После диких угрюмых земель, через которые пришлось добираться до древней столицы, сама Москва казалась оплотом цивилизации, пускай неопрятные деревянные дома, грязные кривые улицы и озлобленные лица горожан откровенно угнетали. Но мрачный город – полбеды, и не из-за последовавших с возвращением царя казней.

Ни в одной земле он не видывал столько демонов. Обычно кучкующиеся вокруг городов, здесь они были повсюду: черными полчищами носились над глухими дорогами, вились над мутными озерцами, сновали меж раскидистых еловых ветвей – да не одним-двум десятком, как в нормальных лесах, а сотнями, если не тысячами. Петр сказал, это от разбойничьих шаек, которые шныряют по лесам в таком количестве, что им впору основывать собственные города. Да только даже в городах такого беспредела не было. Тут были воеводы с отрядами, щерившимися освященными саблями, были церкви, разгоняющие тьму колокольным звоном, был, в конце концов, сам царь, могший, если надо, хлестнуть белым огнем. И все равно в иные ночи тьма заволакивала небо так густо, что и звезд не было видно.

Петр демонов не боялся. Если наглели, рубил саблей, но чаще игнорировал, позволяя им сгорать в огне, прячущимся у него под кожей. Те, кто знал побольше, охали: себя не бережет! Петр отмахивался: чего беречь? Не сахарный. Но когда они выходили ночью вдвоем взглянуть, как обстановка в городе и не пришла ли настоящая напасть – пылающие в воздухе огненные рты, – Петр держался к нему так близко, что хотелось отодвинуться.

Сегодня он спросил-таки:

– Чего вы так жметесь? Царям-то чего демонов бояться?

Петр сверкнул глазами. Он не чурался поколачивать даже ближайших своих сподвижников – неважно, вытянутых из грязи друзей юности или гордых бояр, – но на него руку еще не поднимал и правильно делал. Уничтожить его своим белым огнем Петр, пожалуй, мог, но для этого пришлось бы сначала поймать. А убегать он умел хорошо. Если не сцапали стражи порядка на родине, то уж в этом диком краю укрыться где-нибудь, а потом добраться до ближайшей границы труда не составит.

Иногда он не понимал, почему все еще этого не сделал. Страна оказалась именно такой, как о ней рассказывали: мрачная и бедная, злое царство варварства и разрухи. С каждым днем он все меньше верил, что ее можно исправить. Но уйти все-таки не мог. Чем дольше находился подле Петра, тем ярче чувствовал, как сплеталась между ними сеть – нет, не привязанности, даже не предвкушения чего-то великого. Это чувство невозможно было выразить словами, как невозможно объяснить, почему странник в пустыне тянется губами к воде, обмороженный путешественник – к огню, а утопающий – к воздуху. Он не мог уйти. Не теперь, когда впервые в жизни чувствовал, что пришел туда, где должен быть.

В голосе Петра послышалось глухое ворчание грома:

– Ты думаешь, мой огонь бесконечен?

– А разве нет?

В голову и не приходило, что однажды таинственная чарующая сила может иссякнуть. Разве может погаснуть солнце?

– Ну конечно нет. Эта сила – народная воля, дарованная моей семье. Не больше и не меньше. Это тебе не бездонный колодец, из которого можно черпать сколько вздумается. Как кончаться начнет, так и я…

Тяжелые мысли сгустились на дне глаз Петра тьмой, будто и он напитался демонами. Сердце тревожно дрогнуло.

– И когда? Когда кончаться начнет?

– Не знаю я, – Петр с досадой тряхнул темными кудрями. Быстро зашагал вдоль крепостной стены. Над ними тихо покачивались висельники, меж которыми сновали темные тени: недремлющее воронье да демоны. – Дед мой не с рождения силы получил, но тридцать два года их проносил. Отец – тот с рождения был одарен. Оба долго держались, и у обоих тела износились раньше, чем огонь начал разрушать их изнутри.

С оглушительным карканьем пронесся мимо ворон, мазнув крылом вдоль щеки.

– Как это – разрушать изнутри?

– А так, что когда огонь начинает иссякать, он горит как… как пожар. Нет, как пушечные взрывы. То вспыхивает, то гаснет. Трепещет, прерывается. Я видел это у брата. Ему досталось меньше всех, и к концу он на человека-то не был похож – так, зверь какой-то, в полуспячке-полубешенстве.

– Но если отец с дедом у вас жили долго…

– Отец с дедом носа наружу лишний раз не казывали. Все за святыми стенами да под охраной. А я отсиживаться не могу, нет времени. Я везде быть должен: колеса крутить да цепи тянуть, иначе эта махина с места не сдвинется. – Петр снова затряс головой. – Нет, от бесов я бегать не буду. Я их раздавлю. Отстрою такой край, что им самим сунуться будет страшно.

– Да разве это возможно? Даже здесь, в столице, демонов столько, что пришли короли всех стран своих демоноборцев, им несколько лет одну Москву бы пришлось в порядок приводить. У вас что ни день, то новая дыра в потусторонний мир прорывается. Всех этих тварей можно изводить до второго пришествия.

– Да знаю я! Это-то и паршиво. Как порядок тут навести да принести просвещение, я придумаю. Где нужно – научусь, где нужно – сам извернусь. При мне-то уж люди заживут, а там и бесы так нарождаться перестанут. Но вот с этим мне что делать… – Петр махнул рукой на навалившееся на город черное небо. На крыши, покрытые копошащейся черной плесенью. На резвящиеся в воздухе тени. – Это наследие за мной волочется, как каторжная цепь, и у меня нет времени ждать, пока оно изживет само себя. Нет времени!..

Жилы на шее Петра вздулись, острый кадык заездил туда-сюда. Лицо корчилось, силясь вспомнить, как быть человеческим.

Он с тревогой смотрел, как то вспыхивает, то затихает белый огонь на торчащих из-под красного отворота пальцах. Улыбка, как острый полумесяц, взрезала трясущиеся губы. Петр поднес прерывисто полыхающую руку к его лицу:

– Видишь? Видишь? Уже началось.

Он отпрянул.

– Но почему так рано? Вам и тридцати нет.

– Да потому что у меня его мало! – прерывистый шепот смешался с шипением демонов в ушах. – По-настоящему он разгорается, только когда на царство восходишь, а мы взошли трое разом – я, брат и сестра регентшей над нами. Брат умер, но эта повозка ускакала, его огонь не вернешь. А сестра сидит в своем монастыре и в ус не дует – ей-то что? Ей больше бесов жечь не надо! А решись я ее выпустить, она мигом против меня подымет полстраны. Тут уж не до бесов будет, голову бы сохранить.

Он молча смотрел, как успокаивается разбушевавшееся море. Разглаживается искаженное лицо, бессильно опадают потухшие руки.

– И что же? – спросил он немыми губами. – Никакого способа нет?

– Есть, – отрезал Петр. – Должен быть. И я его найду. В лепешку расшибусь, а найду, – в темных глазах снова вспыхнул живой яростный огонь. – И нынче особенно чувствую, что у меня все получится. Веришь мне?

Он чуть не рассмеялся. Не над Петром, над собой.

«И почему же мне так хочется верить во все, что он говорит?»

Никогда еще сны не приводили Алексея в такое исступление. Он чувствовал себя оголодавшим псом, перед носом которого трясут куском мяса, но, стоит вскинуть голову и клацнуть зубами, отдергивают. Только сочный аромат и остается висеть в воздухе дразнящим намеком.

Увиденное не показывало путь к спасению, только заверяло, что он есть. Конечно, есть – даже в худшие дни екатерининского царствования города не выглядели так, как Москва из сна. Да и Петр Великий, перейдя черту, разделявшую столетия, правил еще четверть века. Значит, и иссякающий царский огонь не приговор. Но какой бы сладостной ни была надежда, Алексею нужна не она, а четкие инструкции.

Попытки утаить шило в мешке ни к чему не привели. Уже на следующий день город вспух самыми невероятными слухами о кончине фельдмаршала, и даже во дворце все таращили друг на друга глаза и нашептывали небылицы. Страшно представить, что творилось по гостиным, где иногда еще собирались остатки вольнодумного общества.

Император ходил мрачный, на все отвечал короткими резкими фразами, и беззаботный щебет Лопухиной, обычно приводивший его в приподнятое расположение духа, уже не мог согнать с его лица угрюмую задумчивость. Кутайсов теперь следовал за ним неотступной тенью, и Алексей мог только гадать зачем.

В день, на который были назначены похороны фельдмаршала, утренний развод войск шел хуже обычного. Офицеры путались в собственных командах, солдаты сбивались и шагали не в ногу. Взгляд императора, которому адъютант Аргамаков зачитывал рапорт от коменданта, тяжелел с каждой минутой. Великие князья, замершие за плечами отца, тревожно косились друг на друга.

Но по-настоящему все замерли, когда в симфонию клацающих сапог, трущегося сукна, бряцающих шпор и суровых окриков вторглось, будто фальшивая нота из соседней тональности, шуршание юбок. Алексей остался неподвижен на своем месте подле императора, но глаза скосил. К ним приближалась императрица.

Царские адъютанты почтительно отступили. Аргамаков прервал свой доклад и тоже попятился. Императрица, не замечая всеобщего недоумения, остановилась подле мужа. Тот насмешливо приподнял шляпу.

– У вашего величества, видно, необычайные известия, если это не могло подождать до завтрака.

На губах Марии Федоровны застыла приятная улыбка, но голос звучал сердито.

– Вы знаете, о каких известиях я хотела бы говорить.

Алексей подобрался. Неужели вокруг похорон фельдмаршала выросла еще какая-то история?

Лицо императора окаменело.

– Не здесь.

– Да где же, если не здесь? Во дворце вы от меня бегаете, так давайте разговаривать на плацу.

Алексей потрясенно разглядывал клубящийся над крышами молочный туман. Мария Федоровна редко позволяла себе говорить так с кем угодно, уж тем более с мужем.

Император медленно повернул голову. Его взглядом можно было протыкать стальные листы.

– На плацу я разговариваю со своими солдатами. Не заставляйте меня говорить в том же тоне с вами.

Более однозначного способа положить конец разговору было не найти, но Мария Федоровна не отступила:

– Меня не волнует, в каком тоне вы изволите со мной говорить, пусть это будет на вашей совести. Но говорить мы должны. Вы знаете, что происходит, не притворяйтесь, что нет. Ваш долг как отца требует…

– Избавьте меня от разговоров о долге! – перебил император, сверкая глазами. – Я помню о нем получше, чем многие. Если кроме того, что я и так знаю, вам нечего мне сказать, идите лучше донимать Куракина – он больше охоч до пустой болтовни.

«Долг как отца»? Алексей совсем запутался.

Подбородок Марии Федоровны дрогнул, глаза влажно прищурились.

– Да сколько же вы намерены делать вид, что…

– Хватит! – Алексей сам чуть не шарахнулся – голос императора взвился, как занесенный для удара хлыст. – Вы меня не услышали? Могу повторить громче: я не желаю с вами разговаривать! Займитесь лучше чем-нибудь полезным, а не голову мне морочьте!

Замершие адъютанты и офицеры уже не скрываясь таращились на разгоревшуюся ссору. Краем глаза Алексей заметил, что Мария Федоровна снова приоткрыла побелевшие губы, но ее опередил тихий голос Александра:

– Ваше величество, если вы позволите, я провожу матушку назад во дворец.

– Да отчего же не позволить? – император покосился на сына с насмешливым раздражением. – Ваш полк сегодня показывает такие результаты, что, видно, можно заменить ваше высочество соломенным чучелом, и ничего не поменяется.

Алексей еще яростнее вбуравился взглядом в туман. Ничего не скажешь, хорошее начало дня.

Гроб везли под тесным конвоем конных офицеров, которые вкупе с плотно закрытой крышкой должны были отвадить излишне любопытных зевак, высыпавших на дороги, балконы и даже крыши улиц, по которым везли тело фельдмаршала. Никто из императорской фамилии на похоронах не присутствовал, но все вышли встретить процессию, когда та проезжала мимо дворца.

Император, усталый и озабоченный, стоял, сняв шляпу. Все предосторожности оказались напрасны – присутствия черной тайны, довлеющей над закрытым гробом, не заметил бы только слепой. В бесплодной попытке понять, кто запустил цепочку мрачных слухов, Алексей поочередно припер к стенке обоих гвардейцев, бывших с ними комнате, но они отнекивались так истово, что он, сколько ни принюхивался, лжи не почуял. Может быть, граф Зубов не уследил за своей женой? Да и сам Зубов доверия не вызывал. А может, хватило и того, что слышали с набережной: крики, звуки борьбы, выстрел…

Тяжелые взгляды гвардейцев, выстроившихся у дворца в две колонны, то, как они посматривали то на императора, то на проплывающий мимо гроб, то на самого Алексея, говорили одно: все понимали, что произошло что-то чудовищно неправильное. Не знали только, кого в этом винить.

«Ну конечно, – подумал Алексей желчно. – Пока при загадочных обстоятельствах умирали бедняки да унтер-офицеришки, никто и не чесался. Но стоило сыграть в ящик фельдмаршалу…»

Цокот копыт растворился в туманном дне. Процессия степенно удалилась.

Император объявил, что все свободны, и, никого не дожидаясь, зашагал во дворец. За ним, едва не наступая на пятки, поспешил Кутайсов. Императрица проводила обоих осуждающим взглядом и повернулась к своим фрейлинам. Константин что-то горячо зашептал Александру на ухо.

Алексей отделился от пестрой толпы и направился в город. Он и так знал, что найдет на пасмурных улицах: слезы, охи да вздохи, и все по человеку, которого большинство вблизи-то не видело. Никто не требовал пышных похорон для генерала Мелиссино, командовавшего основными силами в битве, спасшей от страшной гибели весь город; никто не знал об истинной участи великой княжны Елены. О своих похоронах Алексей даже не загадывал – мог представить, сколько шампанского будет выпито в петербургских гостиных в день его смерти.

Возмущаться глупо – чем меньше простой народ знает, тем лучше для общего спокойствия. Но страшное одиночество, захлестнувшее его на душных серых улицах, сделалось вдруг нестерпимым. И почему-то он никак не мог выбросить из головы утреннюю сцену и бледное, с дрожащим подбородком лицо Марии Федоровны.

Червями закопошились мысли. А нужно ли кому-то то, что они делают? И если они в самом деле все делают правильно, почему тогда каждое действие встречает такой яростный отпор? Почему все так любят раздувать из всего страшные истории? Почему вечно всем недовольны, вечно ноют, вечно чего-то требуют? Почему не видят…

«Да потому что безмозглые идиоты», – оборвал Алексей сам себя.

Ни к чему хорошему такие размышления не приведут. И разве его это ума дело? Он служит его величеству, а уж тот-то знает, что делать.

Эта мысль несла сладостное облегчение. Алексей повторил ее про себя несколько раз и, наконец, почувствовал, как стянувшийся в груди узел ослабевал. Позабытое чувство покоя, какое бывает только в детстве, когда точно уверен, что родители знают, как надо, и обязательно о тебе позаботятся, воскресало светлым эхом здесь, у подножия трона.

Алексей увереннее зашагал сквозь сплетение теней и тумана, выбирая улицы потеснее да побезлюднее. Ловил далекие голоса, тихий шепот, чужие гнев и тоску.

«Что же теперь будет…»

«Я слышал, что бесы…»

«Бред все это. Нашли дурака…»

«…и с ним был ентот, бес его…»

«Дураку ясно – происки французов!»

«Вот сам лично хватанул пистолет и ка-ак выстрелит фельдмаршалу в голову!»

«Да кто ж в такое поверит? Басни свои кому другому рассказывай».

«Да сам фельдмаршал в императора и стрелял!»

«Пугачев был ненастоящий царь Петр, а этот так вообще…»

«Тихо, тихо! Совсем разум потерял?»

«Так ведь государыня покойная еще говорила…»

«А погодка-то какая… Будто само небо от слез распухло».

В штаб Алексей вернулся в шестом часу и нашел там ту же гнетущую атмосферу, что и в городе. Толь, заполнявший бумаги в расстегнутом черно-белом мундире, завидев его, тут же встал, жестом показывая, что нужно переговорить. Алексей остановил взгляд на его раскрытом вороте.

– Сдурели? Застегнитесь, вы на службе.

Несмотря на пасмурную погоду, июльский зной брал свое – в комнатах было так жарко, что Алексей и сам чувствовал, как рубашка липнет ко взмокшему телу. Да только форму это не отменяло – император, бывало, и за криво застегнутую пуговицу мог вытолкать со службы взашей. Соблюдать порядок в мелочах, пока не вырос беспорядок большой, – даже здесь, в этой душной комнате, Алексей не видел причин отступаться от усвоенного в Гатчине принципа.

Надменное лицо Толя прокисло досадой, но подчинился он без разговоров, на ходу застегнув мундир до последней пуговицы. Даже не заспорил – плохо дело.

– Ну? – потребовал Алексей, стоило им оказаться за дверью. – Что у вас?

– Ночные патрули, – сухо отрапортовал Толь. – Офицеры отказываются в них заступать.

Алексей уставился на него как на полоумного.

– Что значит, отказываются? С каких пор офицеры у нас могут отказываться?

– Да вот с этих самых, – Толь поморщился. – Откуда-то пошел слух, что фельдмаршала загубили бесы. Да не просто загубили, а захватили тело, и получившегося монстра пришлось хоронить заживо. А этой ночью он будто бы в последний раз попытается вырваться на волю. И чтобы не дать ему восстать из могилы и осквернить светлую память, все хотят дежурить вокруг Александро-Невской лавры.

У Алексея голова пошла кругом.

– Что за бред? Бесы захватили фельдмаршала и поднимут его из могилы? Как они до этого додумались?

Синие глаза Толя блеснули колючей насмешкой.

– О, я даже не знаю, глядя на кого, они могли такое вообразить.

К щекам прилила кровь.

– Вы понятия не имеете, о чем говорите, – низко прорычал Алексей. – А если в самом деле в это верите, то и в четверть не так умны, как привыкли о себе думать.

– Разве я сказал, что в это верю я? – с кислой улыбкой Толь отбросил со лба каштановые кудри. – Правда в том, ваше высокопревосходительство, что никто уже не знает, чему верить. Последнее время в городе сплошь и рядом творятся какие-то ужасы, и нам не только ничего не объясняют, а наоборот, велят не болтать. А ведь это мы, кажется, должны быть последним оплотом в борьбе с тьмой. Было бы неплохо для разнообразия побыть в курсе событий.

От его самонадеянности у Алексея потемнело в глазах. Вечно он забывал, что все эти взлелеянные покойной императрицей аристократишки, уверенные, что мир вертится вокруг них, все так же составляли большую часть офицерского состава.

– Да с чего вы взяли, что кто-то обязан вам что-то объяснять? – процедил Алексей, цепенея от злости. – Император так приказывает, какие еще нужны объяснения? Надо быть полным ослом, чтобы после того, как его величество спас наш город, сомневаться в его решениях!

– «Полным ослом»? – переспросил Толь, кривя губы. – Да нет, всего лишь человеком, который хоть иногда для разнообразия пытается думать своей головой.

– Закройте рот! – Алексей не знал, кого пытается перекричать: Толя или собственные предательские мысли, которые едва задавил пару часов назад. – Ваша работа – выполнять приказы, а не думать головой! Офицерам можете передать, что все, кто откажется заступать в патруль, пойдут под суд! Посмотрим, как им будет думаться своей головой в Сибири!

Перед глазами было темно и мутно. Бесы в ушах шипели и смеялись, поддакивая, подзуживая, подсказывая единственный верный способ, которым он раз и навсегда мог избавиться от назойливой своевольности Толя.

Алексей уставился в ненавистные синие глаза напротив. В висках стучало. Чужой голос донесся как сквозь толщу воды: «Да вы же совсем ничему не учитесь. Могли бы хоть из истории с Леном что-нибудь извлечь».

Слова приморозили к месту уже тянущиеся вперед руки. Лен. Да ведь это было так давно… Давно, и уж точно не его виной. Толь не имеет никакого права бросать это ему в лицо. Лен получил по заслугам, и этот получит, если не научится следить за языком. Задыхаясь от гнилой досады, Алексей выплюнул:

– Что, тоже хотите вызвать меня на дуэль?

– Вас? На дуэль? – изумился Толь. – Ну выстрелю я вам в сердце, разве вы умрете?

С каждым его словом кровь закипала только жарче.

– А что я, по-вашему, бессмертный?

– Не знаю, – Толь прищурился. – Но я видел вас, когда вы сражались на Дворцовой площади рядом с его величеством. И не только там. Понятия не имею, что вы такое, граф, но уж точно не человек.

Грудь обожгло черной яростью. Не думая ни о чем, Алексей рванулся, сгреб Толя за ворот мундира, но тут же отпрянул, окаченный, как водой из ведра, донесшимся окриком:

– Что вы делаете? Прекратите!

Слова хлестнули так властно, что секунду он был уверен: в конце коридора объявился сам император. Но это был Александр – бледный, прямой, с поджатыми губами.

Толь быстро согнулся в поклоне.

– Ваше высочество.

Алексей растерянно замер, чувствуя, как скручивается в тугой узел желудок. Он не знал, откуда взялась жгучая волна стыда, не знал, почему вдруг потерял дар речи. Александр даже не выглядел таким уж сердитым – на Алексея взглянул с привычным обеспокоенным участием, но от этого стало только хуже.

Что он только что сделал? Чуть не сделал? Так выйти из себя, так потерять контроль – и на глазах у Александра…

– Что у вас тут происходит?

– Офицеры отказываются выходить в патруль, ваше высочество, – спокойно отрапортовал Толь. – Вокруг смерти фельдмаршала ходит столько слухов, что теперь они думают, будто он, одержимый бесами, сегодня ночью восстанет из гроба и потребуются все бесогонские силы, чтобы уложить его обратно.

– Одержимый бесами восстанет из гроба? – Александр, похоже, не знал, дивиться или смеяться. – А вы двое что же?

– А мы двое спорили, как эту проблему решить. И слегка увлеклись, – Толь скривил губы. – Граф Аракчеев вот придерживается мнения, что весь офицерский состав следует без лишних разговоров сослать в Сибирь.

Потухший было гнев вспыхнул с новой силой. Алексей отрезал:

– Именно это его величество и сделает, если господа офицеры не соизволят вспомнить о своих обязанностях.

– Да, – согласился Александр, быстро и легко. – Думаю, именно так он и поступит.

Самодовольное выражение начало выцветать с лица Толя. Он переступил с ноги на ногу.

– Но ваше высочество…

Вместо торжества в нос почему-то ударили запахи крови и мокрой кожаной плети. Алексей не знал, чего ждал от Александра, но, видимо, не этого.

– Они сейчас там? – Александр кивнул на закрытую дверь. – Офицеры?

– Да, но…

Александр шагнул мимо них и растворил двери.

Все головы повернулись к нему. Подобранные в спешке перья зависли над бумагой. Негромко, будто украдкой тронутая струна, зазвучала мелодия слов:

– Господа. Я был с фельдмаршалом в ту ночь, когда он нас покинул. Если вас что-то беспокоит – спросите меня, и я отвечу.

Затаив дыхание, Алексей приготовился к граду яростных вопросов. Но прошло несколько секунд, прежде чем раздался первый неуверенный голос:

– Фельдмаршал в самом деле мертв?

– Да, боюсь, что так, – кивнул Александр. – И на моей памяти еще не было случаев, чтобы мертвецы вставали из могил.

Спокойный ответ смягчил гнетущее напряжение. Будто капли усиливающегося дождя, вопросы забарабанили решительнее:

– Говорят, там выстрелы слышали. Кто стрелял?

– От чего он умер?

– Зачем приезжал его величество?

– Почему граф Пален никого не впускал в дом?

– Что это за проклятая хворь, о которой в городе судачат?

Как несущаяся с горы лавина, вопросы летели хаотично, смешиваясь, отходя все дальше и дальше от смерти фельдмаршала. Разлом на балконе дворца, влетающие в окна бесы, беспокойные лекари…

Но Александр не терялся. Стоило цесаревичу открыть рот, все замолкали, жадно ловя его слова. А Александр говорил, и говорил складно. К сожалению, они не знают всего, но разбираются по мере сил. Похоже, что болезнь – и не болезнь вовсе. Просто бесы, которых всегда привлекает близость смерти, теперь явственнее соприкасаются с нашим миром и оставляют на телах метки, похожие на ожоги от изнаночных тварей. Это же случилось с фельдмаршалом – сильнее, чем с прочими, потому что он и сопротивлялся смерти с необычайным упорством. Зрелище это тяжелое, поэтому естественно, что его величество решил: чем меньше людей увидит тело, тем лучше. Стрелял офицер, в воздух, перепуганный предсмертными конвульсиями фельдмаршала. Что до разлома и странного поведения бесов – пока что сказать трудно, но, скорее всего, это последние отзвуки большой битвы и скоро все вернется на круги своя.

Алексей не понимал, как у Александра так ловко выходило объяснить то, что никто из них полностью не понимал. Но приглушенный ропот офицеров больше не напоминал растревоженный улей. Если в неполных ответах Александра и были несостыковки, в глаза они не бросались. Даже Толь, все на свете встречавший скептической усмешкой, стоял молчаливый и задумчивый, постукивая пальцем по правильно очерченному подбородку.

Убедившись, что чаша сомнений исчерпана, Александр заключил:

– Если это все, я прошу вас вернуться к исполнению обязанностей. В городе неспокойно, и нам как никогда необходима опора, которую мы можем найти только в вас.

Смущенное бормотание, заполнившее комнату, поспешило уверить цесаревича, что, конечно же, он может на них рассчитывать.

Толь покачал головой и покосился на Алексея. Его прищуренные глаза будто спрашивали: и что мешало сделать это сразу?

«То, что, если дать слабину однажды, все эти офицеришки возомнят, будто имеют право требовать у императора отчета по каждому чиху», – подумал Алексей угрюмо. Но промолчал – возвратился Александр. Кивнув Толю, он махнул Алексею рукой и зашагал дальше по коридору. Тот поспешил следом.

Только теперь он сообразил, что Александр не просто так решил прогуляться возле его штаба – наверное, ему что-то нужно. Но мельтешащие в голове слова никак не желали собираться во внятный вопрос. Алексея все еще душил необъяснимый стыд.

«Я не сделал ничего плохого!» – мысленно огрызнулся он, сам не зная на кого. Но никак не мог отделаться от вспыхнувшего в памяти воспоминания о далекой уже ночи, когда Александр, загородив собой привязанного к столбу осужденного, одним резким словом завоевал любовь собравшейся на площади толпы.

Нечего об этом думать. Алексею о таком глупо и мечтать. Чтобы быть Александром, нужно родиться Александром.

– Да что с тобой? – тот, наконец, заметил его состояние. – На тебе лица нет. На дуэль вы друг друга, я надеюсь, вызвать не успели?

– Что? Нет. Я просто… – Алексей провел ладонью по лицу. – Иногда мне кажется, лучше бы я работал только с бумагами, а не с людьми.

Александр больше ничего не спросил, но по глазам было видно – понял. Легонько толкнул Алексея в плечо.

– Уж поверь, они бы и вполовину так хорошо меня не приняли, если бы ты сперва не запугал их криками о том, что всех сгноишь в Сибири. Каждый делает, что умеет.

Алексей ожидал услышать совсем не это, но грудь обожгла такая благодарность, что он почти позабыл, из-за чего вообще так себя накрутил.

Александр на его растерянность только рассмеялся. Загадочно блеснул глазами.

– Ну все, пойдем скорее. Кое-кто очень хочет тебя видеть.