Неделю любая попытка встать с кровати заканчивалась приступом удушливого кашля. Бросало то в жар, то в холод. Снились лихорадочные сны: про безбрежные пески Изнанки, про чернильные ручьи глубоко под городом, жилами сходящиеся к огромному черному сердцу; про позорные столбы и корабельные верфи, и еще – про смышленого темноглазого мальчика, который с потешной серьезностью учил его разбирать замысловатые буквы и дарил неуверенные улыбки.

Раз заглядывал Петя, отпросившийся из полка навестить брата, но так перепугался, увидев его лицо, что весь час просидел как язык проглотивши. Заходившие врачи только руками разводили: то ли лихорадка, то ли черная хворь. Но умирать Алексей не спешил, так что сошлись на переутомлении и велели меньше двигаться и больше отдыхать.

Отдыхать, однако, не отдыхалось. Алексей велел присылать все рапорты в бумажном виде, прочитывал их, писал ответные Толю и составлял обобщенные для императора. Одиночеством не тяготился, даже не завидовал тем, кто наслаждался снаружи солнечными летними деньками. Впервые в жизни ему настолько не хотелось покидать свои покои.

Закопченная кожа потихоньку бледнела, но на ноги Алексей встал раньше, чем пришел в приличный вид. Из зеркала смотрел уже не монстр, а неряшливый трубочист – все лицо в саже, – но ко двору так все равно не явишься. Это затруднение решилось самым неожиданным образом: к нему прислали дочку Кутайсова с палитрой белил и румян.

Маленькой графине шел четырнадцатый год, ее только недавно представили ко двору и включили в свиту великой княгини. Чернокудрая, румяная, она была хороша собой и прежде легко сыскала бы достойную партию, вот только со стремительным возвышением отца понятия о «достойном» в их семье резко изменились. Кутайсов уже всем изнылся: «Не знаешь, куда и пристроить!» У Алексея не раз чесался язык посоветовать ему не заглядываться на высокородных князей и графов, а вспомнить то, о чем никто вокруг не забудет: сам он бывший пленный турчонок и царская прислуга. Но молчал – не хватало еще напороться на ответную остроту про свои успехи на любовном фронте.

Мария Кутайсова приходила с братом, унтер-офицером года на три старше ее. Даже с этой предосторожностью все обставлялось с такой секретностью, будто речь шла о возможном компрометировании по меньшей мере царской дочери.

Когда Кутайсова в первый раз появилась на его пороге, Алексей едва не выставил секретную делегацию за дверь. Да что поделаешь – повеление императора. Сцепив зубы, он отдался во власть кисточек и пальцев, со знанием дела штукатурящих его лицо во что-то приличное. А покосившись в зеркало, едва себя узнал. Одно дело по торжественному случаю натянуть парик и вырядиться в парадное платье – даже так Алексей был похож на себя больше, чем с ровным бледным лицом и горящими пятнами фальшивого румянца. Хуже праздничного скомороха! Но он и так уже слишком долго отсиживался, пора и честь знать. Пришлось терпеть и утренние визиты Кутайсовых, и недоуменные взгляды знакомых.

Главным недостатком кутайсовой дочки была ее страшная болтливость. Девицу не смущали ни мрачное молчание Алексея, ни откровенно скучающий вид брата, считающего ворон за окном, – она все трещала и трещала. Алексей за несколько дней услышал больше дворцовых сплетен, чем за предшествующие четыре года. Ах, того-то сослали! Ох, такой-то указ плохо приняли! А какое новое платье у госпожи Жеребцовой! А как танцевали на приеме у старого графа Строганова! А какой замечательный спектакль вчера ставили в домашнем театре его величества! А какую бурную деятельность развели новые строители, выписанные графом Паленом из Курляндии! А какой важный стал граф Ростопчин теперь, когда его главного соперника если не выставили из города, то хоть от дел убрали! А как графиня Васильчикова строит глазки цесаревичу! А какой народ стал беспокойный из-за всех историй с проклятой болезнью! А какая императрица хмурая из-за того, что его величество на обедах никого, кроме Лопухиной, не замечает! А мальтийцы… А английские дипломаты… А…

Из ее трескотни можно было по капле нацедить ценную информацию, но у Алексея не хватало на это терпения. Несколько минут, и певучий голосок превращался для него в тот же серый шум, что шум дождя по стеклу.

Но приходилось мириться – как ни комично выглядел результат трудов маленькой графини, сам Алексей бы в жизни не рискнул попытать себя в этом неизведанном искусстве.

Первое время удавалось только на пару часов выбираться в штаб. Подчиненные странно косились, но Алексея давно уже не интересовало, что о нем судачат. Работают, и ладно.

С рапортами к императору все еще ходил Толь. Только еще через неделю врач заключил, что здоровье у Алексея снова достаточно приличное, чтобы в полной мере вернуться к службе. Значит, завтра с утра снова идти в кабинет его величества, и… и что? Алексей не знал, чего ждать.

Но все разрешилось еще быстрее. В девятом часу вечера, когда он, опять забыв про ужин, корпел над бумагами, дверь без стука приотворилась. Алексей повернулся, готовый отчитать незваного гостя за вторжение, но раздраженная отповедь замерла на губах.

На пороге стоял Александр.

За время, что они не виделись, Александр спал с лица, но если худоба его и красила, того же нельзя было сказать о синеватых тенях под глазами. Можно подумать, это он полторы недели метался в лихорадке и просыпался от кашля каждый час…

– Извини, я тебя совсем не навещал, – были его первые слова. – Старался побольше быть с Лизой. Она очень тяжело переносит… все.

«А мне не тяжело?»

Алексей сам удивился своей досаде. Александр ему ничего не должен, и, уж конечно, потерявшая первенца женщина в поддержке нуждается больше. Да и в конце концов, не мог Александр знать, что ради него Алексей открыто не покорился воле императора. Тем более – нести за это ответственность.

Алексей отложил перо.

– Да чего ко мне заходить? Я или в бреду валялся, или в обнимку с бумагами. Вы проходите, я почти не занят…

Александр покачал головой.

– Отец за тобой посылает.

У Алексея упало сердце.

– Куда? В кабинет?

– Нет. К фельдмаршалу.

Вдвоем они выехали в синий сумрак. Дома неприязненно хмурились на них затворенными ставнями. В темных проулках копошились бесы, но на освещенные улицы не высовывались. Александр все равно тревожно оглядывался, точно боялся, не выскочит ли что из-за угла. Алексей повел свою лошадь ближе, почти повод в повод.

– Чего вы? Бесов я, если придется, отгоню.

Александр смутился.

– Да меня не бесы пугают. Просто… просто всякие странности нынче творятся, вот и не знаешь, чего ждать.

– Разломов, как тот, больше не будет, – угрюмо пообещал Алексей. Памятуя о случившимся, он напитывался тьмой как можно меньше – только чтобы хватало держать бесов на расстоянии.

Александр вскинулся:

– Так это ты сделал?

– А вы не знали?

– Нет. Его величество мне ничего не рассказывает… – Александр закусил губу. Хотел сказать что-то еще, но впереди уже засияли огни нужного дома.

В Петербурге фельдмаршал жил у какого-то своего родственника. Двухэтажный приземистый дом с двумя балконами выходил окнами на набережную Крюкова канала. Алексей проезжал здесь нередко, и обычно заторов тут не бывало, однако очень скоро им с Александром пришлось остановить лошадей – до того запружена была ведущая к дому дорога.

Вокруг самого дома стояли плечом к плечу гвардейцы, сливаясь мундирами в единую темно-зеленую стену, однако окружающая их толпа была куда более пестрой. Кое-где мелькала и военная форма, но в основном собравшиеся были в штатском – кто побогаче, кто победнее. Их лица застыли в тяжелом мрачном ожидании. То поднимался, то затихал недовольный ропот.

Алексей тяжело сглотнул. Одного столкновения с обезумевшей толпой ему хватило, а ведь там смутьянов было едва больше дюжины. Здесь количество собравшихся подбиралось к сотне.

– Это ничего, – пробормотал Александр. – Беспокоятся за фельдмаршала, вот и все. Слухи быстро ползут.

– Ничего не все, – прошипел Алексей так же тихо. – Комендантский час начался. Они не имеют права здесь находиться.

Александр развел руками. Оба понимали, что сделать ничего нельзя, – если толпа взбесится, то сомнет кордон гвардейцев в считаные секунды.

Взгляды, обратившиеся в их сторону, когда они спешились и привязали лошадей к кованой ограде набережной, были откровенно враждебными. Снова поднялся гул. Алексей различил чье-то резкое:

– Эти хоть пусть ответят, что с фельдмаршалом!

И потише:

– Да уж ясно, что опять чертовщина какая-то…

Алексей шагнул вперед Александра: если понадобится, пустит в ход сталь.

Не пришлось. Заслонявшее луну серое облако отползло в сторону, и блеклый свет желтоватыми мазками лег на напряженное лицо Александра. Этого оказалось достаточно – настроение толпы переменилось вмиг. Один за другим люди теснились, отходя с дороги. Шелестело тихое:

– Ваше высочество!

Александр обогнал Алексея, зашагал впереди. Улыбка на его губах была неуверенной, но мягкой. Она стирала зачерствелое недовольство даже с самых суровых лиц.

Шагая вслед за Александром, Алексей испытывал смешанные чувства. Благоговейный трепет перед цесаревичем он понимал и разделял всецело. Но подъедала душу и кислая досада: его величество никто так не встречал.

Гвардейцы, увидев их, поспешили отдать честь. Затем расступились и тотчас вновь сомкнулись стеной за их спинами. Коротко переглянувшись, Алексей с Александром вошли в дом.

Тишина, стоявшая внутри, не предвещала ничего хорошего. Такую Алексей отличать уже научился – она сгущалась в домах, где умирали люди.

У лестницы стоял еще один гвардеец, склонившийся в поклоне перед цесаревичем. Алексей прошел мимо, не обращая на него внимания. Александр, чуть заколебавшись, снова нагнал его. Тихо ступая по ковру, они вошли в проходную гостиную.

Стоило увидеть, кто в этой гостиной их ждал, как Алексея аж перекосило. Николай Зубов ни капли не переменился с их последней встречи: все тот же могучий великан с бычьей шеей. Даже над Алексеем он возвышался на полголовы, но, в отличие от екатерининских времен, так уж открыто смотреть свысока не решался. Надеялся еще, видно, заслужить хоть толику расположения императора. Пусть держит карман шире…

Но что он делает здесь? Уж как мало Алексей следил за светскими сплетнями, даже он слышал, до чего дурно ладят фельдмаршал и его зять. Видно, старик совсем плох, раз…

Мысль оборвалась – с кресла у окна сорвалась девушка, которую Алексей сперва и не приметил. Он не был уверен, встречались ли они прежде, но это могла быть только фельдмаршальская дочка. Обыкновенно она, наверное, была красива, но сейчас, с бледным, изъеденным многодневными тревогами лицом, вызывала лишь жалость. Хорошо еще глаза не на мокром месте – Алексей со всеми этими объездами больных уже до конца жизни насмотрелся на рыдающих женщин.

Александр не успел сказать и слова, как графиня Зубова уже подскочила к нему.

– Ваше высочество! – голос у нее был задыхающийся. – Я вас умоляю, вы должны ему помочь!

Алексей поморщился. Опять одно и то же, сколько можно? Вечно все ждут от Александра невозможного, а ему с этим грузом еще жить…

– Наталья Александровна! – одернул жену Зубов. – Прекратите сейчас же! Его высочество…

– Нет-нет, – Александр вскинул руку. – Все в порядке. Я вижу, вам сейчас очень непросто.

Это было сильным преуменьшением. Отчаянная затравленная надежда, с которой Зубова смотрела на Александра, даже у Алексея в груди что-то разбередила. Он знал, каково это – терять отца.

– Умоляю вас, – повторила она, комкая носовой платок белыми как мел пальцами. – Я знаю, что если кто-то и может помочь ему, то вы.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал Александр, мягко коснувшись ее плеча. Бросил быстрый взгляд на Алексея поверх ее головы. Тот коротко пожал плечами. – Николай Александрович, вы не покажете нам…

– Конечно, конечно, ваше высочество! – засуетился Зубов. – Вам через следующую комнату и направо. Позвольте, я провожу вас.

– Не стоит, – снова эта мягкая, почти извиняющаяся улыбка. – Уверен, Наталья Александровна сейчас нуждается в вас куда больше, чем я. Мы найдем дорогу.

Напоследок успокаивающе сжав плечо Зубовой, Александр обошел ее и размеренным шагом направился в указанном направлении. Алексей двинулся следом.

Они миновали еще одну гостиную, оказались перед затворенной дубовой дверью. Внутри слышались голоса, так что Алексей, не тратя времени на стук, толкнул ее и переступил порог.

Спальня с занавешенными окнами, когда в нее набилось столько человек разом, казалась удушающе тесной. Император стоял рядом с Паленом, хмурясь и мрачно подергивая губами. Его охраняли двое черно-белых гвардейцев, оба угрюмые, будто уже на поминках.

Про фельдмаршала говорили, что тот предпочитает спать на соломе, накрывшись тулупом, но последние деньки он, видно, решил-таки долежать в приличной постели. Он – или то, во что он превратился.

На морщинистой коже не было меток черной хвори: она вся превратилась в одну большую метку. В дочерна выгоревших, смазанных близостью смерти чертах Алексей едва признал народного любимца, пару месяцев назад лихо въехавшего в столицу после цепи ошеломляющих побед. Кое-где на коже проступали мокрые язвы, похожие на комки слякоти. Наволочка пушилась отставшими от головы седыми прядями.

Полторы недели назад Алексею казалось, что из зеркала на него смотрит чудовище. Теперь он понял, что выглядел еще неплохо.

– Что с ним? – спросил Алексей тихо.

– Если б я знал! – император всплеснул руками. – Графиня Зубова сказала, что первые метки у него появились еще несколько дней назад. И этот старый плут, вместо того чтобы посоветоваться с лекарями, выслал их всех из дому и никого, кроме дочери, к себе не подпускал. Я бы и не узнал, если бы мне в конце концов не написал граф Зубов. Решился, видите ли, только тогда, когда фельдмаршал перестал приходить в сознание.

Алексей недоверчиво нахмурился. Обычно больные умирали в течение суток с появления меток…

– Загляни в него, – приказал император.

– Заглянуть?

– Да, заглянуть. Ты же умеешь что-то такое своей тьмой. Я хочу понять, что с ним творится.

Алексей облизнул губы.

– Вы уверены, что это разумно? Может выйти, что…

– Делай, что говорят! – слова хлестнули, как плеть, и Алексей мигом проглотил все возражения.

Он подступил к кровати фельдмаршала вплотную, сосредоточился – и вздрогнул. Глаза фельдмаршала открылись: два светлых пятна в царстве ночи. Тьма неровными мазками тянулась от уголков глаз к серой радужке, но в узких, с булавочную иголку, зрачках еще теплился блеск жизни.

Фельдмаршал растворил почернелые губы. Закашлялся. Прерывисто выдохнул. В уголках рта замокрела сероватая слюна.

Император подступил ближе.

– Господин фельдмаршал, вы меня слышите?

Губы старика треснули насмешкой.

– Г… громче кричите, ваше…

Пален тоже приблизился, наклонив голову к плечу. Александр кусал губу у порога.

Император потряс головой.

– Что за человек… Зачем вы отослали лекарей?

– Эти-то… залечат. Тут… одно лекарство… осталось. Да… сдаваться еще… неохота… – надорванный натугой голос был пропитан болью.

Алексей, не понаслышке знавший, что за агонию несет захватившая тело тьма, не мог понять, откуда в худом, заморенном болезнью старике берутся силы ее терпеть. Милосерднее было его убить, но сейчас не до милосердия.

– Что вы чувствуете? – Алексей постарался выхватить из водоворота мыслей самые главные вопросы, которые смогут пролить свет хоть на что-то. – Что-нибудь мерещится? Может быть, голоса?

Узкие зрачки переместились на него. Потрескавшиеся губы обвели:

– Черно. Жарко. Я снова… топлю в крови… Нет, нет, рано… Не возьмешь… Не возьмешь…

Тьма медленно пожирала белки его глаз. Долгая осада подходила к концу. Свое последнее сражение непобедимый фельдмаршал проигрывал.

Рука императора взлетела, безвольно опустилась. Александр молча сжимал кулаки. Оба понимали, что царский огонь только ускорит неизбежное.

Неужели совсем ничего нельзя сделать? Теперь Алексей чувствовал мрачный пульс от покрытого одеялом тела. Гулкий, зловещий…

Алексей глубоко вдохнул. Задержал дыхание, будто готовясь нырнуть в глубокое озеро. И настроился на низкий заунывный напев.

Тьма только того и ждала. Глядя на него со дна глаз фельдмаршала, она призывно распахнула объятия.

«Иди ко мне. Ты мой. Ты мой».

Алексей потянулся вглубь черных тоннелей, пытаясь нащупать что-то осязаемое, доискаться до истины.

«Что ты такое?»

Глупый вопрос. Разве тьма не жила внутри его все эти годы? Разве не была вечным спутником с тех пор, как на закате ему впервые явились бесы?

Но черное море было неисчерпаемым. Оно трепетно хранило свои жуткие тайны, и сколько они ни пытались понять его природу, лишь черпали воду с поверхности.

«Что ты такое? Почему выбрало меня? Зачем преследуешь нас теперь?»

Глубже, глубже, глубже. Где нет света. Где нет жизни. Где нет никого, кто протянет руку и коснется лба холодной ладонью.

И тогда он почувствовал. Мрачное давящее присутствие чего-то столь великого, что зараз можно было ухватить лишь крохотную частицу. И даже эта частица была столь огромна, что заслонила собой весь мир. Алексей привык видеть в бесах хищников, бессознательных тварей, созданных из людских пороков и грязи. Их шипение, их уговоры, их подзуживания – звериные инстинкты, форму слов которым давал его собственный разум. Сны, где тьма говорила с ним, – кошмары агонизирующего сознания. Изнанка – кривое отражение реальности, в котором наследили отпечатками все смерти, все страдания, которые перенес человеческий род за свою долгую, пропитанную болью и несправедливостью историю.

Но сейчас Алексей не спал, не метался в лихорадочном бреду, не вертелся в калейдоскопе чужих воспоминаний. Разум был собран и трезв, никакого простора для фантазии и тревожных грез. Но чем пристальнее он вглядывался в черную бесконечность, тем отчетливее чувствовал, как что-то смотрит на него в ответ. Чуждый разум со своей волей, своим выверенным расчетом. И неистовой, разрушительной тягой вырваться на свободу.

У тьмы были свои намерения. И среди них Алексей почувствовал то, от которого кровь в жилах обратилась в лед. На пути бурного потока, перегораживая русло проторенного замысла, стояла помеха, которую следовало устранить. Устранить самым простым и самым доступным способом.

У Алексея упало сердце. Он был прав. Его величество в самом деле был прав. Тяжелая враждебная воля выбрала его своей целью.

Полыхнул гнев. Нет. Нет, он этого не допустит.

Алексей толкнул, упрямо, отчаянно, пытаясь сбить наведенный прицел, развернуть его в противоположную сторону, но прекрасно сознавая, что ведет себя так же глупо, как муравей, крохотными лапками пытающийся пошатнуть гору. Как можно противостоять чему-то столь необъятному? И почему… почему…

«Он должен умереть».

Все усилия, вся непрерывная работа последних трех лет казались такими ничтожными рядом с этим необъятным океаном разрушительной силы. Неужели они в самом деле представляли для тьмы хоть какую-то угрозу? Неужели в самом деле могли надеяться выиграть эту войну? Неужели один-единственный человек мог встать на пути у исполинской черной волны?

«Он умрет».

Нет!

Алексей спорил с ураганом, но ему было плевать. Он отведет несущийся смерч, даже если придется переломать себе все кости, изорвать все жилы, вывернуть грудную клетку наизнанку.

Он бросился во тьму, скаля зубы, но та, смеясь, разошлась. Перед глазами закружились черные и красные всполохи. Твердый пол под ногами сменился зыбучим песком. Над головой развернулись алые небеса.

Он стоял на длинном обрывистом берегу, за которым начиналась безбрежная чернота. Тьма накатывала клубящимися волнами, наполняя горячий воздух тихим шелестом. В этом мрачном шепоте Алексей все еще слышал приговор:

«Он умрет».

Алексей различил человеческую фигуру, стоящую во тьме по колено. Мрак льнул к его ногам ласковым псом, но человек этого даже не замечал. Он смотрел в заволоченный черным туманом горизонт. На нем был нарядный камзол из тяжелого алого сукна, перечеркнутый золотой перевязью. Темные волосы спадали на стоячий воротник, выточенный из слоновой кости профиль остро торчал на фоне черных туч.

– Нет, – услышал Алексей его голос, полный сцеженной досады. – Почему сейчас? Сейчас это совсем не нужно!

Ответом ему стал лишь насмешливый шелест.

Бледное лицо исказила ярость.

– Ты выбрала меня! Я твой хозяин! Ты должна мне подчиняться!

Слова упали в стоячий воздух и растворились, не оставив следа. Львиный оскал изувечил высокомерную маску. Светлые глаза налились тьмой, жгучей, как пороховой дым.

– Ну так дай мне больше! Дай! Мне! Больше!

И снова – никакого ответа.

Зарычав, человек развернулся в вихре всплеснувшейся тьмы – и встретился взглядом с Алексеем. Тот молча уставился в искривленные черты Первого Консула.

– Скажи своему императору, что ему грозит опасность, – прорезали зной резкие отрывистые слова. – Прямо сейчас.

Алексей хотел ответить, но видение уже таяло, оплывало топленым воском. Сквозь него проступали очертания комнаты, где умирал фельдмаршал. Алексей не знал, сколько прошло времени, но все смотрели на него – застывшие гвардейцы, отстраненно-любопытный Пален, тревожно блестящий глазами Александр. И ближе всех…

Он сглотнул.

– Что? – нетерпеливо спросил император. – Что ты видел?

Новая волна ярости на миг ослепила Алексея.

«Этого не будет. Я этого не допущу».

Он хотел начать с этого. С того, что безумные пророки и заумные статские советники могут говорить что угодно, но будущее не предопределено, не может быть предопределено. Даже если над ними навис неодолимый рок, людям для того и дана воля, чтобы бросить ему вызов.

Но вместо этого Алексей сказал:

– Я видел Первого Консула.

Этого не ожидал никто. Император с Паленом недоуменно переглянулись, Александр, побледнев, отступил на шаг и слабо спросил:

– Первого Консула? При чем тут первый консул?

– Тьма нас связывает. – Алексей устало потер переносицу, не зная, сколько может позволить себе сказать в этой комнате. Гвардейцы были гатчинцами, доверять им можно, но никогда не знаешь, кто окажется чрезмерно болтлив…

Алексей тяжело сглотнул, ловя затуманившийся взгляд императора.

– Он велел сказать… – «Велел»? Можно подумать, он посыльный мальчишка! – что вам грозит большая опасность.

Каждое слово давалось все тяжелее, но Алексей заставил себя продолжать:

– Я это тоже почувствовал. То, что прячется на Изнанке, действительно видит в вас своего врага.

По лицу императора пробежала судорога, сложившаяся в острую насмешливую улыбку.

– Ну, здесь ничего нового.

Пален нахмурился. Осторожно заметил:

– Слишком поспешно делать выводы на основе видений. Если консул Бонапарт в самом деле хочет что-то сказать, ему следует прибегнуть к более традиционным методам.

Алексей ожег его взглядом, но, как всегда, наткнулся на непробиваемую стену равнодушия. Ну и плевать. Пока ему верит его величество, этого довольно.

Император качнул головой:

– Нет, Петр Алексеевич, вы неправы. Эти видения…

Тело на кровати вздрогнуло. Алексей обернулся – он совершенно позабыл про фельдмаршала. Эта ошибка едва не оказалась роковой.

Худосочное тело взметнулось с кровати. Черные глаза, оскаленные зубы, пальцы, растопыренные, как вороньи когти…

В один удар сердца Алексей вырос между ним и императором.

В грудь будто ударило пушечное ядро. Алексей пошатнулся. Сзади вскрикнули гвардейцы. Черные пальцы шкрябнули шею. Алексей, отчаянно отбиваясь, хрястнул лбом по оскаленной маске. Уродливым клубком они повалились на ковер. Да откуда в этом иссохшем умирающем теле столько силы?!

Алексей навалился на молотящегося фельдмаршала всем весом, но тот рвался так, будто его хоронили заживо. Ухо, щека, локоть расцвели пунцовыми пятнами боли. Алексей стиснул худые плечи и несколько раз впечатал старика в пол, но тот забился лишь яростнее. Искривленные пальцы цапнули воздух в волоске от глаза – Алексей едва успел откинуть голову. Старик оттолкнулся пятками от ковра и наполовину выскользнул из хватки. Алексей стиснул его поперек талии, но черная бестия выворачивалась, как рыба.

Краем глаза Алексей увидел, что императора с Паленом заслоняют гвардейцы, да только взбесившийся фельдмаршал рвался так, что мог бы и стену проломить.

Он боднул впалую грудь в последней отчаянной попытке остановить старика, но тщедушное тело вывертывалось из рук, будто кусок мокрого мыла. Казалось, плечо вот-вот треснет под яростным натиском. Но тут еще что-то ударило в сокрушительный смерч, который Алексей пытался сдержать. Мелькнул росчерк алых обшлагов, и фельдмаршала снова отбросило на пол.

Едва не столкнувшись лбами, вдвоем с Александром они навалились на колотящиеся руки. Фельдмаршал брыкался, мотал головой, разбрызгивая с губ черные пузыри, выписывал ногами яростные зигзаги, подлетая всем туловищем, но Алексей припечатал коленями жилистое предплечье так плотно, что кости захрустели. Задыхаясь, выдавил:

– Пламя…

Его хрип потерялся в приказе Палена:

– Да стреляйте же!

Алексей обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть сверкнувшее дуло пистолета, направленное на бьющуюся об пол бесноватую голову.

Грохнуло.

Белый как снег гвардеец в ужасе уставился на брызнувшие черным веером мокрые сгустки. Рука под коленями обмякла.

Император протиснулся между вторым гвардейцем и Паленом. Замер над телом: плечи тяжело вздымались, взгляд застыл. Потом вдруг топнул ногой, оглушив Алексея звоном шпор.

– И что мне с этим делать? – Он раздраженно обернулся на Палена. – Помяните мое слово, к утру уже весь город будет судачить, что я лично застрелил фельдмаршала!

Пален не успел ответить – с треском распахнулась дверь, уши резанул женский вскрик. Зажимая рот рукой, на пороге стояла графиня Зубова. Сориентировавшийся первым Пален заступил ей дорогу, перехватил за плечи, когда та бросилась к распростертому на полу телу.

– Что вы сделали? Что вы сделали?!

– Господи… – прошептал Александр, не поднимая головы. – Да что же это такое…

За спиной графини вырос могучий силуэт ее мужа. Одними губами Пален обвел: «Уведите ее». Николай Зубов подчинился – сгреб жену едва ли не в охапку и твердо вывел в коридор. Ее злые всхлипы стихли вдали.

Император яростно тер лицо рукой. Второй гвардеец сорвал с постели простыню и накрыл тело. Тоже замер в нерешительности. Над всеми довлел тяжелый вопрос: что же дальше?

Погребение фельдмаршала было решено провести как можно скорее. Палена оставили в доме следить, чтобы обернутое тонкой простынью тело не разворачивали и в спальню никто не входил, пока не привезут гроб. Всем свидетелям жуткой сцены было велено держать язык за зубами – Николай Зубов божился, что образумит жену и она тоже будет молчать. В жалких попытках выцарапать крохи императорского расположения он дошел до того, что первый выскочил из дома и принялся орать на собравшуюся толпу, чтобы катились к черту, или он спустит на них собак. Никаких собак в доме не было, и как ни страшен был налитый кровью гигант, толпа заколебалась, зароптала, но лишь плотнее сомкнула ряды.

Тогда вышел император. Алексей следовал за ним неотступно, но шагов на десять позади, кроясь в тени. Если надо, расстояние он преодолеет в два прыжка, но пока зловещая фигура за плечом его величеству только повредит.

Сразу стало тихо. Сотня глаз уставилась на невысокого человека в военном мундире, выступившего из-за громадной фигуры графа. Караульные отдали честь.

Вскинув голову и мрачно сверкая глазами в свете луны, император объявил:

– Фельдмаршал скончался. О том, где и как будет проходить церемония прощания, объявят в ближайшее время. Расходитесь.

Ни слова про нарушенный комендантский час – то ли великодушие, то ли здравый смысл: караульных, оцепляющих дом, было все так же ничтожно мало по сравнению с озабоченными судьбой фельдмаршала горожанами.

Темные фигуры застыли. Не дожидаясь, пока изойдет ступор, император зашагал вперед, звонко стуча тростью. Алексей пошел следом, готовый при первом неверном движении схватиться за шпагу. Но люди расступились, как волны, расчистив прямую, залитую зыбким лунным светом дорогу.