Алексей все не мог поверить, что они выбрались с Изнанки живыми, так что едва заметил изумленные взгляды караульных. Но уже на первом этаже к ним бросилась какая-то дама, заламывая руки. Сперва Алексей различил только пестрый всполох розового платья. Три раза моргнул, сгоняя мутную пелену. Признал Лопухину, распахнувшую темные глаза так широко, что те едва не выскакивали из глазниц.

– Ваше величество!.. Все вас потеряли! Мы уже думали, что… – Тут ее взгляд упал на Алексея, и она громко ахнула: – Господи, страх-то какой!

Алексей потер запекшуюся на губах коросту. Можно подумать, крови из носа не видела… Хотя кто их знает, этих кисейных барышень.

Император устало улыбнулся.

– Простите меня, если я стал причиной ваших тревог. Как видите, я жив и здоров. Граф Аракчеев тоже, даже если так не выглядит. – Алексей бы с этим поспорил – таким больным и разбитым он не чувствовал себя со времен битвы за город. – Вы не знаете, где мои сыновья?

– Все младшие сейчас с ее величеством. А его высочество Константин еще у себя. За ним посылали, но не смогли добудиться. Ох, да ведь надо сказать ее величеству, она с ума от тревоги сходит!.. Они с графом Паленом велели никому, кроме ближнего круга, не говорить, но во внутренних покоях все на ушах стоят. Мы думали… Мы думали…

– Ну полно. – Император протянул было руку, затем, передумав, хотел отдернуть, но Лопухина уже вцепилась в его ладонь, будто утопающий. Алексей так устал, что и задумываться обо всем этом не хотел. Однако следующий вопрос вернул его в реальность. – А что цесаревич?

Лопухина захлопала глазами.

– Кажется, его высочество у себя. Великая княгиня к завтраку не спускалась, он, наверное, с ней.

– Хорошо. Скажите, пожалуйста, Марии Федоровне, что я вернулся и со мной все в порядке. А мне нужно навестить его высочество.

– Да, конечно… Но боже мой, зачем же так пугать? Мы…

Алексей снова потерялся в шумном ворохе слов. Вынырнул из прострации, только когда Лопухина ухлопала юбкой. Император проводил ее ласковым взглядом.

– Какое доброе сердце у этого ребенка.

Алексей промычал что-то невразумительное. Голова кружилась все сильнее, но его никто не отпускал. Пришлось тащиться вверх по лестнице, пролет за пролетом. Вряд ли еще какой император мог похвастаться такой жалкой и потрепанной свитой…

Александр стоял у окна, вцепившись в подоконник так, что костяшки тонких пальцев грозили прорвать кожу. На звук открывшейся двери он крутанулся, разлетелись светлые кудри. В голубых глазах всплеснулось изумление.

– Ваше величество!

Император снял невидимую шляпу и насмешливо поклонился. Алексей притворил дверь и навалился на нее спиной. Занемевшие ступни покалывало. Александр перевел взгляд на него. Тихо охнул.

– Где вы были? Что с твоим лицом?

Да что такое с его лицом?..

Алексей покосился на настенное зеркало. Нет, угол не тот, отражает только суровый профиль отца и растерянный – сына.

– Твои старания с его лицом. – На затылке императора проступили первые багровые пятна. – Лучше вы нам расскажите, как в чью-то светлую голову пришла идея закрыть разлом, ни в чем не разобравшись.

Алексей сделал пару нетвердых шагов в сторону. В его раздавленном разуме понять, на что все так таращатся, вдруг стало в десять раз важнее любых распрей в императорской семье. Издалека долетел ошеломленный голос Александра:

– А что я должен был сделать? Среди ночи во дворце появляется разлом, да еще пульсирует так, будто целая черная рать сейчас пробьется. Я от этого и проснулся. Никто еще не знал, что вы пропали, Кутайсов только в шестом часу всех на уши поднял.

– Вы что же, не знаете, что прежде чем закрыть разлом, посылают отряд бесогонов, чтобы уничтожить то, что прорвало его с другой стороны?

Тут его величество был неправ: отправить бесогонов в разлом на такой высоте значило обеспечить им всем сломанные шеи.

Алексей сделал еще несколько ватных шагов. И наконец в зеркале отразился он сам.

– Но это не был обычный разлом! И он расползался. Я сам чуть с балкона не полетел, пока пытался… – Александр осекся. – Так вы… вы были на Изнанке? Через этот самый разлом?

Из зеркала на Алексея смотрело обожженное сажей лицо, расцвеченное лиловыми всполохами там, где раскидистыми сетями полопались сосуды. Двумя светлыми пятнами горели мутные серые радужки, но и белки глаз налились кровью так, будто он четыре дня кряду не спал. Вот уж точно «страх-то какой»…

– Нет, я вышел подышать нашим чудесным болотным воздухом и так загулялся, что даже про развод войск позабыл! – Раздражение императора лилось шипучим потоком. – Ваша манера спрашивать очевидное меня пугает – вы то ли притворщик, то ли полный дурак! И я не знаю, что хуже, учитывая, что этой ночью вы были в шаге от того, чтобы сесть на трон.

В зеркале Алексей увидел, как Александр отшатнулся, ошпаренный отцовским гневом. Его губы задрожали, голос – тоже:

– Да в чем вы меня обвиняете? Вы же понимаете, что я не мог знать. Здесь вся моя семья – наша семья. Да у меня дочь вчера умерла! Естественно, я должен был действовать решительно.

Алексей опустил взгляд и задрал красный отворот рукава. Да, предплечье тоже обуглилось. Интересно, это навсегда?

– Ах да, «ваша дочь», и как это я забыл? – губы императора раздвинулись в мрачной усмешке. – Нет, ваше высочество, если бы я вас в чем-то обвинял, вы бы уже сидели в крепости. Я всего лишь нахожу странным, что вы демонстрируете способность «действовать решительно» раз в несколько лет и всегда в самые неожиданные моменты.

Топот в коридоре не дал Александру ответить. Распахнулась дверь, и в комнату гурьбой влетели царские дети. Великая княжна Мария первая метнулась к отцу, за ней, путаясь в своих не по возрасту длинных ногах, – Николай. Екатерина, держа за руку Анну, замерла у порога – бледная, губы сжаты.

– Вы нас так напугали! – старшая великая княжна сердито уставилась на отца. – Где вы были? Почему ничего не сказали? Так всех переполошили, что отъезд пришлось отложить!

У Николая трясся подбородок и влажно блестели глаза, но он не плакал, как нормальные дети, открыто и навзрыд, а давился сухими судорогами.

Император, секунду назад такой свирепый, повернулся к Александру спиной, разом растеряв и гнев, и досаду. Посыпавшиеся упреки он встретил улыбкой, даже рассмеялся, когда младший сын стиснул его поперек талии, пряча белое лицо в сукне мундира. Александр остался стоять за кругом семейного света, бледный, как призрак, и такой же чужой, как Алексей.

Великая княжна Анна первая заметила чудовищную роспись на лице ссутулившегося у стены Алексея. Тонко вскрикнув, она вырвала ладошку из руки сестры и шмыгнула за спину отца, испуганно тараща оттуда голубые глазенки. Даже у Екатерины вытянулось лицо:

– Господи, что с вами?

Император бросил на Алексея веселый взгляд, уже без всякого намека на минувшую грозу.

– Идите в мой кабинет, Алексей Андреевич, нечего детей пугать.

Алексей едва не застонал. По ощущениям ему оставалась одна дорога: на кладбище. Но он повиновался, даже сумел добрести до коридора, ни разу не пошатнувшись. В дверях чуть не столкнулся с Марией Федоровной и звенящим бриллиантовыми подвесками Куракиным. За ними, шагах в десяти, следовали Пален и Кутайсов. Но Алексею не было дела ни до тех, ни до других. Он поплелся в императорский кабинет и там, уже не в силах бороться с изнеможением, повалился в кресло. Зашелся в приступе сухого кашля.

Нет, это никуда не годится. Одна неудачная вылазка на Изнанку, и вот что с ним стало…

Он вдруг вспомнил Бонапарта. Бонапарта, удержавшего целую ораву бесов, когда те снова полезли на Дворцовую площадь через разлом. Бонапарта, который не умер, когда ему проткнули сердце освященной сталью. Бонапарта, который играючи чуть не задушил его, как котенка.

Алексея скрутила такая злость, что перед глазами опять поплыло. Почему? Почему он так не может? Разве мало старался? Разве мало работал? Разве не достаточно часов просидел над пыльными книгами, пытаясь разобраться там, где сам черт ногу сломит? И все равно – недостаточно хорош. Куда ему кого-то защищать, если он вот так разваливается, будто проржавелый механизм? А ведь еще не старый, в самом разгаре молодости.

Молодость… Не было у него ни детства, ни молодости.

Донесся голос императора:

– Я хочу, чтобы вся почта, поступающая на имя Уитворта, просматривалась. Всех гонцов на заставе обыскивать с удвоенной тщательностью. Поняли? И пусть проведут обыски у всех, кто был в гостях у Жеребцовой вчера вечером. Константин вам назовет фамилии. Выплывет что – сразу докладывать мне.

– Я вас понял, ваше величество, – гладко ответил Пален.

– Хорошо. Свободны.

Дверь захлопнулась.

Алексей уже стоял на ногах. Покачивало – пришлось ухватиться за спинку кресла, – но императора он встретил вытянувшись по стойке «смирно». Тот еще раз вгляделся в его лицо и фыркнул:

– Да, тяжелый случай. Несколько дней тебе все равно нужно отлежаться, но если и тогда не пройдет… Даже не знаю, что с тобой делать.

– Если это просто ожоги, то должно пройти, ваше величество, – Алексей едва узнал собственный голос – до того надтреснутый.

– Увидим.

Император привалился к краю стола, перекрестив ноги и задумчиво шевеля губами. От его пристального взгляда Алексею стало не по себе. Только бы не услал снова в деревню… Но следующие слова внушали надежду:

– У меня есть для тебя поручение.

Сейчас он был мало на что способен, но после ночи хорошего отдыха…

Алексей подался вперед:

– Да, ваше величество?

Повисло молчание. В чем дело? Почему его величество медлит? Разве Алексей не доказал еще, что готов исполнить что угодно?

Глаза императора пришпиливали к полу, как лезвие шпаги. Даже дышать стало трудно. Тикала стрелка каминных часов.

– Я хочу… – начал император, но смолк. Добела сжал губы. Широко шагнул вперед, срезав расстояние между ними до пары шагов и заставив сердце Алексея сжаться. Продолжил – резко, отрывисто: – Я хочу, чтобы ты мне докладывал обо всем, что происходит рядом с Александром. Все, что видишь и слышишь. С кем он встречается, о чем говорит с тобой, как ведет себя, когда приносит тебе рапорты. Все.

Алексей точно вынырнул со дна озера – вынырнул и хватанул воздух ртом. Сердце пустилось вскачь.

– Ваше величество… – он невольно попятился. – Я… я не могу…

В памяти мелькнуло мертвенно-бледное лицо Александра, и Алексей ужаснулся – неужели там, в комнате, его в самом деле ничего не интересовало, кроме своего отражения в зеркале?

Серые глаза впились в него двумя ледяными иглами.

– Не можешь? И почему это?

Дыхание вырывалось из груди рваными судорогами. Так Алексей себя не чувствовал с первых недель в кадетском корпусе, когда жалко хлопал губами на первых уроках французского языка, силясь хоть что-нибудь вразумительное сложить из впервые увиденных незнакомых букв. Такой нелепый и жалкий в своем мундире не по размеру.

Сейчас было в сто крат хуже.

– Ваше величество, – голос сел, остался сиплый шепот. – Пожалуйста… Пожалуйста, не просите меня об этом.

– Почему? – словно грохнул гром. Еще один широкий шаг – император схватил его за ворот мундира, заставил пригнуться, смотреть прямо в глаза. – В первую очередь ты должен быть верен мне. Или забыл уже, в чем клялся?

Долго смотреть в глаза всегда сложно, а сейчас и вовсе казалось – душу свежуют. Стиснутый тканью затылок пронзительно ныл.

– Ваше величество, – слова спотыкались о зубы, вязли на языке, не желая покидать горло. – Я не могу. Вы меня просите доносить на друга.

Сверкнули молнии. Разум затопила паника.

«Он меня сейчас ударит. Нет, хуже – вышвырнет».

Детские воспоминания все никак не хотели тускнеть. Он снова нескладный ребенок, он снова до ужаса боится розг.

Император медленно выдохнул сквозь раздутые ноздри. Разжал пальцы, с досадой оттолкнул – слабо, но Алексей, сам себе напоминавший дрожащий студень, едва не полетел на пол.

– Черт с тобой. Иди отсюда.

Алексей ни о чем другом и мечтать не смел. Приемная, коридоры, комнаты – все пронеслось мутным вихрем. Он не помнил даже, как разделся, – пришел в себя уже под одеялом, трясущийся в ознобе.

Слишком много всего случилось разом: мертвый ребенок Елизаветы Алексеевны, разгневанная толпа с палками и ножами, тьма, рычащая губами умирающей девушки, ужас Изнанки… Но он проспится, и все пройдет. Все снова будет хорошо.

Да только впервые за долгие годы, проваливаясь в удушливые объятия сна, Алексей чувствовал, как глаза за опущенными веками режет соль.