Лодка медленно рассекала спокойную воду. Над Невой брезжил серый рассвет. Остатки гарнизона выстроились на стенах и салютовали вслед отплывавшим оружием. Еще долго звенели крики «да здравствует его высочество!».

– И зачем только ты им сказала, что это я? – рассеянно улыбнулся Александр. Он лежал на дне лодки, устроив голову на коленях у Елизаветы Алексеевны. – Взгляни на меня, я на части разваливаюсь. А вот из тебя вышло бы такое прекрасное и грозное знамя.

– Им все равно, что ты на части разваливаешься, – спокойно возразила та. – Им все равно даже, что ты глухой и хромой. Ты их спас. Ты всех нас спас.

Она произнесла это с таким серьезным видом, что Алексей был уверен – ослышался.

Он греб молча, давно уже не прислушиваясь к вою истерзанных мышц. Лодка ткнулась в причал. Над ними навис Зимний дворец. Конечно, Михайловский замок безопаснее, но там не было ни жилых помещений, ни лекарей. Да и Алексей чувствовал, что тьме все равно придется оставить их в покое – хотя бы на какое-то время.

А вот Александр его беспокоил. Снова взвалив его на плечи, Алексей почувствовал, какая дрожь сотрясает все его тело. Мазнувшие по щеке пальцы были холодны, как лед.

Алексей не обращал внимания ни на гудящих придворных, ни на разрушения и смерти, оставленные наводнением за окном. Только упорно преодолевал лестницы и коридоры, пока Александр не оказался, наконец, в своей постели и над ним не склонились хлопочущие лекари. Конечно, это было бесполезно – самый страшный недуг царей был вовсе не телесного толка, – но цесаревича все равно обложили одеялами, грелками и уставили все поверхности в комнате дымящимися кувшинами с травяными настоями.

Сам Алексей больше ничем помочь не мог: он на ногах-то едва стоял. Алексей не помнил даже, как добрел до своих покоев – если, конечно, покои все еще были его. Не раздеваясь, повалился в постель, уткнулся лицом в прохладную наволочку, но и та в считаные мгновения превратилась в жаровню. Алексей хотел перевернуться и не смог. Чугунная тяжесть собственной головы утянула его в расплавленный мир лихорадочных грез.

Он придерживал руками Александра, скорчившись на полу подземной темницы. Жесткое, будто вырезанное из железа лицо Петра Великого сурово взирало сверху.

– Я не могу умереть, только не сейчас. Я был рожден, чтобы победить тьму. Я был рожден, чтобы защитить… – нет, это говорил не Петр – это шевелились губы Александра.

И снова они были в спальне покойной императрицы, окруженные задушенными хрипами и разметанными покрывалами. Хрипы висли в воздухе все чаще, и чаще, и чаще, пока чернилами не потекли по оконной раме и стенам, не затопили пол, не заплескались у самой перины. И Александр будто сам жался горлом к его руке – без страха, без боли:

– Я знал, что ты придешь. Ведь ты никогда меня не оставишь?

Онемевшие губы обвели:

– Да, ваше величество.

И другой голос, щекоча небо, прошептал:

– Конечно, нет. Ты звал, и вот я здесь.

Черная вода обступила их со всех сторон. Темно, так темно… Только блеклый огонек и трепещет в руках – легкое, нежное прикосновение, будто материнские ладони, будто…

– Мамочка, – прошептала девочка, вглядываясь испуганными голубыми глазами в подсвеченные закатом кусты. – Они снова… Они снова пришли. И так много…

Ее худое плечико накрыла теплая ладонь.

– Кто? Демоны? Их нечего бояться, милая. Они ничего тебе не сделают. Ты подрастешь, и они исчезнут, как исчезнет это, – женщина мягко указала на нежный серебристый свет, сияющий в бледных руках девочки.

– Исчезнет? – прошептала та. – Я не хочу, чтобы он исчезал. Он… он такой красивый.

– Конечно. Он ведь дарован небесами. Но все мы должны приносить жертвы. Когда ты выйдешь замуж и придет время исполнять свой долг, ты должна будешь дать ему угаснуть.

– Я не хочу выходить замуж, – пробормотала девочка. – Я хочу остаться с вами, мама.

– Ну довольно этих глупостей. – Женщина наклонилась и крепко обняла ее. – Да и когда еще это будет? Моя милая Луиза, ведь ты совсем еще дитя.

Но огромные голубые глаза продолжали следить за мелькающими чернильными комьями в кустах.

Снова стемнело, и сгустков тьмы в кустах стало лишь больше, но повзрослевшая девушка осталась на месте. Только голубые глаза смотрели уже не испуганно, а тяжело и печально.

– Вот вы где, ваше высочество, – прозвучал негромкий голос, и девушка, вздрогнув, обернулась. – Поздновато уже для прогулок по саду. Вас потеряют.

– Да, вы правы. – Но она не сдвинулась с места. – Скажите, он ушел?

– Кто? Князь Платон? – Молодой человек ступил в озерцо оранжевого света, и фонарь высветил его спокойное красивое лицо и черные глаза. – Да, он уже поднялся к ее величеству.

Ее передернуло. Привлеченный отвращением, с куста сорвался бес размером с кулак. Она отшатнулась, но лезвие шпаги, прочертив серебряный полукруг, уже обратило тварь в клочок черного дыма. И все равно ее била дрожь – сперва мелкая, затем все крупнее и крупнее.

– Чего вы испугались? – прозвучал мягкий голос у нее над ухом. – Ведь для вас эти твари не опасны.

– Это не… Я не… – Она сглотнула. – Я не боюсь. Просто это так мерзко, когда они касаются тебя и сгорают прямо на твоей коже. Это хуже, чем взгляды князя Платона, хуже, чем… – Она резко выпустила воздух. – Извините меня. Не знаю, что со мной сегодня такое.

– Вам не за что передо мной извиняться, – возразил он так же мягко. – Вы можете говорить мне, что пожелаете. Ведь мы с вами друзья, не так ли?

Она снова переменилась в лице – будто из-под лопнувшей ледяной корки взбурлили слишком долго спавшие воды.

– Друзья? Я полагала, вы присматриваете за мной, потому что вас просил мой муж, который не может найти для меня время сам.

Это были жестокие слова, но вместо обиды или злости на бесстрастное лицо легла тень глубокой задумчивости.

– Я в самом деле присматриваю за вами, потому что меня попросили, – произнес он, наконец. – Однако я надеялся быть вам другом по-настоящему.

– Извините меня, – прошептала она снова. – Разумеется, вы мне друг. Я не должна была так говорить.

Он потянулся убрать шпагу в ножны, но она перехватила его руку.

– Князь, скажите. Вы умеете хранить секреты?

– Моя жизнь при русском дворе зависит от того, не скажу ли я что-то лишнее.

Он позволил ей забрать шпагу, и, убедившись, что из окон дворца их не видно, а больше на садовых дорожках никого нет, она закусила губу. Клинок окутало мягкое свечение. Серебристые отблески заплясали в их глазах, черных и голубых, и тревожная духота вечера вдруг зазвучала другой, сладкой сказочной нотой.

– Великий князь Константин однажды предложил показать мне, как это делается, – пробормотала она, не отрывая взгляда от сияющего острия. – Уж не знаю зачем. Наверное, думал, что я струшу, и хотел посмеяться.

– У вас получается почти так же хорошо, как у Александра.

– Да. Только мне это, конечно, ни к чему. – Она вздохнула, и огонь погас, унеся с собой застывший миг маленького волшебства. – Никто еще не требовал, чтобы я дала ему потухнуть. Ее величество считает это пустым суеверием да до сих пор поминает покойной императрице, как та давила на нее, пока она не отреклась от своего пламени. Но когда она поймет, что мы с Александром… Что у нас не получается… – она покраснела и с трудом выговорила: – Что у нас нет детей, придет и мой черед. Да и фехтовать я не умею, девочек такому не учат.

– А вы что же, хотели бы?

– Да, – она вскинула голову так резко, что прядь пепельных волос вырвалась из-под заколки и упала на щеку витой спиралью. – Да, хотела бы.

– Что ж. – Секунду назад казалось, эти черные глаза не могут отражать ничего, кроме беспробудной ночи. Но искры небесного огня давно погасли, а на их дне все еще горело что-то, яркое и горячее. И как не вязалась с этим взглядом сдержанная, слабо очерченная, словно едва набухший бутон, улыбка. – Если вы умеете хранить секреты так же хорошо, как я, я мог бы дать вам несколько уроков.

И снова очертания расплылись и почернели, и снова стало жарко и нечем дышать, а горло забил раскаленный песок. Кто-то поднес к его пересохшим губам стакан. Алексей жадно подался вперед, стукаясь зубами о стеклянные грани. Никогда в жизни он не пробовал ничего вкуснее этой прохладной чистой воды. Стакан исчез, по лбу прошлась влажная тряпица. Алексей с трудом разлепил правое веко, посмотрел на человека у своей кровати и понял, что все еще во власти лихорадочного бреда, так что позволил сознанию утечь снова.

Но когда он открыл глаза в следующий раз, зашедшись в приступе сухого кашля, ничего не переменилось, только небо за окном из черного стало серым. У его постели сидел Андрей – дремал, свесив голову на грудь, но, заслышав кашель, встрепенулся. Беспокойно подался вперед.

– Ты что тут… – Алексей снова задохнулся и на этот раз кашлял так долго, что перед глазами поплыли красные и синие круги.

Андрей снова приставил к его губам стакан, и несколько минут Алексей только пил и шмыгал носом. Наконец, собрался с силами и выдавил:

– Тебе нельзя тут быть. Если его величество узнает…

– Плевать, – буркнул Андрей. – Я тебя таким не оставлю.

Алексей попытался возразить, но комната уже снова плыла. Из теней по углам потянули когти черные монстры, ноздри забил запах речной воды. Алексей еще цеплялся за ускользающую реальность, хотел то ли наорать на Андрея и велеть ему убираться к черту, то ли прижать к себе, как в детстве, когда успокаивал брата после какого-нибудь кошмара. Но не устоял перед новой волной черной воды, кишащей раздутыми белыми телами.

Когда Алексей открыл глаза в следующий раз, голова уже не казалась раскаленным, готовым лопнуть шаром, но его все еще лихорадило. Андрей все так же сидел на стуле у изголовья. Алексей уже не думал его прогонять и жадно потянулся к протянутому стакану. Хрипло пробормотал:

– Где его величество?

– Да, я в полном порядке, спасибо, что спросил, – но в голосе Андрея не слышалось прежнего ржавого укора. Взгляд у него был необычно легкий. – Император приехал сегодня с утра. Эй, да ты куда?

Чудовищным усилием воли Алексей сел.

– Мне нужно к нему.

– Спятил? Да ты в себя три дня не приходил! Жар еще даже не спал.

– Мне нужно к нему, – упрямо повторил Алексей. Глянул вниз. Не помнил, чтобы переодевался в ночную рубашку – видно, тоже Андрей постарался. – Помоги одеться.

Андрей беспомощно клацнул зубами.

– Нет, ну это просто невозможно! Была б тут матушка…

Но поднялся, захлопотал, отыскивая чистые рубашку с панталонами. Алексей, наблюдая за ним, не удержался от улыбки. Андрей недоуменно глянул через плечо, но ничего не сказал.

– Ну так как ты? – спросил Алексей, пока Андрей помогал ему застегнуть мундир. – Что живой, вижу. А той ночью?

– Да ничего, пережили. Когда стало ясно, что вода поднимается слишком высоко, всем велели забираться на крыши. Ну мы и забрались. Оживших мертвецов видели, но на людей они особо не бросались, плыли куда-то по своим делам. – Андрея перекосило, но он со скрипом превратил эту гримасу в кривую ухмылку. – Город теперь, конечно, весь в телах да всяком хламе, но, может, уже убрали все.

Алексей бросил быстрый взгляд в зеркало и кивнул. Все всегда возвращается на круги своя.

Никогда еще путь до приемной императора не казался таким долгим, но Алексей упрямо переставлял ватные ноги. На пороге привалился к дверному косяку, переводя дух и с тоской поглядывая на ближайшее кресло. Из-за приоткрытой двери кабинета неслись голоса.

– Уж от вас я этого не ждал! Сами видите, сколько кип у меня этих прошений. Ими я не удивлен, но вы?

– Извините, ваше величество. Вы сами знаете, что я не трус и предан вам всем сердцем. А все-таки есть предел тому, что человек может перенести и не сойти с ума. Увы, моя черта проходит на оживших покойниках.

– Ну и катитесь к черту! Предан он всем сердцем… Нет, вы это слышали?

Ростопчин вышел в приемную так стремительно, что это слегка напоминало бегство. С холодным любопытством глянул на посторонившегося Алексея, ответил кивком на кивок и скрылся в коридоре.

Стиснув зубы, Алексей принялся преодолевать расстояние, отделявшее его от двери кабинета. За ней продолжалась буря.

– Все бегут, как крысы с корабля! А мне что прикажете делать? Не можем же мы с вами работать вдвоем за всех.

– Увы, ваше величество. Может быть, самое время…

Алексей протолкнул себя через последнюю пару шагов и замер на пороге. Пален замолчал на полуслове. Император быстро повернул голову.

Алексей обнаружил, что уже не боится ни его гнева, ни нависшей над головой опалы. Главное, что его величество жив и уже на ногах. И работает, работает, работает…

– Вы что тут делаете? – резко осведомился император.

– Я думал, ваше величество захочет меня видеть.

– Я захочу вас видеть, когда вы перестанете походить на очередного ожившего мертвеца. Сейчас еще кто-нибудь на вас посмотрит и начнет мне пихать свое прошение об отставке. – Император треснул кулаком по столу. – Нет, это невыносимо! Что вы говорили, Петр Алексеевич? Самое время для чего?

Пален смерил Алексея долгим задумчивым взглядом.

– Может быть, самое время разрешить всем, кто был отставлен от службы в последние три года, подать прошение о помиловании. И если проступок был не слишком серьезным, это помилование даровать. Иначе Петербург в самом деле превратится в выжженную пустыню – на заставах такие очереди на выезд, что люди прямо там и ночуют.

– Ну и дураки, – фыркнул император. Прищурился на Алексея: – Вы еще здесь? Если у вас нет чего-то срочного, что вы хотите мне рассказать и чего еще не рассказала ее высочество, то подите прочь. Пока не выздоровеете, я вам запрещаю вставать с постели. Поняли?

Онемевшими губами Алексей вывел:

– Да, ваше величество.

Он провалялся в постели до конца ноября, прежде чем почувствовал себя достаточно окрепшим. К тому моменту слух о всеобщем помиловании разлетелся по всей стране, и заставы оказались забиты уже не на выезд, а на въезд. Алексей понятия не имел, распространяется ли эта внезапная милость на него, и спросить было не у кого – двор перебрался в Михайловский замок. Сколько-нибудь значимых лиц в Зимнем осталось только двое: он и почти не приходивший в себя Александр.

– Я все равно уеду, – сказал Андрей, когда Алексей впервые сел завтракать за стол. – Хватит с меня этой службы. Да и тебе бед меньше.

Алексей не стал его отговаривать. После случившегося он как никогда хотел, чтобы братья держались от Петербурга как можно дальше.

С отъездом Андрей тянуть не стал – в тот же день и велел закладывать карету. Расставание оставило горько-сладкий привкус, но Алексей был рад, что разъехались они на такой ноте. Проводив брата, он поспешил к Александру.

Адъютант у дверей предупредил, что цесаревич спит – изящная замена для «без сознания». Алексей все равно велел его пропустить. Адъютант не посмел противиться.

В спальне было тихо. Пасмурный свет едва сочился из-под опущенных занавесей. Заслышав шаги, Александр открыл глаза и приподнялся на локте. Он страшно исхудал, и лиловые тени под глазами придавали ему вид совсем болезненный. Однако при виде Алексея лицо Александра просветлело.

– Ну наконец-то ты зашел. Как себя чувствуешь?

– Да это вас надо спрашивать. – Алексей отодвинул занавеску и прислонился к подоконнику. – Что с вами?

– Не знаю. – Александр откинулся на подушки. – Мне не очень хорошо. Мне теперь все время не очень хорошо. Это, наверное, пройдет, но… – Он покачал головой, точно отгоняя какие-то мрачные мысли. Снова поднял взгляд. – Расскажи мне, откуда ты знал про тот ход.

Алексей нахмурился.

– Вы уверены, что хотите говорить об этом сейчас?

– Да. Мне нужно знать.

Вдруг это как-то поможет…

Открыть Александру то, что он так долго не мог рассказать императору, оказалось неожиданно легко. Не дававшая покоя тайна нетерпеливо билась о ребра и полилась наружу с такой готовностью, что Алексей сам себя испугался. На середине рассказа он уже пожалел, что начал: лицо Александра стремительно теряло последние краски. Но стоило Алексею хоть немного замешкаться, тут же слышалось требовательное «продолжай».

Однако по-настоящему Алексей поразился, когда, дослушав его, Александр зажмурился и тихо выдохнул:

– Слава богу. Это все-таки был не я.

– Не вы? О чем вы?

Но Александр молчал, растирая лицо худыми белыми пальцами. Наконец пробормотал:

– Мне… мне снова дурно. Ты зайдешь позже?

– Конечно. – Алексей поморщился от протяжного боя часов. Пробило три. – Мне позвать лекаря?

– Нет, – Александр закрыл глаза. – Я просто… очень устал.

Но на его губах застыла странная бледная улыбка. Ничего не понимая, Алексей вышел.

Никогда еще во дворце не было так пустынно. Голоса и шаги теперь слышались задолго до того, как он с кем-то сталкивался, но Алексей так давно не покидал своих комнат, что уже почти забыл, кому какие принадлежат.

– Вы должны подумать как следует. А еще лучше – обсудить это со мной. В более… расслабленной обстановке.

Это, кажется, Пален…

– Да нечего обсуждать, – а это… кто-то знакомый, но… – Нет в этом больше смысла, нет. Бросайте свои глупости и не смотрите на меня с таким разочарованием, будто вы мой отец. На меня такие штучки не действуют.

– Ваш друг…

– Ну хватит, хватит! Что вы в меня вцепились? Я знаю, что вас ждет собеседник поинтереснее. Вы…

Алексей завернул за угол и едва не столкнулся с говорящими. Да, Пален, как всегда вездесущий. А вот Рибаса Алексей не видел с того самого вечера у Жеребцовой. Неужели император и его простил? Речь ведь, кажется, шла только о несерьезных проступках, а хищение казенных средств в таком размере «несерьезным» никак не назовешь…

– Граф Аракчеев! – смуглое лицо Рибаса оживилось. – А я слышал, будто бы вас выслали.

– Да я тоже про вас чего только не слышал, – буркнул Алексей.

Пален, добродушно улыбаясь, не дал ссоре разгореться:

– Направляетесь к его величеству, граф? Думаю, он захочет вас увидеть.

– А, он и меня хотел видеть, – спохватился Рибас. – Прощайте, господа. Негоже заставлять его величество ждать.

Алексей едва не фыркнул, глядя ему вслед. Двигался Рибас быстро и грациозно, но вряд ли вперед с такой скоростью его гнало чувство долга – скорее уж жажда новой наживы.

Пален вздохнул.

– Вы, молодые, всегда с такими горячими головами… И всегда боитесь опоздать. Ну да время всех рассудит.

– Да что тут рассуждать? – прорычал Алексей. – Он подлец и казнокрад. Неужели его в самом деле помиловали?

Пален развел руками.

– Мы в отчаянном положении. Не будьте к нему так строги, граф. Все совершают ошибки: и я, и вы. И все могут исправиться, если дать им шанс.

– А могут и не исправиться, – буркнул Алексей, но без обычного запала. Как ни старался, рассердиться на Палена сегодня не выходило. Когда все козыри были у того на руках, когда все противники были повержены и стояли на эшафоте, этот человек, уже всевластный и всесильный, предложил простить им старые прегрешения, потому что так будет лучше для государства – и для его величества.

Может быть, все это время Алексей думал о нем неправильно.

– Ну, в одном мой юный приятель прав. Негоже заставлять его величество ждать. Идите же.

У Алексея не нашлось ни одного резкого ответа.

Наконец-то законченный, Михайловский замок возвышался впереди суровой громадой. Несмотря на кирпично-розовый цвет, новая резиденция императора одним своим видом давила необъяснимой мрачной тяжестью. Мосты через рвы были перекинуты, и каждая пядь земли ломилась от лошадей, которых держали в поводу всадники, но немало было и тех, кто явился сюда пешим. У входа в замок стояли в карауле гвардейцы в мундирах Преображенского полка, преграждая путь особо ретивым посетителям и лишь изредка запуская по паре человек внутрь. Не нужно было гадать, кто все эти люди, – ясное дело, явившиеся за помилованием.

Алексей кое-как протолкался через шумную сумятицу. Завидев его, гвардейцы – может, не зная о его отставке, а может, по старой памяти, – поспешно расступились. Радуясь, что обошлось без лишних вопросов, Алексей сжал зубы и, стараясь не подавать вида, каких трудов это ему стоит, протащил себя внутрь. Тьмы в нем плескалось совсем немного, и все равно – продирание сквозь невидимый барьер было похоже на попытку вывернуть себя наизнанку.

Впервые Алексей видел вестибюль замка освещенным, а не теряющимися сводами во тьме. Однако гнетущее впечатление, наводимое на него строгими стенами, никуда не делось. Замок словно наблюдал за каждым его шагом, разглядывал, оценивал, искал, к чему бы придраться. Воздух был сырой и сильно пах краской – нескольких вдохов хватило, чтобы у Алексея заболела голова. Здесь – разительный контраст с суматохой снаружи! – стояла загустелая тишина, словно даже те, кому позволено было войти, боялись шумом вызвать гнев суровой твердыни. Алексей зашагал по лестнице, стараясь не запнуться о слишком высокие ступени. Его шаги эхом разносились под мрачными сводами.

Алексей понятия не имел, куда идти – лишенный своей тьмы, он не мог увидеть огонь императора сквозь стены, – но решил, что сумеет найти дорогу по наитию. Это оказалось ошибкой. Не прошло и пяти минут, как он безнадежно заплутал в паутине лестниц, коридоров и переходов. А на пути, как назло, не попадалось ни души. И это Зимний казался ему запутанным…

В третий раз оказавшись в одном и том же зале, Алексей совсем уже было отчаялся. Он остановился перевести дух и дать отдых ноющим ногам, за время болезни отвыкшим от нагрузки, – и наконец-то что-то услышал.

Легкий топот ног по начищенному паркету и веселый смех показались в этом царстве сурового молчания чем-то совершенно неуместным. Однако это не волновало ни вылетевшую из-за угла великую княжну Марию, ни едва поспевавшую за ней младшую сестру. Обе девочки чуть не налетели на Алексея – и, узнав, кто перед ними, в унисон охнули.

– Алексей Андреевич! – Мария одарила его светлой, самую малость смущенной улыбкой. – Извините, я вас не задела?

Екатерина улыбаться не спешила, только быстро оглядела Алексея с головы до ног и кивнула. Ему давно уже казалось, что великая княжна его недолюбливает, хотя за что, разумеется, не знал.

Выходит, императорская семья уже вернулась из Гатчины… Алексей открыл рот, чтобы заверить Марию, что все в порядке, но тут до него снова донесся топот. На этот раз из-за угла вынырнул Константин. Великий князь весь раскраснелся от быстрого бега, но, завидев Алексея, на мгновение застыл, как истукан. Затем выпрямился, с крайне серьезным видом одернул мундир и, бросив грозный взгляд на сестер, пробурчал:

– Вы что тут делаете, граф? Кабинет его величества в другом крыле.

Алексей вскинул брови. Что он тут делает? По крайней мере, не гоняет своих сестер по замку, будто мальчишка.

– Заблудился, ваше высочество.

Константин фыркнул.

– Ну еще бы. Ладно, идите со мной, я вас провожу, а то до конца дня не доищетесь, – и уже через плечо бросил великим княжнам: – А вы идите к себе! Если вас старуха Ливен в таком виде найдет…

Великие княжны, переглянувшись, прыснули. Константин молча погрозил им кулаком и быстро зашагал вперед, но Алексей успел заметить, что он тоже едва сдерживает улыбку. Поклонившись великим княжнам, Алексей поспешил за Константином.

– Это хорошо, что вы пришли, – буркнул тот, наконец. – Столько швали в этот замок набилось, смотреть тошно. А про вас мне Александр сказал, что… – он осекся, не договорив. Мрачно уставился на шагающую им навстречу троицу. – Ну вот, о чем я говорил.

По коридору к ним шли трое братьев Зубовых. Николая Алексей видел не так давно, но тот уже не походил на затравленного подобострастного олуха, каким Алексей застал его в последний раз. Вся стать, вся грозная напыщенность вернулась к этому набыченному гиганту. Алексей не привык опасаться людей, но в эту минуту, лишенный своей тьмы, вдруг очень остро почувствовал, что Николай Зубов может сломать ему шею одной рукой.

Чуть отстающий от брата Валериан был полной его противоположностью. Даже припадая на свою деревянную ногу, заменявшую ту, что он потерял, давя польское восстание, младший Зубов сохранял поразительную для калеки грацию. Время, проведенное в опале, казалось, не наложило никакого отпечатка на его веселое, смазливое лицо. Ледяной взгляд Алексея он встретил насмешливой улыбкой.

И, конечно, впереди всех шагал Платон Зубов. От одного взгляда на бывшего фаворита императрицы Алексея передернуло. В надменном князе для него воплощался весь екатерининский век, и снова видеть этого расфуфыренного, задравшего нос павлина в строгих стенах Михайловского замка было не то что неправильно – нелепо. Будто дурной сон или очередное бредовое видение.

– Ваше высочество! – всплеснул руками Платон Зубов, растягивая губы в приторнейшей улыбке. – И граф Аракчеев. Какая замечательная встреча.

Алексей стиснул зубы. Судя по кислой мине Константина, тот был рад этой «замечательной встрече» не больше его. Скривившись, Константин процедил:

– Тоже явились за помилованием?

Зубов блеснул зубами.

– Уже получили. Великодушие его величества не знает границ, не правда ли?

«На его беду».

– Великодушие его величества может в любой момент обернуться прежней немилостью, – отрезал Константин то ли с угрозой, то ли с надеждой.

– О, нам об этом прекрасно известно, – заверил его Валериан, с улыбкой наклонившись вперед. – Но я уверен, что мы его величество не разочаруем. В конце концов, что есть высшее благо, если не служба истинному государю?

Константин фыркнул и молча протиснулся мимо молчаливого Николая. Алексей, скрестившись на мгновение взглядами с Платоном Зубовым, поспешил следом. Ему в спину долетело насмешливое:

– Удачи и вам, граф! Уверен, императорского великодушия хватит на всех.

Титаническим усилием воли Алексей запретил себе оборачиваться.

– Вот же дрянь! – рыкнул Константин, стоило им завернуть за угол. – О чем только его величество думает?

Алексей не ответил: он все еще был не в том положении, чтобы смотреть свысока даже на Зубовых.

В коридоре, куда его привел Константин, дела обстояли немногим лучше, чем снаружи. Просители набились, как сардины в бочку, и галдели так немилосердно, что в висках заныло с новой силой. Алексей прикинул длину очереди и сколько им всем еще придется тут стоять. Ему стало дурно.

Константина, однако, никакая очередь не смущала. Он стиснул запястье Алексея и с невозмутимым, почти даже позабавленным видом принялся проталкиваться к двери. К и без того невыносимому шуму прибавились возмущенные возгласы, однако заступить дорогу великому князю никто не осмеливался. Толпа промелькнула пестрым хороводом недовольных лиц, многие из которых были Алексею знакомы. Затем из-за жавшихся друг к другу тел выступила, наконец, дверь, охраняемая усталым Котлубицким. Константин, не обращая на адъютанта внимания, потянулся к ручке, но дверь отворилась сама, и в коридор вывалился очередной проситель, сжимавший в руках какую-то бумагу. Не дожидаясь, пока о нем доложат, Константин перегнулся через порог:

– Ваше величество, я вам тут привел!

И быстро отступил назад, подтолкнув вперед Алексея. Тот успел заметить промелькнувшую на губах великого князя кривую ухмылку, и дверь снова захлопнулась.

Алексей замер, чувствуя, как все быстрее и тревожнее заходится сердце. Император сидел за столом, в окружении бумаг, громоздящихся друг на друга толстыми кипами. Он выглядел усталым и раздраженным. Алексею невольно захотелось попятиться. Кроме них в кабинете не было никого.

Несколько долгих секунд, показавшихся Алексею вечностью, император молча смотрел на него, и стальные серые глаза не выдавали ни намека на чувства. Затем коротко спросил:

– Снова в строю?

Алексей тяжело сглотнул, не доверяя своему голосу, и выдавил:

– Так точно, ваше величество.

– Хорошо.

Алексей не знал, чего ждал. Может быть, какого-то объяснения. Может – новых предупреждений про последние шансы. Но император только спросил:

– Ну?

Алексей сглотнул еще раз.

– Прошу прощения?

Император возвел глаза к потолку.

– Ваше прошение. Где оно?

Со звенящей пустотой в голове Алексей переспросил:

– Прошение?

Император хлопнул ладонью по столу.

– Ради всего святого! Вы что, еще и головой приложились, когда вытаскивали цесаревича из крепости? Прошение о помиловании! Вашу отставку никто не отменял. До тех пор, пока нет бумаги с моей подписью, вы и мундир этот носить права не имеете. – Видя, что Алексей не спешит отвечать, он раздраженно выдохнул: – Что вы ко мне, с пустыми руками явились?

– Боюсь, что так, ваше величество, – выдавил Алексей кое-как. Сердце забилось еще быстрее – он точно замер над пропастью, не зная, полетит в следующую секунду вниз или, наоборот, окажется оттянут от опасного края. – Я… не подумал.

Император недовольно цокнул языком.

– Уж от вас, Алексей Андреевич, я ожидал большего почтения к соблюдению формы, – он покачал головой, потом кивнул на столик поменьше, примостившийся в углу. Должно быть, в обычное время там работал императорский секретарь. – Садитесь туда, берите перо и начинайте писать. Образец найдете там же.

Алексей подчинился, хотя ноги казались ватными, а пальцы, когда он взялся за перо, неловко дрожали, превращая его и без того кривоватый почерк в малоразборчивые каракули. Он не видел, что делал император у него за спиной, но, судя по неутомимому скрипу пера, то же, что и всегда, – работал.

Наконец, прошение было готово. Алексей поморщился от того, как неаккуратно были начертаны слова, но делать нечего – не переписывать же. Он рывком встал и, подойдя к столу, протянул прошение императору:

– Готово, ваше величество.

Тот принял бумагу, пробежался по ней глазами, коротко кивнул и поставил размашистую подпись.

– Вот теперь другое дело.

И снова – тишина.

Алексею отчаянно хотелось что-то сказать, но он не знал что. Попросить прощения? Поклясться, что никогда больше не повторит своего проступка? Пробормотать, как рад, что и в этот раз обошлось и его величество снова смог обмануть смерть? Тысяча несказанных слов плясали на кончике языка, клокотали в горле, бились о ребра. И ни одно из них не казалось подходящим и стоящим того, чтобы быть услышанным.

– Вы свободны, – оборвал его терзания император. – Идите и скажите Котлубицкому, чтобы разогнал всех этих бездельников. Хватит с меня прошений на сегодня.

Алексей поклонился. Облегчение в нем схлестнулось с разочарованием. Он должен, должен был что-то сказать. Но…

– Да идите же! – снова приказал император, когда Алексей так и не сдвинулся с места. – Жду вас завтра с утра с рапортом. В половине седьмого, и ни минутой позже. Поняли?

– Да, ваше величество, – выдавил Алексей.

И, до боли сжав зубы, вышел в коридор.