Осенний день вливался в комнату бледными мазками, придавая глядевшему на улицу мальчишке нездоровый, почти призрачный вид. У царевича Алексея были отцовские темные кудри и мрачные глаза, казавшиеся огромными на худом треугольном лице. Хотя по его венам тек тот же царский огонь, углядеть в нем жар Петра не выходило. Мальчик был хмур, бледен и молчалив.

Самого Петра в столице не было, снова куда-то умчался. А он – приглядывай за царевичем, не дай бог что случится с единственным наследником. Тревожиться было от чего: город гудел как улей, даже воздух дрожал, будто перетянутая струна или готовая лопнуть под сапогом ледяная корка на озере. По улицам носились наспех сколоченные по западному образцу отряды демоноборцев – или, как их звали тут, бесогонов. Священнослужителей тоже заставляли работать как пчел: они день и ночь освящали оружие да водили крестные ходы по самым безнадежным частям города. Энтузиазмом при этом не горели: когда стало ясно, что оружия не хватает, Петр велел переплавить пропитанные святым духом церковные колокола.

Каждую ночь открывались разломы. Клинки не успевали рубить пробирающиеся с другой стороны мира черные полчища. Сам он никак не мог взять в толк: если все так плохо в этих диких землях, если прежде так было везде, почему человечество еще живо?

Ответ напрашивался сам – демонов порождали люди, и люди же их кормили. От обычных тварей, ослабленных проходом сквозь грань миров, никто не умирал, они только доканчивали начатое болезнью или безумием. Но разломные чудища… Свирепые монстры с той стороны несли смерть и разрушения. Неужели они существовали всегда? Как же побеждали их в те времена, когда у людей еще не было королей?..

На дворе зашумели:

– Царь едет! Царь едет! Скоро будет в городе!

Царевич встрепенулся, как вспугнутая птичка. Обернулся, дергая острым подбородком.

– Он придет? Ко мне?

Царевича он понимал без труда – уже сносно говорил и читал по-русски, даже почти привык к своему новому, переиначенному на чужой лад имени. С детьми было совсем легко. Те, в отличие от взрослых, не присыпали свою речь излишними красивостями.

– Не знаю, ваше высочество. Передо мной ваш батюшка не отчитывается.

С сыном царь виделся редко и мельком. Мать мальчика давно уже томилась в каком-то монастыре, так что воспитанием наследника занималась любимая сестрица Петра, царевна Наталья. Что послужило причиной разлада между царем и царицей Евдокией, он не знал, да и не интересовался. Чужие семейные драмы – не его дело.

Он легко поднялся со стула.

– Если ваше высочество позволит, я пойду встречу вашего батюшку.

Никакое высочайшее позволение ему, конечно, не требовалось. Мальчика вообще мало кто слушался, все только вежливо кивали, тянули улыбки и отодвигали туда, где под ногами не будет путаться. Но царевич посмотрел на него со всей серьезностью и повелительно махнул тонкой ручонкой:

– Я позволяю.

Трудно было не улыбнуться, глядя на его важную мину. Все-таки он славный мальчуган. И, может быть, однажды засияет так же ярко, как отец.

Снаружи сразу же набросился хлесткий ветер, норовя оттаскать за вороную шевелюру и хлопающие полы кафтана. Улицы полнились стуком копыт, скрипом деревьев и крыш, криками, руганью, бряцаньем стали. Он неторопливо шел меж домов, привычно вслушиваясь в шепотливые толки о приходе антихриста и жалобы о наводнивших Москву иноземцах.

Сердце замирало в радостном предвкушении.

Из тени покосившегося дома с глухо затворенными ставнями вынырнул старик с жидкой седой бороденкой и в худом тулупе. Поймал жилистой рукой полу его кафтана.

– Милсдарь, не оставь без помощи! С голоду помираю.

Он с интересом вгляделся в сморщенное обветренное лицо, такое древнее, что, казалось, в складках кожи скопилась вековая пыль. А он-то думал, люди здесь так долго не живут…

– Вам сколько лет, дедушка? – спросил он, шаря по карманам.

Старик захлопал опухшими глазами.

– Сложно спрашиваешь, добрый человек. Но помню еще, как Михаила Федоровича на царство венчали.

Пальцы нащупали холодную монету, но вынимать ее не спешили.

– И Смуту помнишь?

– Ну как, помню… – старик впился жадным взглядом в его прячущиеся за сукном пальцы. – Мальчонкой был.

– А много тогда людей умирало?

– Да уж как много! Все друг друга рубили, города горели, а уж на дорогах…

– Нет, нет, не то. Много умирало как сейчас? Когда их что-то будто обугливает?

– От бесов, что ль? О которых царь-то теперь все говорит?

– А ты их не видишь?

– Куда мне. За ними гоняться – дело бояр с царями, да, может, байстрюков, прижитых ими где-нить на деревне. Эт все знают, – древнее лицо сморщинилось еще больше. – Хотя что-то я, может, видел. Мальчонкой-то. Будто тени какие-то в воздухе носились, пировали, если резня большая случалась, что стервятники. Но чтоб мерли именно от них… Ну, кто-то, может, и мер. А все больше сами друг друга губили.

Как странно. Он никогда не слышал, чтобы те, кто родился с даром видеть демонов, вдруг его лишались.

И еще страннее, что в самое смутное, самое жес- токое и беззаконное время, выпавшее на пробел между двумя царствами, демоны доставляли здешним людям меньше хлопот, чем сейчас.

Но краем сознания он чувствовал приближающийся золотой огонь и уже не мог думать ни о чем другом. Бросив благодарно заквохтавшему старику рубль, он бросился навстречу тягучему зову.

Взметнулась зеленая волна кафтана: Петр соскочил с коня и сразу поворотился к нему.

– Андрей Иванович! Ты-то мне и нужен.

Из уст Петра новое имя вовсе не звучало чуждо, превращалось из балахона не по размеру в идеально скроенный по фигуре костюм.

Он улыбнулся.

– Всегда рад служить.

Петр подхватил его под локоть, уверенно потащил вперед, расталкивая обступивших его подданных и отмахиваясь от приветствий. Щеки горели лихорадочным румянцем, глаза темно блестели.

– Как обстановка в городе?

– Сами, наверное, чувствуете. Со дня на день – лопнет.

Петр хмыкнул.

– Я надеялся, времени будет больше.

Он пожал плечами, взбегая по широким ступеням. Надвинулись мрачные стены, задавив память об угасавшем снаружи лете.

– Ваш Новый год на носу. Выходит, мы на самом пороге нового века.

Петр оскалился, возмущенно стуча ботфортами по деревянному полу:

– Ничего он не на носу. Мы теперь живем по тому же времени, что и вся Европа. Новый год – с января и ни месяцем раньше.

Он снова пожал плечами.

– Указ-то вы написали, но не дурно бы убедить в этом тех, кто всю жизнь отсчитывал годы с сентября.

– Да ну тебя!

Петр влетел в пустую светелку, где и мебели-то почти не было, и сразу бухнулся на пол, вытянув длиннющие ноги. Полез широкой ручищей за пазуху и победоносно вытянул свернутые в трубку бумаги. Края листов надрывно топорщились – похоже, это были страницы, надерганные из книг.

– Ты латынь читаешь?

– Читаю.

– Отлично, будешь мне переводить. Гляди сюда, – Петр развернул на полу первую страницу, придерживая края, чтобы снова не скаталась в трубку.

Читать было почти нечего, весь лист занимал рисунок: на плече коронованной белой фигуры сидел чертенок, обвив ее горло длинным заостренным хвостом. Одной рукой нарисованный король сжимал державу, другой – горло второй коронованной фигуры, горящее белой краской, будто туда стекся весь свет в теле несчастного. Под рисунком чернела короткая надпись.

– «Похищение кесарского пламени», – перевел он, присев на корточки. – Где вы это взяли?

– Где взял, там больше нет. – Петр отбросил рисунок и всунул ему в руку оставшиеся страницы. – Читай скорее, у нас каждая минута на счету.

Он принялся разбирать древние закорючки, беззвучно шевеля губами и чувствуя, как с каждой строчкой сохнет во рту.

– Вслух давай, чего время теряешь? – Петр нетерпеливо засучил ногами. – Что написано?

– Процесс, – ответил он тихо, – как забрать царский огонь другого человека.

Счастливый оскал взрезал румяные щеки Петра.

– Я знал! Я знал, что это возможно! Ну, ну? Как это сделать?

Он снова уставился на латинские письмена, но те скакали и плыли перед глазами, не желая даваться. Или… или он сам не хотел их брать.

– Тут много написано, и все очень путано, – выговорил он. – Я не так хорошо понимаю, чтобы с ходу перевести.

Это была ложь, латынью он владел так хорошо, как только можно овладеть мертвым языком. Но стиснувший горло стальной обруч не позволил выдавить ничего иного.

– Тоже мне, муж ученый! – Петр раздосадованно подскочил. – В столе возьмешь перо и чернильницу, и чтобы через час была готовая инструкция. Не позже, понял? У нас конец света на носу! Пойду проверю, не пропили ли эти обалдуи мои оборонительные приготовления.

Звучно хлопнула дверь.

Он подхватил бумаги и сел за стол. Вытащил гусиное перо и едва не сломал – так дрожали пальцы.

«Да твое ли это дело? Хотел служить, так служи. Если и правда апокалипсис грядет, разве не все средства хороши?»

Петр вернулся аккурат через час – ворвался, как смерч, и подлетел к столу.

– Ну? Готово?

Он кивнул на чернильный частокол пунктов – ужимал, как мог, чтобы все вместилось на одну страницу. Протянул бумагу Петру. Тот жадно потянулся к крупицам драгоценного знания. Прочел, запинаясь от волнения:

– «Один. Оба должны быть венчаны короной да светом небесным». Так, это понятно. «Два. Кровные узы должны связывать двух». А как по-другому? Все королевские семьи уже сотню раз как породнились.

– Да, – согласился он бесстрастно. – Да и в конце концов, все люди пошли от Адама и Евы.

Одного не уточнил: в записях ясно говорилось, что чем ближе родство, тем проще и полнее происходит передача.

«И пуще всего – от самых ближних: отроков собственных».

– «Три. С огнем отходит и жизнь, ибо, вкусив силу сего пламени и оторванная от него насильно, плоть гибнет». Ага. «Четыре»…

Даже не задержался на третьем пункте… Он не сдержал холодной улыбки.

– Грешное это дело, если спросите меня.

Петр грозно глянул на него из-под нахмуренных бровей:

– Не спрашивал. Проповеди мне еще почитай… Я лучше буду грешником, но всесильным, чем помру святошей вместе со всем своим народом.

«Лучше быть Владыкой Ада…»

Одно слово – люди.

– «Дабы начать процесс, нужно идти под руку с демоном своим…» А это еще что?

– Точно не скажу. Но думаю, имеется в виду, что нужен кто-то… – он прищурился, чувствуя на затылке холодное покалывание, – кто-то вроде меня. Прочтите дальше.

– «…с демоном своим, ибо непредсказуемо течение благословенного огня. Если не истощить сперва тело иль душу вбираемого, чаши весов в любую сторону могут качнуться». А, – Петр пожевал губу. – Это правда. Царский огонь ведет себя… да, непредсказуемо, если мешать его с другим. Нам это с детства строго-настрого запрещали. Так выходит, непременно нужен демон на твоей стороне?

– Я не уверен, можно ли начать процесс совсем без него, но так точно надежнее.

– Ну и отлично. Демон у меня есть.

И точно в ответ на его слова за окном к позолоченному небу взметнулась черная волна.

Возбуждение и триумф Петра как водой смыло. Он обернулся, окаменел: лицо – железная маска, глаза – два полыхающих угля. Сквозь сжатые зубы прорвались ругательства. Петр сгреб со стола все бумаги, сунул за пазуху и, схватив его за плечо, сорвал со стула.

– Едем! Сейчас же!

Демоны в воздухе мельтешили так, что в глазах рябило. Рубить их времени не было, он едва успевал отталкивать самых больших, пикировавших на пригнувшегося к шее лошади Петра. Тот раздувал ноздри, но ничего не говорил и по сторонам не глядел – только вперед, все яростнее понукая несчастную лошадь.

Он не сразу понял, куда они мчатся. Радовался только, что прочь от Кремля, где днем оставил задумчивого мальчика с большими темными глазами. И только когда впереди показались луковичные купола, осознал, куда так рвался Петр.

Они проскочили стену, ограждавшую монастырь от остального мира. Здесь, над святой землей, демоны не летали, но Петр и не думал успокаиваться. Он выскочил из седла, не дождавшись даже, пока остановится лошадь. Сквозь пыльный буран бросился к дверям, расталкивая кудахтающих священнослужительниц.

Он тоже соскочил с лошади. Одарил перепуганных монашек сладчайшей улыбкой.

– Мир вам, сестры во Христе. Страннолюбие не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам.

И бросился за Петром.

Барабанящий стук подошв. Залы, переходы, лестницы – по три ступеньки зараз. Петр знал, куда бежит, а он знал, что должен следовать за Петром. Наконец – грохнувшие створки распахнутых настежь дверей. Горница, больно уж роскошная для монашеской кельи. И у окна дородная женщина с распущенными темными волосами и такими же темными глазами. Петровскими.

Царевна Софья.

На широком, желтоватом, будто вылепленном из воска лице расползлась угрюмая улыбка.

– Давненько ты меня визитами не жаловал, братец.

Петр широким шагом пересек комнату. Замер напротив сестры: плечи тяжело вздымаются и опускаются, рот поджат в черту. Петр был выше Софьи на голову, и, хотя в ее широких плечах тоже сохранилась еще царственная мощь, он без труда мог бы свернуть ей шею. Но отзвуки прошлого, неизвестного для замершего на пороге наблюдателя, всколыхнулись, будто поднятая лошадиными копытами пыль, прошили напряжением всю его фигуру. Что же там пряталось, в этом прошлом? Может, воспоминания о том, как русский царь был беспомощным несуразным мальчишкой, а его сестра – всесильной правительницей?

Петр вскинул руку, подзывая его, точно пытался найти выскользнувшую из-под ног опору. Выдвинул сморщенный судорогой подбородок.

– Я пришел забрать то, что мое по праву.

Хриплый, похожий на воронье карканье смех разодрал воздух.

– По праву? Это по какому же?

Губы Петра натянулись еще туже, глаза сузились.

– Ты знаешь по какому. Эта сила с самого начала должна была принадлежать мне. Ты ее украла! Ты и твои проклятые сообщники!

Софья только пуще развеселилась.

– А тебе все сразу подавай? Такой великан вымахал, а все дитя избалованное.

Он испугался, что у Петра снова начнется приступ, как в тот вечер, – такая судорога свела пылающее гневом лицо. Но безумный огонь не вспыхнул, только губы разъехались в волчьем оскале. Петр схватил его за руку. Грянул приказ:

– Делай что должен.

Софья скрестила руки на груди, обратив холодное любопытство на него, точно только сейчас заметив. Она не понимала, зачем он здесь. Он сам предпочел бы не понимать, но желчь уже подкатывала к горлу.

– Это святая земля, – произнес он, протискиваясь в последнюю лазейку. – Я здесь бессилен.

– Значит, выйдем наружу. – Петр угрожающе надвинулся на Софью. – Сама пойдешь, или волоком тебя тащить?

Та не шелохнулась, встречая яростный жар Петра ледяным презрением.

– Думаешь, я тебя боюсь? Ты мальчишка, Петр. Глупый ребенок, вечно норовящий откусить больше, чем может прожевать. – Она оскалилась: те же горящие глаза, те же волчьи зубы. – Ну пойдем. Посмотрим, кто кого загрызет.

Петр шагал впереди – размашисто, не оборачиваясь, хлопая на ветру полами зеленого кафтана. Софья степенно следовала за ним. Длинные одеяния скрывали движения ее ног, и она походила на плывущую по земле статую, монументальную и невозмутимую. Втроем они вышли за ворота монастыря и остановились под оградой. Спикировавшие к ним демоны отступили перед его черным тревожным раздражением.

Вот и все. Рубикон.

Софья снова скрестила руки. Смерила брата насмешливым взглядом. Подзадорила, вскинув тяжелый подбородок:

– Делай, что задумал, если не струсишь.

Она вела себя так уверенно, будто припрятала в рукаве козырь. Но может, за годы заключения весь страх в ней попросту высох и затвердел, как застывшая в янтарь смола.

Петр снова стиснул его руку – крепко, до хруста. Он поморщился: неужели все нужно трактовать так буквально? Противно занывшее сердце требовало вырваться и если не остановить творящееся под стенами божьего дома святотатство, то хотя бы не принимать в нем участия. Но ладонь будто железными тисками зажало.

В детстве он боялся, что за ним явится дьявол и утащит за руку в преисподнюю. Однако вместо дьявола явился божий помазанник, намеревавшийся обратить геенну огненную в райские кущи. И все, что для этого было нужно, – один грех, одна маленькая жертва.

Но неужели можно построить рай на костях?

– Ваше величество… – начал он.

Но не успел – ладонь Петра заполыхала белым огнем.

Уши обжег приказ:

– Тяни к себе бесов!

И он не мог даже помыслить о том, чтобы ослушаться. Тьма вливалась в него и тут же испарялась под натиском света. Все больше и больше перекрестных черно-белых стежков скраивало две противоположные силы воедино.

Кожа Софьи тоже замерцала царским огнем – постепенно, величественно, будто со дна океана поднимался огромный белый кит. С оторопью он понял, что Софья горит ярче.

Ну конечно. Может, власти царевна давно лишилась, но пока Петр носился по миру, рубил демонов направо и налево, как в омут с головой бросался навстречу опасностям, она сидела в святой обители, накапливая силу, теперь брызнувшую наружу перебродившим соком.

Два белых костра перемигивались яростными вспышками, поочередно клонясь друг к другу, как деревья под сильным ветром. Лицо Петра искажала страшная боль, черты Софьи оплывали размякшим воском. Глаза обоих налились белым светом, заволокшим радужку и зрачки. Петр норовил ускользнуть из пальцев, как туман или рвущийся из рук парус. Теперь он чувствовал, что только образовавшаяся между ними связь удерживает баланс в этом неравном бою двух воль.

– Тяни! – грянул в ушах рев Петра. – Тяни же!

И он потянул – отчаянно, ожесточенно. Как нищий, у которого вырывают из рук последнюю корку хлеба. Как больной, у которого грозятся отнять единственное лекарство. Как человек, боящийся навсегда лишиться солнца. Демоны трещали в его костях, набухали в венах уродливыми черными тромбами, зазубренным смычком выводили истошную мелодию на перетянутых жилах. И горели, горели, горели…

Софья закричала. Белый поток хлынул из ее тела, бурным паводком устремляясь в Петра. Петр тоже кричал, или рычал, или стонал, как от страшной боли или страшного наслаждения. Их одежды хлопали, будто они стояли посреди урагана, трепетали на ветру темные кудри. Жар. Холод. Жар. Это было невыносимо и сладостно, чудовищно и восхитительно. Пляска жизни и смерти, битва богов, столкновение двух небесных светил.

Белый поток сузился сперва до ручья, потом до тонкой струйки, исходящей молочным паром. Огонь исчез из глаз Софьи, но они так и остались белыми. Мощное тело бухнулось оземь.

Но Петр еще горел: весь, от высокого лба до жилистой шеи, от распахнутых навстречу миру плеч до подошв ботфортов. В нем не осталось цвета, только ослепительный, белоснежный свет.

С ужасом он почувствовал, как небесный огонь змеится по руке – выше, выше, норовя привязать еще крепче и окончательно перекроить под себя. Он растворялся в этом хищном сиянии, по крупицам терял разум и, будто глупый зверь в охваченном пожаром лесу, застыл, вместо того чтобы метаться в поисках спасения.

Он хотел этого. Хотел подчиниться и срастись, чтобы никому уже не было под силу разделить их, как никому не под силу разделить день и ночь, человека и его тень. Он вдруг увидел мальчишку в богатых царских одеждах, застывшего на крыльце перед бушующей толпой. И другого – совсем маленького, бегущего прочь от обугленного тела любимой матери. Они встретились на пересечении дня и ночи, эти два мальчика, и в полыхающем зареве заката их боль и ужас смешались в клятвенном зароке.

«Не плачь. И это тоже – сгорит».

Но, глядя сквозь пелену времени на этих двух странных детей, темного и светлого, он подумал о другом мальчике, с нервным изгибом губ и беспокойными худыми пальцами. И, будто пьяница, выныривающий из проруби, – вырвался из ледяных оков неизбежности, разом ощутив себя страшно маленьким, страшно одиноким, страшно потерянным. Замо́к ладоней расцепился. Петр отпрянул от него – не солнце, не пришедший забрать его на небо ангел. Просто человек.

Черное марево над Москвой стало гуще. На разговоры времени не было.

Пылая новой силой, ослепительной, молниеносной кометой Петр полетел на защиту своего города.

Алексей медленно сел на кровати. Голова была тяжелая и больная. Бок саднило. В окна скребся серый рассвет.

Он сел за стол и, не зажигая свечей, в блеклом свете взялся за перо. Как и прежде, он записывал все свои видения, чтобы не потерять деталей. Но сегодня пальцы едва гнулись, и буквы из-под пера выходили уродливые и кривые. Кое-как домучавшись, Алексей уставился на плод своих страданий. Взгляд выцепил три главных слова:

«Похищение кесарского пламени».

Это? Это тот выход, что предлагала ему память Темных?

На лбу выступил пот, хотя в комнатах жарко не было. На губах затрепетала лихорадочная улыбка.

Допустим, это единственный способ остановить неумолимое угасание царского огня. Может он явиться к императору и предложить такое?

«Его величество никогда бы не согласился».

Тогда почему бы не показать ему записи? Избавить себя от терзаний по поводу того, что утаивает что-то от своего государя. И ведь не просто «что-то». Может быть, единственный способ его спасти.

После вчерашнего Алексей уже не строил иллюзий, что все в порядке. Недуг медленно убивал императора. И каждая ночь влекла за собой новые риски.

Итак, допустим, это единственный способ. И, допустим, император решится на этот шаг…

Взгляд остановился на чернильном приговоре.

«И пуще всего – от самых ближних: отроков собственных».

Сердце подкатило к горлу.

Нет. Нет, так нельзя. Разве мог он поставить его величество перед таким чудовищным выбором? Это жестоко, это неправильно, это…

«…может кончиться очень плохо», – подсказал едкий голосок в голове.

Да нет же, не в этом дело! Такой благородный, такой рыцарственный человек, как его величество, никогда бы не опустился даже до мысли…

Как Андрей сказал? «В императорской семье разлад, и его величество ненавидит своих старших сыновей»?

Бред. Это все – бред.

«Тогда почему ты так боишься?»

В памяти блеснул волчий оскал Петра Великого. Тенью промелькнуло безжизненное тело царевны Софьи. Алексей закусил губу.

Не давая себе времени подумать, он подхватил бутылек с чернилами и наклонил над последними страницами записной книжки. Густое пятно расползлось по бумаге, укутывая слова пологом непроглядной тьмы. Второе такое же – набухало в мыслях. Алексей чувствовал себя мерзким отступником.

«Не бросайте его, хорошо? Мы-то с вами знаем, какой он добрый».

«Конечно, я его не оставлю. Он мой император».

Алексей рывком встал. Подошел к кровати и вытащил из-под подушки письмо Марии Федоровны. Пробившая грудь пуля оставила у края сложенной бумаги черную дырку. Хорошо хоть кровью не заляпал…

Алексей вытащил из стола чистый конверт, запечатал письмо и надписал: «Эстляндия, замок Лоде, Е. И. Нелидовой». Потом набросал короткую записку, приложил к конверту и вложил их в конверт побольше, на котором указал уже другой адрес: село Курганы, где теперь жила с бабушкой мать. Алексей не хотел даже представлять, что она подумает, получив странную просьбу переслать письмо неизвестной даме.

Впрочем, может, и порадуется.