вперед еще упрямей. Кто бы это ни был, если не уберется с дороги – пусть пеняет на себя.

Ближе. Ближе. Еще немного, и жадное дыхание смерча вышибет из незнакомца жизнь. Еще немного, и он наконец-то сможет…

Вихрь сорвал капюшон с головы человека, и Алексей замер, оглушенный и растерянный.

– Хватит, – прозвучал тихий голос. – Перестань.

Лунный свет серебрился на мягких льняных кудрях. Голубые глаза смотрели спокойно, совсем не испуганно, как будто перед ним стояло не безобразное исчадие тьмы, а лишь еще один подданный.

Как? Почему?

– Посмотри на себя. Еще немного, и тьма завладеет тобой целиком. Ты себя едва не погубил.

– Ваше высочество, – прошептал Алексей.

Александр улыбнулся одной из своих бледных печальных улыбок.

– Я помогу тебе, – пообещал он. – Разве могу я позволить погибнуть своему дорогому другу? Иди сюда.

– Нет, – пробормотал Алексей. – Вы не понимаете. Его величество…

Но Александр уже шагнул вперед. Тьма, струившаяся по полу маленькими ручейками, испарялась возле его сапог. Вихрь разошелся, пропуская его, и Алексей уставился в его неподвижное лицо. Даже здесь, в этом темном, заваленном телами коридоре, Александр выглядел таким светлым, таким чистым… Как будто бледный месяц спустился на землю и обрел человеческую форму.

– Вы мне обещали, – прошептал Алексей, едва шевеля губами. – Помните? Вы обещали мне, что…

– Не бойся, – прошептал Александр. – Я спасу тебя. Я всех нас спасу.

– Нет, – снова прохрипел Алексей. – Александр Павлович, послушайте…

Но Александр не слушал. Его ладонь раздвинула спавшие на лицо черные лохмы, прижалась к пылающему лбу. Легкая. И такая холодная.

Алексей попытался отшатнуться – и не смог. Свет полился в него, заполняя до самой макушки, изничтожая всю тьму, затаившуюся по укромным углам.

«Нет…»

Свет. Благословенный, бесценный свет, которому невозможно было противиться. Ночь уступает место дню, страдание – покою. Царский огонь выжег тьму подчистую, и, окутанный этим мягким сиянием, Алексей почувствовал, как подкашиваются колени.

Силы покинули его, осталась только густая нега, похожая на материнские объятия. Он падал, все ниже и ниже, пока не почувствовал под щекой холодные камни.

– Пусть останется здесь, – обратился Александр – к кому? Ах да, ведь кто-то еще жив… – Позаботьтесь о нем, проследите, чтобы был в безопасности.

Нечеловеческим усилием воли Алексей задрал голову. Увидел обтянутые сапогами ноги. Александр уже поворачивался. Первый шаг эхом разнесся по погрязшему в тяжелом молчании коридоре.

– Стойте, – прохрипел Алексей.

Он успел поднять руку, успел мазнуть пальцами по щиколотке Александра. Тот замер – только на миг.

– Извини, – прошептал он. – Мне правда нужно идти.

И – выскользнул из пальцев, как туман. Алексей с отчаянием потянулся следом, но Александр шагал прочь, твердо и неумолимо.

«Нет, – подумал Алексей с отчаянием. – Вернись. Вернись, я…»

Но свет уже исчез.