Оплывающие огарки разливали по комнате тусклый оранжевый свет. Петр приказал оставить их вдвоем, и даже теперь, когда его взгляд туманила лихорадка, а голос хрипел и прерывался, никто не смел его ослушаться. Умирающий император все еще был императором – себе на горе.

Дело было не в болезни, если только не считать смертельным недугом царский огонь, то гаснущий, то бьющий яростными вспышками. Рано или поздно глубокие трещины в разуме должны были повредить и тело, ведь тело и душа неотделимы, пока Господу не будет угодно их разлучить. И, похоже, час настал.

Он прислушался к тонкому вою тоски в груди. Расставание неизбежно. Люди встречаются, чтобы разойтись, и никому не дано пройти весь путь от начала и до конца бок о бок. Но они с Петром были связаны так прочно и так долго, что он почти позабыл, каково это – странствовать одному.

Ему повезло, что Петр не брезговал забирать пламя у своих родичей. Не будь в нем намешаны чужие огни, мог бы попытаться срастись с его тьмой еще прочнее, и бог знает, что бы из этого вышло. Ну а так… Он мог спокойно предаваться скорби и не думать о том, что гаснущее солнце могло выжечь его так же безжалостно, как тысячи других людей, брошенных в топку прекрасного нового будущего.

Он наклонился к лежащему на кровати человеку. Глаза Петра были двумя углями, затухающими так медленно, будто еще надеялись, что кто-то расшевелит их кочергой и огонь вспыхнет с новой силой.

– Что ж, ваше величество. Пора прощаться.

– Нет… – даже сейчас в голосе Петра звучала яростная сила. – Нет… Слишком рано… Еще столько всего…

– Всегда есть что-то еще. Никому не под силу успеть все на свете. Вы прожили славную жизнь, ваше величество. Вы построили Империю.

На костях и крови, но разве бывает иначе? Великие свершения требуют великих жертв. Ни один титул не перепачкан в крови так, как «Великий».

Он улыбнулся.

– Может быть, вы желаете исповедаться мне? Я ведь тоже своего рода священник. Да к тому же и так уже знаю почти все ваши прегрешения.

– Нет… Я не могу… – глаза Петра полыхнули умирающим огнем. – Приведи мне… приведи…

– Православного священника?..

– Нет… – Потрескавшиеся губы нетерпеливо задергались. – Приведи… приведи мальчика…

Он понял все сразу, даже если не хотел. Только одного мальчика Петр мог хотеть видеть в эту минуту. Его второго сына уже давно не было в живых, оставался только…

– Петра Алексеевича?

Петр рвано кивнул.

– Приведи его, Остерман… Приведи…

Юному царевичу было девять. Пока что он был самым вероятным наследником императорской короны. Вероятным, но не провозглашенным: несмотря на введенный указ, позволявший передать престол, кому душа пожелает, наследника Петр так и не объявил. Но что-то подсказывало: видеть внука он хочет не затем, чтобы благословить на царство.

– Не… не медли… Он мне нужен сейчас… Скорее…

Ах, эта людская жадность – всегда хотеть еще и еще. Даже величайшие представители рода человеческого не избавлены от железной хватки смертных грехов. Стоило догадаться, что так будет. Петр был слишком жаден до жизни.

Интересно, сколько может продолжаться эта игра? У Петра есть внук, дочери, а у дочерей однажды будут свои дети… Он подумал о смешливом юрком мальчишке с темными глазами. Маленький царевич был похож на отца, только не такой дерганый. Однажды он вырастет в красивого веселого юношу, увенчанного короной… Или не вырастет вовсе.

В глазах Петра мелькнуло беспокойство.

– Ты слышишь? Я…

– Конечно, слышу, ваше величество, – он снова улыбнулся. Наклонился ближе, будто хотел запечатлеть на челе умирающего последний поцелуй. – Не беспокойтесь ни о чем. Я все сделаю.

Облегчение проступило на лице Петра крупными каплями пота. Бедное умирающее солнце… Как, должно быть, ему одиноко на небе в этот последний час багряного заката.

Он вздохнул и положил руку Петру на лоб. Тьма хлынула с пальцев, глухая, как опустившийся на сцену занавес. Дрожь прошла по могучему телу, и потом – мягкое ничего. Ни агонии, ни страданий. Только бархат ночного неба, который никогда уже не проредит розовый рассвет.

Но когда уходило солнце, небо наполнялось новым сиянием. Мириады крохотных белых огоньков. Он был вечным странником и теперь будет путешествовать среди звезд.

Он закрыл глаза и начал читать отходную. Петру не нужно было перед ним исповедоваться – он знал его грехи, как свои собственные. Он отпустил своего императора и за ним – все его черные дела. Каждый имеет право на спасение своей бессмертной души. Даже еретики, переплавляющие церковные колокола в оружие и строящие города на кровавом болоте. Бог всех рассудит.

Он вышел за порог, и все взгляды тотчас обратились к нему. Он скорбно склонил голову.

Император умер. Да здравствует новый император, кем бы он ни был.

Карета подскочила на ухабе, вырвав Алексея из сна. За окном чернела ночь, и несколько бесов уже нашли дорогу ему под кожу, согревая в долгом пути. Алексей велел кучеру не тратить время на постоялых дворах: хотел скорее убраться подальше от столицы. Теперь раскаивался: каждая косточка в занемевшем от неудобной позы теле нещадно ныла.

Мрачное торжественное видение встревожило Алексея так, как ни одно прежде. Становясь свидетелем чужой жизни, он всяких ужасов нагляделся, но это… Тягостный неумолимый финал. Час после заката.

Император сказал, что они оба видят эти сны, что это память его крови воскресила прошлое, ища путь к спасению. Но почему-то Алексей сомневался, что этот осколок прошлого найдет дорогу к его величеству. Здесь не было ничего о спасении, а только…

«Совет мне?»

Мысль прошибла леденящим ознобом.

Может быть, они с императором и видели одни сны, но Алексей смотрел их не его глазами – вернее, не глазами Петра. Генрих Иоганн Остерман умер полвека назад, а значит, если что-то и показывало обрывки его жизни Алексею, это было то, что связывало их двоих сквозь время. Тьма.

Алексей снова содрогнулся. Черная воля, диктовавшая миру пути сообразно своим желаниям. Он все еще не мог свыкнуться с мыслью, что за кулисами таращит тысячи черных глаз необъятное враждебное нечто. Если это правда… Если собственное сознание не играет с ним злую шутку…

«Он должен умереть». Уверенность, неумолимая, как приход ночи. Почему? Почему это так важно? И зачем готовить к этой мысли его? Все однажды умрут, но ведь до этого еще далеко. Они на пороге нового века, но тьма не сможет нанести еще один удар – слишком много сил ушло на последнюю атаку. Да и бесам никогда не проникнуть за стены защищенного замка.

Как обычно, Алексей ничего не понимал. Найти бы Германа… Но он не знал даже, на каком континенте сейчас старик. А кто еще мог хоть что-то ему объяснить? Нет, не так – кому он доверял настолько, чтобы пересказать хотя бы малую часть того, что терзало его измученный разум? С матерью всем этим не поделишься, Александр остался в Петербурге, а больше…

Алексей замер, пораженный идеей такой безумной, что сна в глазах как не бывало. Нет. Нет, это немыслимо. Немыслимо, но…

Он постучал кучеру, чтобы остановил карету. Высунулся в снежную ночь, балансируя на узкой приступке.

– Разворачивайтесь.

Кучер устало заморгал.

– Куда разворачиваться, ваше высокопревосходительство? В Петербург?

– Нет, – Алексей глубоко вдохнул морозный воздух. – В Эстляндскую губернию. Мы едем в замок Лоде.