Оставаться на одном месте было нельзя: так они превращались в легкую добычу, на которую запросто могли слететься твари со всей округи. Но куда идти? Безопасного места с этой стороны не существовало. Пока что Алексею удавалось удерживать бесов на почтительном расстоянии, но с каждой секундой возрастал риск, что появится противник, который окажется ему не по зубам.

Обугленные стены домов насмешливо улыбались глубокими трещинами. Песок под ногами шуршал, как чешуя змеи, выползшей погреться на нагретом камне. Над торчащими вкривь и вкось скатами крыш кружили мрачные хороводы бесов.

Император покачивался с пятки на носок, запрокинув голову к небу. Алые отсветы ложились на его кожу, будто румянец в припадке гнева, но в застывших глазах не было ни намека на бурю чувств. Лишь задумчивость.

– Что это? – спросил он вдруг. – Ты слышишь?

То, что Алексей отнес к шипевшим в ушах кровавым наущениям, выделилось в отдельный звук, идущий откуда-то из-за искалеченных домов.

Бс-ш. Бс-ш. Бс-ш.

Если на Изнанке что-то шумит, значит, нужно держаться подальше. Но император, разгоняя звоном шпор застывший воздух, зашагал прямо на звук.

Алексей бросился следом.

– Ваше величество! Это опасно!

– А я и забыл, что прежде мы были в полной безопасности.

Алексей чуть не застонал. Его разрывало надвое. То, что делал император, граничило с безумием, но разве ему возразишь? Ведь не послушает, только больше распалится. В такие моменты светлейший государь уподоблялся лошади, закусившей удила и несущейся сломя голову куда сердце велит. Алексей слишком часто наблюдал это в обычной жизни, чтобы надеяться, что Изнанка что-то изменит. Наоборот, она угнетала разум, давила на сознание, вытягивая на поверхность красные и черные цвета, а мягкие и светлые полутона уничтожая или вытесняя. Оставалось, как всегда, подчиниться и нестись следом, вздымая сапогами пыльные тучи.

Дорога шла в гору, огибая дом, который разруха обтесала так, что он и на дом-то не очень походил, – так, блок кирпича с прорубленными квадратами окон. Мысли метались, силясь выжать ответ на неразрешимую задачу: как вернуться назад?..

И как все-таки они сюда попали? На этой стороне их не поджидал никакой монстр. Значит, оставалось два варианта: или сама Изнанка разверзла пасть, чтобы поглотить ненавистного ей врага, или… или это сделал один из них.

Алексей вспомнил руки императора, налившиеся белым светом. Свою краткую агонию. Что это было? Реакция на что-то внешнее? Или резонанс между их силами?

Обычно соприкосновение света и тьмы вело только к одному: тьма расщеплялась, смытая благословенным сиянием. Лишь раз Алексей видел обратное: в необъяснимом изломе Изнанки, сведшем его и Александра с будущим Первым Консулом, тьма погасила вышедший из-под контроля свет. Сам Алексей сделал нечто похожее во время битвы за город – похожее, но не совсем. Он не столько погасил, сколько сплелся с императорским светом, сплелся так, что смог заглянуть в разум того, кому служил. Могло ли это иметь какое-то отношение к тому, что произошло теперь?

Странный звук стал ближе. Теперь он скорее бурлил, чем шипел. Но, только перегнав императора и замерев на краю крутого земляного гребня, Алексей увидел, откуда он идет.

Изнанка не всегда в точности повторяла местность с другой стороны: часто смещалась, смешивала пути, расставляла новые ловушки. Но там, где в настоящем Петербурге текли реки, обычно обнаруживались бездонные ущелья, на глубине которых клубилась тьма.

Сейчас тьма плескалась у самых ног: густая, маслянистая, жадная. От ее гнилостного жара свербило в носу. Поверхность то успокаивалась в медленной дреме, то взбултыхивалась там и сям округлыми черными нарывами. В висках поселился гулкий стук, в такт им.

– Что это? – голос императора сочился отвращением. – Что это за мерзость?

Тяжело сглотнув, Алексей выдавил:

– Тьма.

Она шептала и звала его, умоляла броситься в ее объятия, раствориться там, где нет уже ни тревог, ни боли. Обожженные ладони горели, будто освежеванные, сердце заходилось судорожными прыжками. В черном трепыхании под ногами ему мерещились протянутые руки отца и усталый взгляд генерала Мелиссино, поджатые губы Германа и загадочная улыбка Нелидовой. Образы всплывали и растворялись, как пузыри на лужах во время дождя. Показалось, что в покрывале ночи сложились складки огромного черного лица – улыбающегося, ласкового.

«Иди сюда, – позвали чернильные губы. – Иди к нам. Ты нужен нам. Ты нужен нам так, как никогда не будешь нужен им».

Тьма становилась все ближе, грозя перехлестнуть через берег, смести их с лица земли, как фигуры с шахматной доски. Загасить единственный огонь, в котором Алексей еще мог найти спасение. Забрать последнюю надежду.

Алексей попятился. Черная волна не взвилась, как в его кошмарах. Только на той стороне широкой клубящейся полосы взмыли в воздух десятки крылатых бесов, танцуя, переплетаясь, вгрызаясь друг в друга и раздуваясь от плоти поглощенных сородичей. Алексей потянулся к шпаге, но бесы к ним не полетели, а скользнули прямиком во тьму и растворились в ее глубине. Твари подальше так и носились на алом горизонте, будто мрачные птицы смерти.

Подул ветер – со всех сторон разом, оставляя на щеках жгучие пощечины. Справа, на другом берегу, взвились в жарком смерче щепки и балки развалившейся церквушки. Оставленные позади дома тягостно скрипели. Слабо дрожала земля, пока одна из соседних улиц шла трещинами.

– Это отвратительно, – император поджал губы. – Чистейший, необузданный хаос. Теперь я понимаю, о чем он говорил.

Теперь? Он? Одурманенный разум не поспевал за чужими словами. Хотелось закрыть глаза. Хотелось выдрать из себя с корнем черное притяжение, настойчиво влекущее туда, откуда нет возврата.

Предплечье стиснули ледяные пальцы.

– Пойдем отсюда.

Яркая белая нить увлекала Алексея прочь из царства смерти. Нить, привязывающая его к миру. К жизни. К людям. Он снова был ребенком, которого с наступлением ночи за руку уводят со двора под защиту родительского крова. Черное ущелье осталось позади.

– Ваше величество, – прошептал Алексей, хотя не знал, что хочет сказать. И никакие слова не могли.

Он и не успел бы. Из прохода меж двух домов, клонящихся в объятия друг друга, степенно выкатилась угольно-дымчатая тварь. Она напоминала бы жирного червя, если бы черви бывали размером с двух выставленных друг за другом лошадей. Раздутая, клубящаяся по краям туша беззвучно скользила над сухой землей. Окаменевший Алексей целую секунду надеялся, что она еще проползет мимо, скроется за косым углом разоренного здания. Как будто ему хоть раз в жизни так везло.

На вид такая неповоротливая, тварь крутанулась, как стрелка развернутого компаса. Уши затопил шумящий водопад. Алексей едва услышал собственное:

– Отойдите!

Потом верх взяли инстинкты, и в мире не осталось ничего, кроме страшного противника и тонкой полоски стали в руке.

Ноги отпущенными тугими пружинами бросили его вперед. Парящие в воздухе песчинки иглами вонзились в лицо. Шпага засвистела: раз, два… Третий колющий удар оборвался на полпути – Алексей метнулся в сторону, уходя с пути жадной черной пасти. Не удержался на ногах, перекувыркнулся через голову, снова вскочил, отплевываясь от песка и выставив перед собой шпагу. Но тварь уже отвернулась, подобралась, готовясь скользнуть к замершей посреди дороги одинокой фигуре.

Алексей качнулся, оглушенный собственный яростью.

«КО МНЕ!»

Тварь замерла. Неохотно поворотилась, будто лошадь, дернутая за повод. И снова бросилась на Алексея, разевая круглую, похожую на черную воронку пасть. Он снова отскочил, полоснул наотмашь. Освященная сталь сверкнула багрянцем, но складчатый бок изошел лишь тонкой струйкой дыма. А чудовищный червь уже снова лез на него, неумолимый, как пушечное ядро.

Алексей нырнул вправо, зацепил плечом торчащий из стены штырь, оттолкнулся, с треском разорвав рукав мундира, и снова отпрыгнул. Морда твари вошла в стену, выскользнула назад, вновь обратилась к нему – пронеслась мимо него, на императора. В черепе снова взорвалось яростное:

«КО МНЕ!»

Бездонная пасть нехотя ощерилась обратно. Алексей снова ударил, снова бросился наутек, сквозь пыльную бурю, снова рявкнул:

«КО МНЕ!»

Это тебе не маленьких бесенят заманивать. Пальцы уже холодели, грудь сжималась все больше, перед залитыми потом глазами мутнело. Алексей не знал, на что рассчитывает, – такую тварь надо давить целым отрядом бесогонов. С пушками, с ружьями, с парой десятков штыков. Редкие тычки шпагой, даже заново освященной мальтийскими рыцарями, этому монстру – что слону дробина.

Другой на месте Алексея уже был бы мертв, только нечеловеческая реакция позволяла раз за разом спасаться от бросков то сжимающейся, то удлиняющейся черной туши. Но огонь в груди стремительно тух. Ярость уступала место отчаянию, кипящая мощь – бессилию.

«Это невозможно. Мы оба тут умрем».

Мысль оглушала несправедливостью – как это глупо, как нечестно! Умереть вот так, по нелепой случайности… После всего, что они достигли… До того, как смогли достичь еще большего…

Тварь снова пронеслась мимо. Алексей отчаянно дернул. Тварь вздрогнула, взбрыкнула. Он оперся о торчащую балку, всеми силами притягивая тьму к себе. В виски будто вкрутили раскаленные винты, от натуги заложило уши, по верхней губе потек мокрый жар. Тварь рвалась и рвалась. Алексей будто тянул на себя взбешенного быка размером вдвое больше его самого.

Император стоял где прежде, бледный, растрепанный, с бесполезной шпагой наголо. В своем темно-зеленом мундире он был похож на деревянного солдатика, которого выставили на пути у настоящей, несущейся напролом кавалерии. Алексей хотел крикнуть ему бежать, да знал, что смысла нет. Все бесполезно. Все бессмысленно.

В глазах темнело, дыхание прерывалось. Он тянул, тянул, тянул… Сквозь вздувшиеся вены и перекрученные судорогой мышцы… Сквозь красное буханье в черепе и пронзительный свист в ушах… Кровь из носа уже текла по подбородку, занозы впивались в истерзанную ладонь. Тварь дрожала, скользя то вперед, то назад, раздираемая двумя противоположными волями.

И тогда император пошел вперед.

Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Это безумие, безумие! Ну ударит он пару раз освященной сталью – это не поможет, не уничтожит врага. А стоит тьме коснуться его кожи, прорвется наружу царский огонь, и в белом пожаре погибнут все.

В последней попытке остановить верную смерть Алексей рванул тварь на себя.

Балка с гнилым треском подломилась. Алексей пошатнулся. С тихим шипением из жил выгорел последний огонь.

Тварь, освободившись от оков его воли, торжествующе заскользила вперед. Император уперся каблуками в песок, выставил перед собой шпагу. Серые глаза горели на меловом лице угрюмой сталью.

Только одно и оставалось. Алексей бросился вперед.

Колоть шпагой бессмысленно, разогнавшуюся тварь уже не остановить. Значит – последнее средство.

Алексей влетел в черное облако, проник в самую сердцевину жирной туши и отчаянно вдохнул.

Тьма заглушила крик снаружи. Он пил, пил каждой порой на коже, пил носом, ртом и ушами, надувался тьмой и горел, горел. Черное сменилось красным, страх – злобой: на себя, на алое небо над головой и сухую землю под ногами, на белого человека, идущего к нему с оружием в руках.

«Убей его. Это он виноват. Убей его прежде, чем он убьет тебя».

«Разорви. Уничтожь. Убей».

«Убей».

«Убей!»

Он покачнулся, одурманенный черным маревом. Раскаленный шар в груди разрывал его в клочья. Плавились ребра, каждая клеточка ныла и тащила вперед: бей, бей, бей.

«Нет, – подумал он, бессмысленно скользя взглядом по белому лицу. – Я умру здесь. Я просто умру здесь».

Ноги подогнулись. Он завалился на бок, как брошенное в камин письмо. Белое лицо отпечаталось на изнанке век так ярко, что последовало за ним и сюда, вниз.

Ничего больше не хотеть. Ни с чем больше не бороться. Только жар и смерть. Долгожданное поражение.

Холодные пальцы коснулись лба, вырывая из мутной грезы. В голове мелькнула искра мысли. Окровавленные губы растянуло оскалом.

– Нет, – голос трещал по швам под рвущимися на волю мольбой и ужасом. – Не надо, не…

Свет затопил его: белый, яркий, такой жуткий и такой желанный. Вместе с хрустящей свежестью и спасительной чистотой внутри заколыхался страх – толчками, прерывистыми, как удары сердца. Перед глазами мигало: белый, красный, белый, черный, белый, белый, белый… Рябящие вспышки, мечущиеся всполохи. Скрип зубов, дрожащее дыхание. Стук зашедшегося сердца: чьего? чьего? чьего? Что-то бесцельно растекалось, сочилось сквозь мертвую почву, тратилось впустую, и не было ничего естественнее, чем рвануться, обернуться вокруг маленького трепещущего огонька, зайтись с ним в одном дрожащем ритме. Раздвинуть сам мир, лишь бы… лишь бы…

Вздох.

С размаху – носом о твердь. Тряское «бумц» сквозь лоб. Кровь – хлюпающая в ноздрях, саднящая во рту. Как же больно… Он и забыл, что умеет чувствовать боль.

Кто-то дернул его за волосы, потом за ворот мундира. Над ухом раздалось досадливое:

– А ну сдвинься, ты тяжелый.

Он перекатился на бок, шевеля одними плечами – ни рук, ни ног не чувствовал. Сквозь размытое марево выступило встревоженное лицо.

– Живой?

Вверху голубело небо и неуместным аляповатым росчерком горел разлом. Средь бела дня. Разве возможно? Он шмыгнул носом, давясь вязким металлическим жаром. Просипел:

– Точно так, ваше величество.

– Тогда вставай.

Алексей сплюнул кровь и сел – рывком, будто сам себя за шиворот тащил. Родные серые и бежевые дома, сочные зеленые деревья – все кружилось в хороводе дурноты и облегчения. Алексей выпрямился, пошатнулся, протянул руку императору, но тот и сам уже поднялся, отряхивая мундир и потирая ушибленный затылок. Разлом остался гореть зловещей чертой.

– Надо прислать сюда кого-нибудь с Иглой, – сказал император.

Он тоже стоял на ногах нетвердо. Посмотрел на Алексея. На миг ледяной взгляд смягчился, но только на миг. Император кивнул на разлом:

– Похоже, это все-таки делаешь ты.

Алексей поморгал затуманенными глазами.

– Мне кажется, – выдавил он с трудом, – это происходит, только когда ваш огонь…

Он не мог произнести «выходит из-под контроля», но император понял и так. Потер подбородок перепачканной в пыли ладонью.

– Может быть. Может быть, наши силы сплелись и… – Он покачал головой. – Это сейчас неважно. Надо сделать все, чтобы этого больше не повторялось, но для начала – вернуться во дворец. Простых горожан от одного взгляда на тебя удар хватит. А мне… предстоит один серьезный разговор.

Алексей понятия не имел, как выглядит, и даже задумываться не стал. Он отупел от усталости так, что едва помнил свое имя. Когда император проходил мимо, то на миг стиснул его безвольную ладонь. Может быть, даже что-то сказал. Но Алексей ничего уже не понимал и только с бездумным усердием принялся переставлять ноги.