В душе будто что-то прокисло, и оттеснить это чувство Алексей смог, только с головой зарывшись в работу. Дождь за окном нагонял на штаб мутную сонливость, но мрачное присутствие начальства заставило офицеров выморгать из глаз дремоту и усерднее заскрипеть перьями.

Прибавив результаты инспекции арсенала кадетского корпуса ко всем остальным, Алексей приободрился. Вот уже седьмой месяц как запасы оружия увеличивались, а не сокращались. Если так пойдет дальше, можно будет урезать дорогостоящие заграничные закупки, а то и вовсе от них отказаться. Когда в штаб просунулся Аргамаков и объявил, что император хочет видеть его к себе, Алексей даже обрадовался – наконец-то сообщит хорошие новости. Подхватив стопку бумаг, он вышел, игнорируя почти осязаемое облегчение оставленных позади подчиненных. Что с бездельников возьмешь.

Но, к удивлению Алексея, Аргамаков повел его не к императорскому кабинету, а углубился в переплетение коридоров и проходных залов. Алексей окликнул его:

– А разве его величество не у себя?

Тот передернул плечами.

– Нет, он… Да вот, мы уже почти пришли.

Примут у него сегодня этот несчастный рапорт или нет? Раздраженно теребя стопку бумаг, Алексей попытался сориентироваться. Он жил во дворце уже давно, но многие части здания по-прежнему представлялись ему запутанным лабиринтом.

За следующим поворотом их ждала стайка беспокойно щебечущих фрейлин. И без того бледные от волнения, при виде Алексея они побледнели еще больше. Среди них затесалось и несколько сановников: Алексей разглядел мрачно поблескивающего глазами Ростопчина, утиравшего пот со лба Лопухина, и, разумеется, вездесущего Кутайсова, что-то возбужденно шептавшего на ухо генерал-прокурору.

Алексей молча протиснулся сквозь заросли пышных подолов и заломленных рук, потеряв отставшего Аргамакова. И лицом к лицу столкнулся с Куракиным. Всегда веселый и добродушный, сегодня тот как-то потускнел – даже сверкающие на камзоле каменья не спасали. Двери по обе стороны обрывающегося позади него тупичка были плотно заперты.

– А, граф, – попытка Куракина выдавить улыбку выглядела довольно жалко. – Павел Петрович хотел вас видеть.

«Что бы я здесь делал, будь оно иначе?»

Алексей покосился на столпотворение за своей спиной:

– И этих всех – тоже?

– Ну что вы, конечно нет. Они просто…

Удар грома, лишь самую малость приглушенный дверьми, перекрыл его хриплый голос:

– Вы с ума сошли, если думаете, что я это потерплю! Это переходит всякие границы!

Мутное подозрение, постепенно зарождающееся за задней стенкой черепа, стремительно обретало форму. И окончательно затвердело во что-то темное и страшное, когда в грозовую бурю вплелось не менее громкое:

– Вам совершенно не обязательно тыкать вашим письмом мне в лицо! Я отлично знаю, что там написано!

Алексей посмотрел на Куракина. Тот развел руками и посторонился, освобождая ему дорогу.

– «Моим» письмом?! – взвилась новая молния. – У вас хватает наглости называть это «моим» письмом?! Что-то не припоминаю за собой посланий к известной нам особе! И каких! «Прошу вас, приезжайте, только вы одна можете вернуть его на верный путь»? Видно, я никогда не перестану поражаться, как много вы двое о себе думаете!

Мария Федоровна что-то ответила, но так тихо, что даже Алексей не разобрал. Тяжело сглотнув, он постучался, но его стук потонул в новом яростном гвалте:

– А с чего бы еще вам все это писать?! Я-то еще думал, Кутайсов преувеличивал, когда талдычил, что полдвора считает, будто мной крутите то вы, то Нелидова, – да, видно, так считают не только наши доблестные вельможи, но и вы двое! И что это за замечательные пассажи про то, что я сговариваюсь на что угодно, стоит госпоже Лопухиной накукситься? Да как вы посмели такое написать?!

– А что же, вы будете утверждать, что вас с ней ничего не связывает? – впервые Алексей услышал в голосе Марии Федоровны столько яда.

Раздался яростный хлопок, будто кто-то со всей силы ударил сапогом о паркет.

– От вас я таких упреков не потерплю! Вы уже однажды извели мне все нервы, когда в своей нелепой ревности дошли до того, что бегали жаловаться на Нелидову моей матери! Теперь вы неотлучно таскаетесь всюду с Куракиным, и у вас еще хватает наглости обвинять в неверности меня?!

Занесший руку для нового стука Алексей замер. Обвинение было настолько же вопиющим, насколько невероятным.

Он обернулся. Куракин с недоверчивым видом выгнул голову к плечу. Удрученно потряс ей и с мрачной гримасой принялся теребить бриллиантовую подвеску на рукаве. Взгляды большей части собравшихся были устремлены на него, но его, как и Алексея, куда больше беспокоила буря в комнате.

– Да вы с ума сошли! – процедила Мария Федоровна. – Как вы смеете…

– Нет, как вы смеете! – перебил император. – Как вы смеете лезть в вопросы, которые вас не касаются? Я тысячу раз говорил вам держаться подальше от политики, и что я вижу? Вы жалуетесь на моих приближенных, на мой выбор союзников, на то, что я приказал и не приказал московскому губернатору, да в конце концов, на то, как я воспитываю сыновей! Ладно, вы мать, я прощаю вам два последних обвинения. Но с каких пор у вас особое мнение по англо-французскому вопросу? И после этого вы еще спрашиваете, не сошел ли с ума я? Может быть, вам следовало уехать с лордом Уитвортом – у вас нашлись бы общие темы для разговоров!

Закусив губу, Алексей постучался еще раз. Прогремели тяжелые шаги. Дверь распахнулась, чуть не зарядив ему по лбу.

Алексей едва узнал императора – так чудовищно гнев перекроил его лицо. В красном мареве морщин и вздувшихся вен ему вдруг почудились небеса Изнанки.

– Я же сказал… А! – глаза императора сузились в две серые пылающие щели. – Вы! Очень вовремя!

Как и во всех помещениях Зимнего дворца, в этой гостиной было на что посмотреть. Тут тебе и живописные пейзажи в тяжелых позолоченных рамах, и изящные статуэтки на каминной полке, и старинные напольные часы, стрелки которых были вырезаны с таким мастерством, будто задумывались стать зубцами короны, а не отмерять часы и минуты… Но взгляд Алексея прицепился к фортепьяно с откинутой крышкой – надо же, еще одно. Проще было смотреть на безмолвные черно-белые клавиши, чем на перекошенное гневом лицо императора. Проще было разглядывать дремучие заросли нот в брошенной партитуре, чем слипшиеся от влаги ресницы Марии Федоровны.

– Вы заснули? – резко осведомился император, когда Алексей так и не сдвинулся с порога.

Рука в кремовой перчатке разошлась когтистой лапой и грубо дернула его за борт мундира. Алексей безмолвно позволил втянуть себя в комнату. Позади яростно хрястнула дверь.

Алексей механически прошел еще несколько шагов и замер рядом с фортепьяно. Снова заскользил взглядом по клавишам: белая, черная, белая, черная, белая, белая… Ну точно бесогонский мундир.

– Ну? – прорвался сквозь мутное отупение требовательный голос. – А вы меня чем порадуете? Может, тоже спросите, не сошел ли я с ума?

Пришлось поднять взгляд. Император источал ярость. Алексей не помнил, когда в последний раз видел его таким.

– Нет, ваше величество, – ответил он тихо. – Я знаю, что вы не сошли с ума.

– А, это хорошо! Потому что я сам уже усомнился в своем рассудке, когда мне донесли, что из всех людей вы решили заделаться придворным интриганом и принять участие в этом… в этом… – император рассек воздух рукой, – в этом очаровательном предприятии! Что, и вы теперь считаете, что Бонапарт – воплощение дьявола на земле, с которым грешно иметь дело?

«Может быть, все-таки следовало заглянуть в это письмо, – едко подумала та часть рассудка, что еще хоть немного соображала. – Хоть знал бы, о чем речь».

– Я вам уже сказала, – подалась вперед со своего диванчика Мария Федоровна. Ее пальцы судорожно мяли витой деревянный подлокотник. – Алексей Андреевич об этом письме знал только, к кому оно и ради кого в первую очередь писано.

Император обернулся так резко, что Мария Федоровна отпрянула.

– По-вашему, меня это должно обрадовать? Да так только хуже! В следующий раз он таким же манером передаст письмо гвардии с требованием меня арестовать!

«Да что же творится у него в голове?» – подумал Алексей. И тут же ответил сам себе: «Да ведь ты сам видел».

– Послушайте себя! – Мария Федоровна, не выдержав, перешла на лающий немецкий. – В чем вы меня обвиняете? Откуда у вас такие мысли?

– Действительно, откуда? – губы императора задергались, точно решая, сложиться в едкую улыбку или дать ход новому потоку брани. – Оглядываясь назад, начинаешь думать, что правее всех был Петр Великий, первым делом по воцарении сославший жену в монастырь!

Алексей подумал о темноволосом великане с волчьим оскалом и бессильно закрыл глаза.

«Так все и кончается. Счастливый брак, верная служба…»

Интересно, что стало с Темным Петра Великого?

Ссора продолжалась, но, снова уперев взгляд в фортепьяно, Алексей мог представить, что громовые раскаты несутся от клавиш с левого края, а высокие всхлипы – с правого. Никаких слов, только ноты. Ведь какая разница, о чем они говорят? Ему самому оправдываться нечем – да его величество и не будет слушать оправдания. Извиняться или молить о снисхождении тоже бесполезно, а когда знаешь, что виноват, – еще и бесчестно. Но как же чудовищно тягостно звучит эта мелодия… Слишком много надрывных тонов.

Алексей потянулся пальцем к крайней белой клавише. Скользнул пальцем по слоновой кости. Шорохи, шаги, слезы и упреки – все такое бессмысленное… Он нажал, едва ощутимо, уверенный, что слабый звук начисто затеряется в чужой симфонии. И вздрогнул: тот оказался гораздо глубже и громче, чем он ждал.

Алексей испуганно обернулся.

Марии Федоровны в комнате уже не было. Император молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди. Багровая краска выцвела с его лица, оставив лишь пару ярких пятен на щеках. После минутного молчания он вскинул брови.

– Что же ты? Играй.

У него и мысли не мелькнуло возразить. Он нелепо зашагал пальцами по клавишам, вразнобой прогибая белые и черные. Если у безумия было свое звучание, он только что его нашел.

Император подошел ближе, на ходу стягивая перчатки.

– Тебя что же, совсем никогда не учили?

– Нет, ваше величество.

– Оно видно. Перчатку бы хоть снял.

Алексей так же машинально повиновался. Рядом с изящными руками императора его собственные выглядели на редкость несуразно. Слишком длинные ладони, слишком узловатые пальцы, один ноготь обломан, второй треснул в ходе вчерашней ночной баталии…

– По крайней мере, не нажимай на черные. – Тонкие пальцы легко пробежали гамму от одного отрезка с черными клавишами до другого. – Так ты не выйдешь из тональности, всегда будет или до мажор или ля минор. Хоть немного пощадишь уши слушателей.

Алексей неуверенно нажал две соседние клавиши разом. Поморщился от скребущего перелива.

– Шагай через ступень. И нужно хотя бы трезвучие.

Натолкнувшись на тупое замешательство, император со вздохом взял его руку и развел пальцы так, чтобы они легли на белые клавиши через одну.

– Да не крючь ты так пальцы. Ну?

В этот раз инструмент выдал уверенный звучный аккорд.

– Вот, другое дело. У тебя такие длинные пальцы, тебе должно быть легче, чем мне. Давай еще раз.

Алексей снова взял аккорд, не понимая, к чему это все. Может, он спит? В это поверить было проще, чем в то, что император вдруг взялся учить его играть. С Куракиным, до всего этого кошмара, его величество, бывало, усаживался за фортепьяно, но тот-то был ему другом, да и с инструментом обращаться умел…

– А теперь держи ритм. Раз-два-три-четыре. Это как маршировать на параде.

Чувствуя себя невероятно глупо, Алексей принялся выбивать звуки через равные промежутки. Это и правда было несложно – нужно только представить, что чеканишь шаг не ногами, а рукой. Правда, неудобно: сесть на банкетку рядом с его величеством он, разумеется, не смел, так что приходилось стоять скособочившись.

Поверх угрюмого марша зазвучал хрустальный перезвон – руки императора запорхали над клавишами, как две изящные бледные бабочки. На лице – ни намека на напряжение, только рассеянная задумчивость, будто с его пальцев не рвутся в сложной последовательности светлые капли нот, а он всего-навсего вертит в руках перо или комкает ненужный лист бумаги. Но Алексей и сам вскоре растворился в мелодии, поддавшись ее мягким переливам. Пальцы механически выбивали ритм, пока сознание текло вялой успокоенной рекой. Слившиеся воедино движения рук, сочетание высоких и низких нот, мягкое созвучие одной тональности – ну почему так не могло быть всегда?

Шагая через октавы, левая рука императора оказалась почти у самого края, сбавила темп, вдумчиво перебирая ноты и трезвучия. Алексей медленно повернул голову и замер. Глаза императора были холодны. Тихо, не прерывая игры, он спросил:

– Зачем ты это сделал?

Только выученный годами самоконтроль не дал Алексею сбиться с ритма. В груди стало тесно.

– Я подумал, что всем будет лучше, если Екатерина Ивановна вернется, – ответил он так же тихо.

– Почему?

Алексей не смог бы соврать, даже если бы хотел.

– Потому что она верит в вас.

Император вздохнул.

– Если бы она в меня верила, – произнес он отрывисто, – то не стала бы лгать.

«Лгать? Или недоговаривать?»

Или все-таки это одно и то же?

Не снимая одной руки с клавиш, второй император залез в карман и швырнул поверх партитуры злосчастное письмо. Дыра от пули чернела сразу в трех местах.

– Вот этим всем ты и ставишь меня в тупик. Раз за разом спасаешь мне жизнь, а потом позволяешь вертеть собой кому попало.

«Кому попало»?

– Разве ее величество…

– Закрой рот, – император даже не повысил голос, но Алексей прикусил язык почти до крови. – Я знаю, что ты не изменник. Ты просто дурак. Но это еще опаснее.

Алексей опустил голову ниже, снова чувствуя себя щенком, которого тыкают носом в собственный срам. Да, наверное, он и правда дурак.

– Но я никогда бы вас не предал, – прошептал он едва слышно, точно пытаясь спрятать слова в однообразном грохоте аккорда. – Вы же знаете, ваше величество. Я всегда останусь вашим верноподданным.

Мелодия оборвалась. Навзрыд грянули вмятые подряд клавиши. Пальцы Алексея тоже неловко скользнули вбок – он не удержался на ногах, когда императору вздумалось дернуть его за ворот. Больно зацепившись коленом за угол бакентки, Алексей рухнул на пол. Замер, не смея дышать.

– Вот это-то ты, кажется, и начал забывать. – Необузданный гнев во взгляде императора так и не вернулся – только сталь, лед и едкое разочарование. – Ты мой подданный. Не моей жены. Не моего сына. Не моей, черт возьми, бывшей подруги.

Захваченный в горсть шейный платок затянулся, давя на кадык. Алексей поборол приступ дурноты.

– Я знаю, ваше величество.

– Ну так напоминай себе это почаще, раз знаешь, – разок тряхнув его, рука разжалась, но Алексей не рискнул подниматься с колен. – По справедливости мне следовало бы вышвырнуть тебя вон. Я так не поступлю, но это твое последнее предупреждение, – глаза императора обжигали холодом. – Ты не особенный. У меня нет особенных. Еще одна такая выходка – и отправишься ко всем чертям, как отправился бы любой другой. Ты меня понял?

Алексей тяжело сглотнул. Стужа в глазах императора вдруг напомнила ему о далеком зимнем дне и конной прогулке по заснеженным улицам.

«Оружие на то и оружие, чтобы жизнь хозяину спасать, а как износится, пойти на переплавку».

– Да, ваше величество.

– Свободен.

Алексей поднялся, поклонился и быстро зашагал к двери. На пороге столкнулся с Куракиным. Посторонился, пропуская его. Вышел. В спину долетел шелест бумаги и отрывистое:

– Что это?

– Прошение об отставке, ваше величество.

– Зачем же тебе выходить в отставку? – в голосе императора мелькнуло откровенное веселье. – Ты же и так ничего не делаешь.

Закрывая дверь, Алексей мельком увидел тусклое лицо бриллиантового князя. Уловил последнее, сдержанное:

– Я думаю, чтобы избежать недоразумений, мне стоит пока вернуться в свое имение.

И поспешил прочь.

Алексей вернулся в штаб и снова сел за работу, ни словом, ни жестом не выдавая окружающим, что что-то произошло. Какие-то слухи уже поползли – во дворце они распространялись, как лесной пожар, – но если в штабе надеялись на объявление о его отставке, придется им подождать еще немного.

Алексей в упор не помнил, когда успел положить или выронить где-то стопку отчетов, так что остаток дня убил, составляя их заново. К вечеру накопилась внушительная кипа новых прошений, и Алексей сразу же перешел к ней, вынося резолюцию за резолюцией, пока в глазах не зарябило от усталости. Штаб опустел, остались только дежурные офицеры, готовые подскочить по сигналу тревоги. Алексей пробурчал невнятное прощание и направился к лестницам в свои комнаты. Усталость забила голову ватой, глуша мысли. Алексей надеялся только, что сегодня ему ничего не приснится.

Он толкнул дверь и замер. В кресле, напротив зажженного камина, сидел Александр, грея руки вблизи рыжих языков пламени. Натоплено было так, что Алексей за секунду взмок.

– Середина лета, – заметил он и закрыл дверь.

Александр бледно улыбнулся.

– Извини, никак не мог согреться.

– Значит, простыли. – Алексей подошел к окнам и настежь распахнул створки, впуская внутрь влажную прохладу. – Вот охота же вам по сырым казематам шастать. Там и воспаление легких получить недолго. – Тут он бросил взгляд на часы. Половина первого. Батюшки… – Да сколько же вы тут сидите?

– М-м… С семи, кажется. Я думал, ты раньше возвращаешься.

– Почему же вы за мной не послали?

Александр не ответил. Отсветы пламени подкрашивали голубую радужку его глаз золотым.

– Матушка хотела, чтобы я передал…

– Не надо, – быстро сказал Алексей.

– Но…

Он яростно потер виски.

– Что сделано, то сделано. Незачем больше об этом говорить.

– Ты злишься?

Вопрос так его огорошил, что Алексей не сразу нашелся с ответом.

– Злюсь? На кого?

Александр прищурился.

– На ее величество. Или на его величество. Или на них обоих.

Алексей едва поверил своим ушам.

– Нет, конечно! Как я могу… Да с чего бы?

Злился он обычно легко, но то, что предполагал Александр, было немыслимо. Алексей вгляделся в его лицо, пытаясь понять, нет ли здесь какой подоплеки, но нет – тот, как всегда, был искренен.

– А я бы, наверное, злился.

– Нет, не злились бы, – возразил Алексей. – Вы не злились бы, потому что слишком благородны, а я не злюсь, потому что сам виноват.

Это вышло бы горько, останься у него силы для горечи.

Александр потряс головой.

– Что значит «сам виноват»? Я говорил матушке, что она не должна тебя просить, потому что ты не можешь отказаться. И его величество не должен был тебя за это ругать. Это как винить человека за то, что тот не смог удержать рушащийся на него потолок.

Алексей покачал головой. Слова Александра болезненно перекликались с одним из последних разговоров с Нелидовой.

«Так не занимайтесь. Вы ведь служите императору, а не его жене».

Тогда Алексей с ней спорил. Теперь – во рту встал неприятный привкус. Он понимал, почему Александр это говорит: хочет утешить и не может найти способа лучше, чем заверить, что Алексей ни в чем не виноват. Вот только ему это не нужно. Оружие он, которое служит хозяину лишь до тех пор, пока полезно, или нет, но право на свои ошибки он за собой оставит.

Чтобы не ввязываться в бессмысленный спор, Алексей перевел тему на то единственное, что еще не давало ему покоя в этой истории:

– Но как вышло, что письмо вообще попало к его величеству?

Александр помрачнел.

– Я не знаю. Похоже, что граф Пален по личной инициативе взялся отслеживать твою переписку. Зачем ему это нужно, ума не приложу.

Что ж тут неясного? До этого дня они втроем с Кутайсовым делили неограниченное доверие императора. А в придворных играх, как и во всех азартных, чем больше заберешь у других, тем больше достанется тебе. В новое царствование изменилось многое, но не это.

Алексей со вздохом подхватил со стола тяжелый кувшин и плеснул воды в камин. Зашипели угли, густой дым потянулся к раскрытым окнам.

– Идите спать, Александр Павлович. Если простыли, вам нужно набираться сил.

На прощание Александр крепко сжал его руку.

– Ты сказал, что все будет хорошо, помнишь?

– Да, – ответил Алексей без выражения. – Да, конечно, будет.

«Даже если сейчас мне чертовски хочется разбить этот кувшин об свою голову».

Сизый туман стелился над болотистой местностью, цепляясь за дремучие заросли. Широкая река мрачно журчала в аккомпанемент хлюпающей под ногами трясине. Светало, но безрадостный рассвет не принес ни пения ранних пташек, ни избавления от демонов – по крайней мере, не сразу. Тьма уходила из гнилостного воздуха неохотно, цепляясь за каждый дюйм, за каждую секунду.

– Ну и местечко, – заметил он, кутаясь в плащ. – Мне кажется, вся тьма, какая была на шведских землях, скопилась здесь.

– Ну а теперь здесь будет копиться вся тьма, какая есть на русских, – жизнерадостно объявил Петр. – И я раздавлю ее своим сапогом.

– Или она раздавит нас.

– Пусть приходит. – Петр расправил широкие плечи. – Сегодня я заложил первый камень новой крепости. Если понадобится, я хоть на хребте дьявола свой Парадиз отстрою. Разить – так в самое сердце. Только так победить и можно.

Петр снова был полон огня такого яркого, что даже туман, норовящий запутаться в складках его плаща, отступал перед этим ослепительным сиянием.

Любуясь этим светом, он почти мог забыть то, что произошло у стен Новодевичьего монастыря.

Они победили. И победят снова. Может быть, на гнилостном болоте вырастет самый прекрасный, самый величественный из городов. Город на хребте дьявола. Город на костях.

Рай.