Алексей попытался вспомнить, когда в последний раз переступал порог императорского кабинета без сосущего знания, что выйдет оттуда еще более подавленным, чем войдет. Но тут же бросил – слишком тяжелый это был вопрос.

Император сидел за столом. Он ушел в свои мысли так глубоко, что несколько секунд Алексей мог тешить себя надеждой: вот сейчас его величество поднимет голову и посмотрит выжидающе, с едва заметными морщинками одобрения у глаз – так, как всегда встречал его доклады в Гатчине. Будто бы совсем недавно. Будто бы целую вечность назад.

Но вот император поднял взгляд, и серые глаза были полны декабрьской стужи.

– Что тебе еще?

Шагнуть с обрыва проще, если не думать.

– Ваше величество. Я помню, что делал Первый Консул, находясь в моем теле.

– И ты, конечно, думаешь, что я должен этому признанию обрадоваться? – император не повысил голос, но ледяная ирония хлестала не хуже крика. – Ну разумеется, помнишь. За полного дурня меня держишь? Да у тебя на лице все всегда написано.

Алексей замер, борясь с тошнотворным приступом вины. Все ошибки последнего года торчали в памяти острыми кольями. Все его маленькие отступничества, все глупости, которые он совершил во власти дурманящего заблуждения, что сам может отделить правильное от неправильного. Тосковать по Гатчине было глупо, потому что дело не в перемене места, не в том, что изменились люди вокруг. Изменился он сам. Из выполняющего приказы механизма попытался стать человеком. Но своя воля была у бесов в его груди. Своя воля была у хаоса. И он, чья душа всегда притягивала тьму, вместо того, чтобы на коленях повиноваться тому, кто знает лучше, зачем-то еще барахтался.

Тьма должна подчиняться свету, солдаты – слушаться генерала, а подданные – склоняться перед императором. Чувства – ложь, отвлекающая от долга. Так с какой стати он все это время пытался плыть против течения? С какой стати – говорил сейчас?

– Ваше величество. Пожалуйста, выслушайте меня.

Император качнул головой:

– Ничего нового ты мне не скажешь. Ничего, что не внушил бы тебе Александр, или Герман, или еще кто-то, уверенный, что именно он знает, как работает мир. Ты не умеешь думать своей головой. Если бы умел, я давно бы заточил тебя в крепость за измену.

Алексей прикусил губу, снося и этот удар.

– Ваше величество. Вы не понимаете, что сделал Бонапарт. Что он пытался сделать.

– Отчего же? Вот уж это я понимаю прекрасно. Он использовал связь между ними, чтобы поддержать поврежденное пламя Александра. Не так ли? – Император прищурился, и от его пристального взгляда Алексея пробрала дрожь еще прежде, чем он услышал следующие слова: – Иными словами, сделал то, что ты так и не смог сделать для меня.

Упрек был неожиданным и оглушительным – будто в упор выстрелили из пушки. Алексей задохнулся.

– Ваше величество… Если бы я знал, как это сделать…

– …то, конечно, не стал бы скрывать от меня единственный путь к спасению? – Улыбка императора была такой же зимней, как взгляд. – Иногда мне страшно: а вдруг я ошибся и ты куда лучший лжец, чем я думаю? Должен же Александр был научить тебя хоть чему-то.

Горло сдавило. Алексей привык, что люди несправедливы к нему: он был Темным и справедливости не заслужил. Но Александр… Он снова и снова вспоминал мальчика, улыбавшегося ему с берега Белого озера, и грудь заполняла жгучая пустота. Александр улыбался теперь так редко…

– Ваше величество, цесаревич вам не лгал. Ни про Бонапарта, ни про письма Шевалье…

Резкий, как выстрелы, смех оборвал его на полуслове.

– Нет, все-таки ты дурак, а не лжец. Мне следовало не спускать руку с твоего ошейника, и тогда ты остался бы моим. А теперь уже поздно, – император прерывисто вздохнул. – Не будь Александр таким трусом, мне бы следовало его бояться. Думаешь, я не знаю, что у него на уме? Думаешь, не знаю, куда он постоянно ездит, кого слушает, о чем мечтает? Он отрекся от меня в день, когда я позволил тебе испачкать руки в крови, чтобы возвести меня на престол. Да, позволил! – его глаза сверкнули. – Иначе тебя следовало бы повесить. А я этого не сделал, и ты знал, что не сделаю. Никто не откажется от короны, когда тебе приносят ее на бархатной подушке, сколько бы крови и пепла на нее ни налипло. Вот тогда Александр понял, что это не веселые игры, не представление, в котором мы все участвуем, и что убитые не встают с пола под аплодисменты зрителей. Не веришь? Не веришь, что он мечтает о моей смерти? Что ж, пусть мечтает – может, и домечтается. Вокруг меня уже много месяцев плетется заговор, и мой наследник – в его центре. Или был бы, найдись в нем хоть немного мужества.

– Да что вы такое говорите? – Алексей не верил своим ушам.

– Мое счастье, что он трус и чистоплюй. – Император, точно не слыша, быстро-быстро перебирал пальцами. – Мое счастье, что у него нет человека, готового испачкать руки в крови, чтобы передать ему корону. Пока нет.

– Ваше величество, вы не можете в самом деле в это верить. Александр бы никогда…

– Не смей говорить так, будто его знаешь! – Ярость императора полыхнула так стремительно, что на миг мир утонул в раскаленной вспышке. Алексей не понял, как император оказался перед ним, не понял, когда тот начал кричать ему прямо в лицо: – Старая гадюка вскормила его своим молоком, а вы все готовы поверить в любую ложь, стоит ему улыбнуться или грустно вздохнуть! Даже ты! Ты должен был быть самым верным моим человеком, а вместо этого пляшешь под дудку гамельнского крысолова и готов поверить в то, что я безумен!

– Я никогда не думал, что вы безумны! – Алексей был бы рад отпрянуть, но вцепившаяся в ворот рука прочно держала на месте.

– Правда? – Глаза императора сузились в две тонкие щели. Горячее рычание оцарапало щеку: – Ну так скажи мне, какого черта ты даже не заикнулся о своих снах?

Пол ушел из-под ног. Алексей уже скорее висел, чем стоял на подгибающихся ногах. Это невозможно. Интриги, чужие секреты, ложные рапорты – все этого могло выплыть наружу и выплывало. Но никто, кроме него, не знал о видениях, прорубившихся к нему сквозь время. Только Александр, но Александр бы никогда о них не заговорил.

– Ты так и не понял, что это были не только твои сны? Это я призвал память крови на помощь, и мои предки мне ответили. – Алексей задыхался, сжигаемый чужой яростью и чудовищным осознанием. – Я скажу тебе, почему ты держал язык за зубами. Ты боялся, что я это сделаю – то, что сделал со своим сыном Петр Великий. Так же, как Александр молчал о Петропавловской крепости, потому что боялся, что я скормлю колодцу его. Вы все считаете меня монстром! Мой собственный сын, мой Темный…

Пальцы на вороте разжались, и Алексей жадно глотнул воздух, будто все это время император сжимал его горло. В мутном от боли сознании не укладывалось ничего из того, что он слышал.

– Ваше величество…

Но император уже стоял к нему спиной.

– Ваше величество, пожалуйста…

– Убирайся. – Император подхватил прислоненную к столу трость и тяжело оперся на нее. – Убирайся и не появляйся в Петербурге, пока я жив. Может быть, не так уж и долго осталось.

Алексей отчаянно сопротивлялся черной волне, грозившей захлестнуть его с головой, лишить последнего разума. Он стоял на коленях, хотя не помнил, как упал, и никогда еще так не жалел, что пережил каждую битву, в которую бросал его этот проклятый город. Собрав остатки мужества, он прохрипел:

– Ваше величество, есть третий способ.

– Какой еще третий способ? – Император даже не обернулся.

Давно забытые воспоминания шевельнулись в закромах памяти. Человек по имени Фридрих Вильгельм и картины на стенах древней пирамиды.

«И еще чаще мне снится, что я выпиваю по капле тебя. А ты – позволяешь мне».

– Третий способ вам помочь. Я не знаю точно, как это делается, но Светлый может поглотить Темного, если он… если они связаны. Вы помните, что нашли Бонапарт с Германом? Это можно сделать, можно хотя бы попытаться. Если сработает…

Император медленно повернул голову.

– Ты что же, предлагаешь мне сожрать твое сердце? – он как будто шутил, да и сам Алексей с трудом верил, что происходящее – реальность. Грань между грезами и явью истерлась так же, как грань миров на рубеже веков.

– Да, – выдохнул он. И даже не смог прибавить «ваше величество». – Да.

Что-то слепяще врезалось в скулу, разошлось огненными кругами боли. Мир крутанулся, налетел паркет. На пальцах, метнувшихся к рассеченной щеке, осталась кровь.

– Убирайся! – заорал император, потрясая тростью. – Как ты смеешь! Как ты… Убирайся! Вон из моего кабинета! Вон!

Будто какая-то волна вынесла Алексея за порог. Держась за пылающую щеку, он побрел по коридору, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу. За окнами светало, но поднимающееся солнце было черным. Света не осталось, нигде. Он завернул за черный угол, чуть не перелетел через черную балюстраду, заковылял по черным ступеням. В нем не было тьмы, но тьма была вокруг – везде, в каждом клочке стен, в каждой песчинке, составляющей мироздание.

Так и кончается жизнь. Так и гаснет солнце.

Он вышел на улицу в одном мундире и замер, по колено зайдя в черный снег. Куда идти? В какую сторону? Он ничего не видел. Холод заглотил ноги и пополз выше. Он вспомнил старый сон о заснеженной дороге и позавидовал глупцу, которому повезло замерзнуть до смерти у подножия трона.

Алексей едва почувствовал, как кто-то сжал его руку. Все тот же холод. Все та же тьма.

– Что случилось? – Короткий серебряный проблеск. – Я слышал крики. Ты…

– Я уезжаю. – Он повернул голову и увидел пятно цвета в царстве тьмы. – Теперь – насовсем.

Александр заглянул ему в лицо и ахнул:

– Это… это он сделал?

Алексей не ответил.

– Это ужасно, – голос Александра соскользнул в шепот. – Мне так жаль. Господи, как же так можно…

Закрыв глаза, Алексей мог представить, что он снова мальчишка и мягкая материнская ладонь вот-вот огладит щеку, которую он ободрал о ветку в лесу, пытаясь сбежать от собственной тени. Но тот мальчик остался в своем темном одиноком прошлом, а жалеть горького потерянного мужчину уже поздно.

– Все в порядке, – солгал он.

– Ничего не в порядке! – голос Александра задрожал. – Ты этого не заслужил. А теперь ты уедешь, и я останусь совсем один. И…

Алексей смотрел, как он борется с собой. Такой добрый и такой несчастный…

– Это неправда. У вас есть ваша жена, ваша матушка, вся ваша семья. И даже если они не всегда могут позаботиться о вас, вы должны позаботиться о них.

Если бы Алексей мог взвалить его ношу на себя – сделал бы это без колебаний. Но судьба распорядилась иначе.

– Я уезжаю, – повторил Алексей тихо. – Так что, пожалуйста, позаботьтесь о его величестве вместо меня. Он… он во многом ошибается. Он ошибается в вас. Но он все еще тот человек, которому мы поклялись служить и который обещал защитить наш завтрашний день. Я уверен, однажды он поймет… Пожалуйста, Александр, пообещайте мне это. Пообещайте, что хотя бы вы его не оставите.

– Я не понимаю, – прошептал Александр. – Как после всего этого ты все еще его не ненавидишь? Ведь он неправ. Теперь ты видишь, как он неправ. И, может быть, был неправ все это время.

Алексей вздохнул. Правда была такой простой, что в нее было сложно поверить.

– Мне давно уже неважно, прав он или нет. Когда-то он протянул руку и вытащил меня из тьмы. Я искал смысл, и он дал мне его. Вот и все.

Только это имело значение.

– Это нечестно, – прошептал Александр. – Почему ты… почему… Все не может кончиться так!

– Все однажды заканчивается. – Алексей сжал его руку. – Но пожалуйста, Александр. Пожалуйста, не оставляйте его.

Александр сделал глубокий вдох.

– Конечно. Конечно, я обещаю.

И вдруг Алексей увидел, что стоящий перед ним человек давно уже не похож на мягкого солнечного мальчика, о котором он заботился в Гатчине. Под серым небом этого дождливого холодного города Александр превратился в усталого молодого мужчину с заострившимся бледным лицом и потускневшими золотыми локонами. Только глаза остались прежними – голубые, как июньское небо.

Цесаревич Александр. Его единственный друг.

– Прощайте, – быстро сказал Алексей. – Я… Прощайте.

У ворот его ждал Кутайсов.

– Мне велено препроводить вас до заставы, – сообщил он любезно.

Алексей не почувствовал ни злости, ни ненависти. Он слишком устал.

Лошадиные копыта с хрустом месили сугробы. Постепенно в мир возвращались краски. По небу растеклась рассветная синь, зажглись оранжевым теплом окна заснеженных домишек, зазеленели у дверей колкие еловые ветви. Алексей даже почувствовал отголосок раздражения – можно подумать, он без конвоя из города не выедет. Да какой конвой – проклятый брадобрей со своей маслянистой улыбкой. Вот уж по кому Алексей скучать не будет…

– Вам необязательно меня провожать, – он постарался проговорить это насмешливо, но вышло просто устало. – Я в городе задерживаться не намерен, а если бы был, вы бы меня не удержали.

– Да что вы? – изумился Кутайсов. – А по-моему, вас сейчас и сопливый мальчишка бы удержал.

Рассеченную щеку дергало. Верно – Алексей покинул зачарованный замок уже на рассвете, тьмы в жилах не было. Но что он, с этим вылощенным лизоблюдом не сладит? Алексей наградил Кутайсова ледяным взглядом и подстегнул лошадь. Та было рванулась, но Кутайсов с неожиданной ловкостью перехватил поводья. Алексей схватил его за запястье и предупреждающе сжал.

– Уберите руку, или я вам ее сломаю.

Он не понял, как это произошло, но Кутайсов рывком извернулся, и в следующую секунду уже он сдавил запястье Алексея так, что огненная боль прострелила от пальцев до локтя. Лошади беспокойно заржали.

– А может, это мне следует сломать вам руку? Глядишь, хоть тогда перестанете их распускать.

Не страх лишил Алексея дара речи. В движении было что-то неуловимо знакомое. И тут он понял.

«Нет, это просто смешно…»

– Только не говорите, что в перерывах между бритьем царственной бороды и хапаньем взяток вы нападаете на прохожих в подворотнях.

– Я много чего делаю, когда не занят службой его величеству, – огрызнулся Кутайсов. – В том числе – оказываю услуги кому надо. А люди оказывают услуги мне. Именно на этом держится общество, а не на криках и угрозах.

Он так и не выпустил руку Алексея. Пульсирующая боль расцветала все ярче. И все равно – с губ сорвался хриплый смешок. Нет, это же нелепо… Алексей еще надеялся, что все как-то обернется дурной шуткой.

– Да где вы могли выучиться драться? Вас так часто пытались поколотить?

Нет, больно отточенные навыки. Странно, что он раньше не обратил внимания: когда они сцепились в последний раз, рука Кутайсова так быстро нашла его горло… Да и должен же он был где-то научиться метать ножи…

Кутайсов ощерился.

– Я много где был и много чему учился. Павел Петрович, знаете ли, всю жизнь прожил с убеждением, что однажды мать попытается его убить. Разумеется, он был готов заплатить за самое экстравагантное европейское образование. Несколько лет путешествуя по миру с полными карманами, можно приобрести очень много полезных навыков.

Александр однажды сказал, что Кутайсов еще всех их удивит. Но чтобы так… Какое тут удивление – это уже самое настоящее безумие. Алексей попытался представить этого надутого индюка постигающим искусство уличных драк где-нибудь в Париже, и, согнувшись в седле, расхохотался.

Ранние прохожие с удивлением оборачивались на парочку странных всадников.

– Что с вами, бедный вы человек? – голос Кутайсова сочился приторным участием. – Тронулись рассудком от того, что его величество вас выдворил?

Эти слова отрезвили лучше, чем боль, но, когда Алексей выпрямился и уставился на Кутайсова, грудь еще содрогалась от истерического веселья.

– Вы же понимаете, что, оказывая услуги кому ни попадя, вы можете здорово навредить его величеству?

– Нет, ну как же вам нравится считать себя умнее всех, – восхитился Кутайсов. – Я не идиот и знаю, как использовать свое положение. Павел Петрович дал мне все, что у меня есть, и, разумеется, я слежу за тем, чтобы с ним не случилось ничего плохого. Но кому же, скажите на милость, худо от того, что кто-то замолвит словечко, например, за Зубовых? Его величеству это ничего не стоит, все останутся счастливы, а у меня, может быть, будет князь в зятьях.

– Да куда уж екатерининским царедворцам тягаться с вами в мастерстве интриг, – согласился Алексей, но ему вдруг стало очень холодно. Он обернулся назад – туда, где за домами скрылся Михайловский замок. Как много об этом знает его величество? Не должен ли он…

– Никто вас туда не пропустит, – скучающий голос Кутайсова вернул Алексея в новую реальность. – Да его величество и слушать не станет. Для вас Петербург кончился. Смиритесь и уступите место под солнцем более удачливым. Хотя, конечно, можете доставить мне удовольствие посмотреть, как караульные выпроваживают вас силой.

Алексей уткнулся взглядом в луку седла. Впервые в жизни Кутайсов говорил что-то, что имело смысл.

В это раннее утро Алексей был единственным, кто отъезжал из города. А вот с другой стороны заставы выстроилась целая вереница повозок, карет и лошадей с их всадниками. Новые и новые отставники жаждали возвращения старых должностей и чинов. Сейчас они томились за стенами города, а скоро с тем же угрюмым нетерпением будут коротать дни на квартирах у родственников и приятелей. Если, конечно, такие найдутся. Желающих получить помилование было слишком много – город-то они наводнили, но явно не рассчитывали, что ждать придется так долго. Если бы только император не настаивал на том, чтобы рассматривать все прошения лично…

«Это больше не мои проблемы, – напомнил себе Алексей. – Пусть Пален разбирается».

Командование бесогонскими частями, наверное, уйдет Беннигсену или, может, Толю… Ну да и это не его дело. Он свободен. Поедет в свое имение, потом, может, к матери, и все его заботы теперь – заботы помещика и главы семейства.

С лошади Алексей перебрался в приготовленную для него карету. Та, под окрики кучера, тронулась с места и затряслась по заснеженной дороге.

Вот и все.

За окошком – придавленные белой тяжестью сосны. Голубое небо, сверкающий снег. Боли в руке Алексей почти не чувствовал, а вот щеку жгло. Опять, что ли, кровь бежит…

Все закончилось. Все закончилось, но на небо, как и прежде, взошло солнце. Петербург остался позади – такой же надменный и неприступный, как и в первый раз, когда Алексей приехал в этот город.

И – все.