– Это, по-твоему, укрепления? Это, по-твоему, укрепления?!

Зычный голос Петра разносился до самых выцветших небес. Москва внимательно слушала разбушевавшегося царя. Церковные купола хранили заинтересованное молчание, ветхие домишки жались друг к другу, точно приготовившись сплетничать о новой вспышке царского гнева. Даже богатые подворья и широкие проспекты с торговыми лавками и рядами притихли, увлеченные зрелищем.

– Швед в любой момент может пойти на Москву! – продолжал неистовствовать Петр. – А ты с тем же успехом мог бы вынести ему ключи от города на бархатной подушке! Может, это и собираешься сделать? Броситься в ноги к шведскому королю и напроситься к нему в подданные?

Царевич стоял бледный и тихий. Тревожный мальчик с огромными глазами превратился в худого высокого юношу с узким рысьим лицом и спускавшейся на спину гривой темных кудрей. Рядом с могучим отцом он казался тростинкой, да и трепетал так, будто все еще был ребенком, хоть и пытался это скрыть.

– Я сделал все, что в моих силах, ваше величество, – выдохнул он тихо, едва найдя просвет в сыплющихся упреках.

– Мало же тебе по силам, если это – лучшее, на что ты способен! – Вздувшиеся на шее Петра жилы напоминали толстые корабельные канаты. – Я дал тебе одно-единственное поручение! А ты чем занимался, вместо того чтобы выполнить его как следует? Пил да кутил?

На впалых щеках царевича вспыхнул румянец.

– Я занимался именно тем, что вы мне указали. Если вашему величеству не по нраву результат, я сожалею, но…

– Да уж вижу я, как ты расстарался! – Когда Петр был в таком настроении, все ответные слова превращались в поленья, подкармливающие костер его гнева.

Он это знал очень хорошо, а вот царевич, похоже, так и не уяснил.

– В Суздальский монастырь тоже я тебе велел ездить?

Краска немедленно выцвела с лица царевича обратно в нездоровый землистый оттенок. Темные глаза заметались, точно ища путь к спасению, но не находили его ни в безмолствующей старой столице, ни в багровом от ярости отце, ни в его немногословном спутнике.

– Чего это мы замолчали? – казалось, зубастый оскал Петра сам выгрызал себе путь сквозь губы. – Думаешь, от меня хоть что-то скрыть можно? Мне все известно про твои делишки! И что ты творишь у меня за спиной, и куда бегаешь, и о чем шепчешься со своими проклятыми церковниками! Тебе только волю дай, и ты порушишь все, что я с таким трудом построил!

– Да о чем вы говорите?!

Он не мог понять, искренен царевич или нет. Долгие годы отцовской немилости и происки врагов, жаждущих укрепиться путем доносов царю на нелюбимого наследника, лишили царевича мальчишеской непосредственности и научили следить за словами, взглядами, жестами. Сам он так привык лицедействовать и лавировать в круговороте дворцовых интриг, что раскусить царевича для него не должно было составить никакого труда, да что поделаешь – глядя на сына Петра, он каждый раз видел юркого, похожего на вороненка мальчишку, за которым ему случалось приглядывать, когда Петр еще помнил, что цари тоже смертны и на тот свет однажды отправится и он сам.

– О чем я говорю?! Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! Ну и как же поживает Евдокия? Все такая же дуреха, готовая на каждом шагу вставлять мне палки в колеса даже из святой обители?

Царевич ничего не сказал, но глаза у него заблестели так, что сразу стало ясно: дурные слова о матери ранят его в десять раз глубже, чем любые нападки отца на него самого.

Чтобы отвлечься от ссоры отца и сына, он принялся оправлять полы кафтана. Глупо это все, конечно. Что плохого в том, что мальчик хочет видеться с матерью? Уж сколько бы он сам отдал за то, чтобы еще раз увидеть женщину, вместе с которой сгорело его детство…

– А, молчишь? Это хорошо – болтать ты стал слишком много. Лучше послушай хорошенько да заруби себе на носу! Не думай, что тебе все с рук сойдет только потому, что ты мой единственный сын. Надо будет – и тебя к ногтю прижму. А продолжишь упрямиться, так найду способ кому другому престол передать. Да хоть Меншикову или вон Андрею Ивановичу – все одно лучше тебя правители выйдут. И чтоб о Суздальском монастыре думать забыл! Понял меня? Понял?!

Секунду казалось, царевич все слова растерял, но тот все же выдавил:

– Да, ваше величество.

Петр молча развернулся и понесся прочь, стуча сапогами по мостовой. На миг в глазах царевича отразилась вся гамма обуревавших его чувств: обида, отчаяние, гнев, страх и, темнее всего, чудовищная тяжелая тоска. Но то был только миг – секунда, и взбаламученные воды застыли в прежней усталой неподвижности.

Оставив царевича мрачной тенью стоять у стены, он бросился догонять Петра.

– Нет, ты его слышал? – процедил Петр, не сбавляя шага. – Уж лучше бы был просто пьяницей да бездельником. Так нет же – возомнил, что умнее меня! И уж куда эта кривая дорожка его теперь заведет…

– Прежде царевич из кожи вон лез, чтобы вам угодить, – возразил он равнодушно. – Да и сейчас, кажется, готов, если б знал как.

Петр резко обернулся к нему – ноздри раздуты, глаза пылают.

– А ты-то чего заступничать взялся? – в огромных, как монеты, зрачках досада мешалась с подозрением. – Что, жалко тебе этого гаденыша?

– Да не то чтобы, – ложь соскользнула с языка с привычной легкостью. – Я лишь хочу, чтобы внутри страны все было спокойно. Врагов-то у нас и без этого хватает.

Петр прищурился. Не верит? Может, и не верит – привык уже всех вокруг подозревать. Но пока человек полезен и сильно воду не мутит, Петр на многое готов закрыть глаза. На многое, но не на…

– Смотри у меня, – пригрозил Петр. – Ты что-то больно в политике наловчился. Как бы не решил, что ветер в другую сторону подул и пора менять курс. Я ж тебя в труху изотру, если в спину ударишь.

– Да бог с вами, ваше величество. – Улыбка легла на губы привычной сладостью. – Я не за ветром следую, а туда, где солнце светит. Вы – мое солнце. Другого нет.

Петр медленно покачал головой и вдруг расхохотался.

– Ну и вяжешь ты! Так и Меншикова с его «мин херц» перескачешь.

Он пожал плечами. Что поделаешь, тут – не лгал. Солнце есть только одно, палящее, обжигающее, сияющее так ярко, что на глаза выступают слезы. Бледное сияние царевича подле этого огненного гиганта напоминало даже не луну, а слабое, трепещущее на ветру пламя свечи. Теперь он гадал, стекаются ли демоны со всей страны к новой столице потому, что та возведена на кладбищенской трясине, где нашли последний покой тысячи рабочих, или от того, что их привлекал этот сумасшедший яростный костер, по странной причуде судьбы заключенный в человеческую форму.

На московских улицах демонов стало меньше. В Петербурге их громили созданные Петром бесогонские отряды. Варварская земля потихоньку обретала человеческий вид. Выждать бы с полвека – глядишь, и черные полчища поредеют сами, углядев, что жизнь здесь больше не сплошное страдание и улов уже не такой богатый. Да только Петр не хотел ждать полвека – ему подавай все и сразу. И очень может быть, он все и получит. Руки у него загребущие, да и разве может быть для такого человека что-то невозможное?

Но как же ярко он горит…

Сердце вдруг сжалось. Наверное, зря беспокоится. Наверное, просто стареет и теряет юношескую беззаботность.

И все-таки, если что-то горит так ярко, разве не потухнет оно быстрее?

* * *

Кто-то держал его сзади, разведя руки в стороны. Алексей видел свои длинные узловатые пальцы с обломанными ногтями, сбитые в кровь костяшки, худые мальчишеские предплечья, обрамленные черными обшлагами слишком тесного кадетского мундира. Рот был полон прогорклого железа, нижняя губа распухла болью и пульсировала.

– Говорю же, это невозможно, – раздался над ухом раздраженный голос Костенецкого. – Он и правда в каждой бочке затычка.

Что-то хлестнуло Алексея по щеке раз, другой. Голова мотнулась из стороны в сторону, точно у куклы.

– Да ну брось, – Фрейгольд все так же лениво растягивал гласные. – Уж конечно, он не может быть всегда и везде.

– А ты сам, что ли, не видишь? – Хватка на плечах усилилась. Алексей зашипел от прошившей лопатки боли. – Все бегает хвостиком, точно собачонка.

– Или как черт над плечом.

– Точно, как черт!

Грянул оглушительный смех. Алексей рванулся, до хруста костей и натянутых до предела сухожилий, но сильный удар под дых выбил из него весь воздух. В живот будто загнали огромный раскаленный уголь. Алексей закашлялся, захлебываясь черным дымом и беспомощной яростью.

– Ну так неужели совсем ничего нельзя сделать? – прозвучал из тесного полукруга мальчишек, отреза́вшего путь к бегству, третий раздраженный голос. – Это же просто один человек!

– Он не человек, забыл? – перебил другой, с хохотом.

– Он бес!

– Он бес!

Жесткие пальцы зарылись в волосы, задрали голову. Алексей зажмурился. Нос противно заныл в ожидании удара.

– Да что с ним сделаешь, с этим любимчиком? Видели, что было в прошлый раз? Хоть бы хны!

– Но это один раз. А ну как второй? Уж мы-то все знаем, что терпение у него не безграничное. Нужно просто нашептать…

– Да шепот тут не поможет, нужно что-то серьезное. И всамделишнее, как тогда.

– Больно он безупречный, где там всамделишнее найти?

– Ну-у. Таким безупречным никто не бывает. – Вцепившаяся в волосы рука безжалостно дернула. – Ты ведь у нас не безупречный, правда? Ты просто маленький жалкий подлиза, а сам по себе никто. Чего жмуришься? Боишься, что я тебе зенки выцарапаю?

Алексей кое-как разжал сомкнутые веки. Лицо Фрейгольда было в паре дюймов от его, только это был не кадет, а взрослый в черно-белом мундире. Кожу Фрейгольда покрывала серая пленка пепла, вместо насмешливых голубых глаз зияли глубокие черные дыры.

«Ты ничего не сможешь сделать, – прошипела тьма. – Шторм нельзя остановить. Он смоет все ваши замки на песке. И когда придет ночь, она проглотит солнце и луну и обратит в пыль звезды. Так возьми же ее, пока не поздно. Проглоти солнце сам».

Горящий уголь в животе раздулся, рассылая по телу волны болезненного сладостного жара. Жарче. Жарче. Жарче.

«Твое солнце все равно потухнет».

«Оно потухнет».

«Оно потухнет».

Мутная жижа кошмара, перемешанная с осколками прошлого, истощила Алексея больше, чем любая работа. А хлещущий вот уже несколько дней ливень да заунывный вой ветра нагоняли такую тоску, что хоть вешайся; стоило лишь выйти на улицу, чтобы немедленно промокнуть до нитки. Алексей только удивлялся, как вечно хлюпающая в сапогах вода еще не перекочевала в его ночные кошмары.

Меньше всего в такую погоду ему хотелось встречаться с Андреем и объявлять о своем решении, но деваться некуда. Чем дольше бегаешь от проблем, тем больнее они потом бьют.

Брата он нашел в казармах, в разгар карточной партии с приятелями. Завидев Алексея, Андрей встрепенулся, быстро сказал что-то другим офицерам и встал из-за стола. Они вышли в полутемный коридор.

– Опять на деньги играешь? – сухо спросил Алексей.

– Не на твои, – отрезал Андрей, но без обычного злого запала. – Ну? Что там с твоим отпуском?

«Те-то четыре сотни ты мне так и не вернул…»

Алексей вздохнул и покачал головой:

– Ничего с моим отпуском. Сейчас не получается.

Удивленным Андрей не выглядел, только разочарованным.

– Ты хоть спрашивал?

– Я вижу, что сейчас не время.

– Ну еще бы, – фыркнул Андрей. – Не волнуйся, я в тебе не сомневался.

Алексей знал, что переругиваться с братом – зря время терять. На любой разумный довод у Андрея найдется два, равно бестолковых, но которыми он будет потрясать как истиной в последней инстанции. И все равно – вспышка раздражения была слишком яркой.

– Не сомневался, так зачем спрашивал?

– Да сам не знаю. Подумал, может, со смертью отца что-то изменилось.

Алексей уставился на брата. Никогда еще ему так не хотелось его ударить. На миг он снова оказался по колено в грязи под проливным дождем на размокшей гатчинской дороге. Закусил губу так сильно, что в щель между ней и десной потекла кровь.

Что-то страшное должно было отразиться в лице, потому что Андрей замолчал и даже отступил на шаг.

– Я не… Чего ты? Я ж не говорю, что…

Алексей отвернулся – смотреть на румяное от вина и карточного азарта лицо брата не было сил.

– Ничего, – на зубах заскрипела вся его сила воли. – Кто из вас двоих поедет?

– Да послушай, – голос Андрея звенел досадой. – Я не пытался сказать, что ты…

– Мне плевать, что ты пытался сказать, – отрезал Алексей. – На вопрос ответь.

Повисло тягостное молчание. По крыше барабанил ливень.

– Петя пусть едет. Он вечно по дому скучает.

Андрей не добавил «в отличие от тебя», но в голове Алексей прекрасно досказал это за него. Кивнул, не поворачивая головы, и быстро зашагал к выходу.

Тугие струи ливня, ледяными змеями скользнувшие за ворот мундира, немного привели Алексея в чувство. Наперекор стихии он поехал по набережной, подставляя горящие щеки ветру. Лошади прижимали уши к голове и жалобно всфыркивали, не понимая, что они делают на улице в такую погоду. Нева бурлила и пенилась, подбираясь к самому краю гранитных парапетов. Алексей поежился. Он застал только одно большое наводнение в Петербурге: когда ему было девятнадцать, вода подступила к самым окнам шляхетского училища. Как же долго потом очищали улицы от всякого хлама, вынесенного бурным потоком…

Алексей поехал дальше, тщетно силясь разглядеть хоть что-то сквозь завесу дождя. Силуэты домов расплывались огромными серыми валунами. Голые деревья и потухшие фонари стали неотличимы друг от друга. А когда из тумана выступила продолговатая фигура, Алексей до последнего думал, что это какая-нибудь вынесенная из дворца рухлядь. Он даже успел сделать мысленную заметку напомнить коменданту, что хлам из окрестностей дворца нужно убирать тотчас же, ливень или нет, прежде чем разобрал в фигуре человеческие очертания.

Алексей подъехал еще ближе. С изумленным вздохом соскочил с лошади.

– Ваше высочество!

Александр обернулся к нему с бледной полуулыбкой. Ветер безжалостно трепал его потемневшие золотые кудри, плащ надувался на ветру как парус. Грозящая выйти из берегов Нева плескалась у самых ног, обутых в высокие сапоги.

– Ну и погодка, да? – Александру пришлось перекрикивать стенания шторма.

– Вы с ума сошли! – выдохнул Алексей, подлетая ближе. – Что вы здесь делаете? Утопиться решили?

– Мне приснилось, что вода поднялась до середины второго этажа. Решил убедиться, что до этого еще далеко.

– Опять вы дурных кошмаров пугаетесь.

Он не мог смотреть, как близко от ступней Александра лижут камни жадные волны. Алексей быстро подхватил его под локоть, отвел на несколько шагов назад и вздрогнул – от кожи Александра веяло могильным холодом.

– Вы же так себя уморите, – Алексей не мог сдержать возмущения. – Разве можно в такую погоду на набережной прохлаждаться?

– Не уморю, – отмахнулся Александр. Глаза его посерели вслед за суровым небом. – Разве не слышал, что тот монах сказал? Мне еще надо успеть погрешить и пошариться по чужим карманам.

– Да вы больше всяких безумцев слушайте. – Не выпуская его локтя, Алексей повел лошадь в поводу и решительно зашагал к дворцу. – Я вас иногда совсем не понимаю.

Почему-то это Александра здорово развеселило.

– Только иногда?

Не тяни от него таким холодом, Алексей бы решил, что его лихорадит.

Александр позволил тянуть его за собой, но медленно, как бы с неохотой. Его взгляд то и дело обращался к оставленной за спиной Неве. Потом, точно очнувшись, он вдруг зябко передернул плечами и пожаловался:

– Ненавижу петербургскую погоду. Каждый раз, когда мне снится, что я простой мальчишка, который ловит рыбу на каком-нибудь выжженном солнцем острове, я так не хочу просыпаться…

– Ловите рыбу?

– Ну да. Удочкой. Или диких коз по скалам гоняю.

Алексей покачал головой:

– Ну и странные же сны вам снятся.

– Да нет, эти-то как раз не странные. А вот иногда мне снится, что я умер тогда, в декабре, на Дворцовой площади.

Алексей застыл. Ураганный ветер казался теплым морским бризом по сравнению с ледяной волной, поднявшейся внутри его. Он почти забыл об этом и самое главное – думал, что Александр забыл тоже. Застывшая улыбка на бледном лице полоснула совесть не хуже кинжала. Из прорехи закапало знакомое терпкое чувство вины.

Алексей открыл рот – и снова закрыл. Что он мог сказать? «Прости, что бросил тебя умирать»? «Если мне придется еще раз выбирать между тобой и твоим отцом, я снова выберу пожертвовать тобой»?

«А выберешь ли? – кисло поинтересовался червячок сомнений. – Ты ведь давно мог открыть его величеству путь к спасению, если бы рассказал ему…»

Александр рассмеялся, тонко и хрустально. Алексей вдруг понял, что не помнит, когда последний раз слышал его смех.

– Ну не делай такое лицо. Я ведь жив. Даже если бы всем было лучше, останься я там, под снегом и щебенкой.

– Да что вы такое говорите? – у Алексея едва язык не отнялся.

Новый порыв ветра чуть не сбил их с ног. Жалобно заржала продрогшая лошадь. Лицо Александра застыло, будто мраморное изваяние Аполлона в Белой галерее Гатчинского дворца.

– А разве это не так? Моя сестра была бы жива, а мне не пришлось бы больше ни одного дня жить со знанием, что однажды на мою голову неминуемо обрушится или тяжесть короны, или дамоклов меч. И мне не нужно ничего решать…

– Зачем вы это говорите? – Еще минуту назад Алексей думал, что сегодня уже ничто не растревожит его душу сильнее необдуманных слов Андрея. – Вы так не думаете, вы не можете правда так думать.

Александр откинул голову назад, и сквозь безучастный мрамор медленно проступил живой человек. Лицо приобрело виноватое выражение, в глазах мелькнуло сожаление.

– Ну и по крайней мере, – закончил он тихо, – ты не смотрел бы на меня так, будто виновен передо мной во всех мыслимых грехах, хотя на самом деле ни в чем не виноват. – Посиневшие от холода губы дрогнули. – Не смотри так. Пожалуйста, не смотри так. Я тебя расстроил, да? Извини меня.

За шумом дождя не было слышно мыслей. Алексей давно уже не чувствовал себя таким растерянным. Что сегодня с Александром? Что с ними обоими?

– Нет, конечно, вы меня не расстроили, – услышал он свой голос, будто со стороны. – Только напугали.

– Я не хотел, – пробормотал Александр. Будто виноватый мальчишка, будто они снова в Гатчине и он опять напортачил, а теперь боится, что Алексей расскажет все его отцу. – Ты прав, я слишком много думаю о своих кошмарах.

Алексей медленно кивнул. Он сам не заметил, когда снова зашагал к дворцу, – теперь Александр тащил его вперед, сквозь мокрую серую пелену. Лошадь понуро цокала следом.

– Знаешь, – пробормотал Александр, щуря влажные ресницы, когда до дверей, за которыми пряталось долгожданное сухое тепло, осталось всего ничего. – Тебя никогда нет в моих снах.

Алексей так окоченел от холода, что даже не надеялся сориентироваться в его бредовом потоке сознания.

– Вы, кажется, не хотели меня расстраивать, – пожурил он, распахивая перед Александром дверь.

Александр улыбнулся краешком рта.

– Разве же это плохо?

– Конечно. – По сравнению с ужасом снаружи во дворце было так светло и натоплено, что хоть плачь от облегчения. – Я же обещал защищать вас от ваших кошмаров. Как я буду это делать, если меня в них даже нет?

– Я вытребовал с тебя это обещание, когда был глупым ребенком, – возразил Александр, рассеянно выжимая влагу с мокрых кудрей. – Сейчас мне достаточно того, что ты сам не превратился в один из них.

Алексей не стал спрашивать, кто подобным достижением похвастаться не мог. Он все больше убеждался, что некоторые вещи лучше никогда не произносить вслух.