Они выехали к Неве, порысили по Английской набережной, ежась от хлещущего ветра. Только в одном из особняков окна горели желтым. Константин прищурился.

– Это же дом Жеребцовой? Чего это она не спит так поздно?

Судя по снующим за занавесями силуэтам, там были не только домочадцы.

– Комендантский час распространяется только на улицу. Если гости остаются до утра, это их дело.

– Ну нет! – возмутился Константин. – Ночное веселье, и без меня? Пойдемте-ка к ним заглянем.

Алексей уставился на него. Шутит, что ли? Да нет – уже повернул лошадь и как ни в чем не бывало пустил сквозь приоткрытые ворота во двор. Бросить бы его здесь, да дело с концом… Но что скажет его величество?

Сцепив зубы, Алексей поехал следом.

Скучающий в парадной лакей, увидев их, остолбенел. Константин пренебрежительно махнул ему рукой.

– Что вы, не знаете, кто я? Объявляйте скорее.

Пробормотав что-то невнятное, лакей поспешил в соседнюю комнату, откуда лились громкие разговоры, смех и звон бокалов. Раздался его тонкий голос:

– Его высочество великий князь Константин Павлович и граф Аракчеев.

Константин расплылся в улыбке, отбросил со лба мокрые волосы и, оттеснив мнущегося лакея плечом, перешагнул порог. Алексей, сцепив зубы, вошел следом.

Стоило ступить в роскошную гостиную, как в глазах зарябило от сверкающих канделябров, картин в тяжелых рамах и пестрой мебельной обивки. Низенькие, украшенные затейливой резьбой столики были уставлены вазами с фруктами, бокалами и бутылками с английским шампанским. Между ними горели красные рубашки игральных карт и громоздились стопки книг с разрезанными страницами.

Но еще больше, чем вопиюще перегруженный интерьер, Алексея поразило собравшееся общество. Он мало знал о жизни гостиных и салонов, только то, что видел в доме генерала Мелиссино. Тот не отличался излишней нравственностью, так что навидался Алексей многого, но не припоминал, чтобы хоть раз видел, как в чисто мужском обществе присутствовала бы только одна женщина.

Ольга Жеребцова сидела подле лорда Уитворта, не донесшего бокала до полных губ. В креслах по бокам от их дивана расположились те, кого Алексей здесь никак не ожидал увидеть: окаменевший Панин и его приятель Рибас, которого этой весной вышибли со всех должностей за злоупотребление казенными средствами. На его месте Алексей давно бы уже выехал из Петербурга – куда угодно, может, даже искать счастья в родной Испании. Благодаря заступничеству Панина Рибас легко отделался: не отправился ни в крепость, ни в ссылку. Но император нередко ужесточал наказание, когда казалось, все забыто. Что до Панина, даже при его англофильских симпатиях коротать вечера в компании сестры Зубовых и Уитворта накануне войны с Англией было не то что опрометчиво, а попросту безумно.

Остальные собравшиеся были офицеры. Пофамильно Алексей их всех не знал, но недовольно заметил среди них нескольких семеновцев. Уж если служишь в полку цесаревича, надо быть разборчивее в знакомствах…

Константин первый нарушил гробовую тишину.

– Чего это вы все замолчали? Пожалуйста, продолжайте. Я хотел присоединиться к веселью, а не прерывать его. А, Марин, и вы тут! Пьете прекрасное шампанское и даже не позвали меня? Не по-дружески!

Великий князь, обходя заставленные столики, невозмутимо приближался к хозяевам дома, здороваясь то с теми, то с этими, но встречал только застывшие взгляды и невнятное бормотание. Заторможенное недоумение гостей стремительно перерастало в тревогу, стоило их взгляду упасть на Алексея, угрюмо ступавшего за Константином. Он чувствовал себя в этой нарядной гостиной как слон в посудной лавке и понятия не имел, куда приткнуться.

Жеребцова первая стряхнула с себя замешательство и изобразила сладчайшую улыбку, чуть приоткрыв крупные передние зубы.

– Вы очень неожиданно зашли, ваше высочество. Видите? Все аж дара речи лишились.

Какой изящный способ сказать «вас тут никто не ждет»…

– Удосужились бы меня пригласить, никакой неожиданности бы не было. – Константин походя подхватил со столика чей-то полупустой бокал, одним глотком осушил его и поставил на следующий столик. – Нехорошо, Ольга Александровна. Мы же с вами считай что породнились через князя Платона. Как он, кстати?

Алексей поморщился. С тех пор как вступил на престол его величество, о многочисленных связях покойной императрицы люди и заикаться не смели. Непринужденность, с которой Константин полез ворошить это осиное гнездо, поразила даже нахмурившегося Уитворта.

– Платон все еще в Европе, – Жеребцова пожала белыми плечиками. – Конечно же, тоскует по родине.

– Тоскует? – изумился Константин. – Да по чему же здесь тосковать?

– Вам так кажется, потому что вы сами в России, – сухо возразил Уитворт. – Тоска по отечеству – естественнейшее из чувств.

– По родине, Чарльз, по родине, – толкнула его в бок Жеребцова. – Будете злоупотреблять революционными словечками, граф Аракчеев вас прямо тут арестует.

Алексей смерил и ее, и закатившего глаза Уитворта хмурым взглядом.

– Разве у вас в Англии не запрещают все, что вызывает ассоциации с Французской революцией?

– Только не говорите, что вы собрались такой прекрасной компанией, чтобы бухтеть о политике! – взвыл Константин, падая в свободное кресло. – О чем вы тут говорили без нас? Никита Петрович, уж вам-то точно есть о чем поболтать, кроме Англии. Вы при дворе и так только о ней и квохчете.

Позади зазвучали первые несмелые фразы: пустой светский треп, натужный и бессмысленный.

Панин вскинул брови.

– Вашему высочеству следовало бы больше интересоваться политикой. Может быть, и вы однажды станете императором.

Константин шумно фыркнул.

– Да лучше уж сразу в петлю. Протирать штаны на этом жутком золотом стуле, целыми днями подписывать бумажки и слушать придворных индюков, чтобы что? Чтобы потом меня забили ногами очередные гвардейцы? Заманчивая доля, ничего не скажешь.

Оглушительная тишина снова ударила, как молот. Панин неловко переменил позу. Жеребцова ужаснулась:

– Что вы такое говорите? Страх какой!

– А что я такого говорю? – Константин невозмутимо опрокинул в себя еще один бокал шампанского и вытер рот ладонью. – Все знают, как умер мой дед.

– Все равно, нельзя так говорить! – Жеребцова перевела мрачный взгляд на Алексея: – А вы чего там стоите, граф? Присаживайтесь да скажите его высочеству, что в приличном обществе о некоторых вещах не разговаривают. Мы, к счастью, уже не варвары, чтобы такие ужасы учинять. Все эти перевороты нужно забыть как страшный сон.

Ясно, чего она так взвилась – понимает, что каждое произнесенное здесь слово станет известно императору. Константин притащил волка в овечий загон, и похоже, что ради одного лишь удовольствия всех понервировать. Вот только в гробу Алексей видал эти его игры.

– Нет, я пойду.

Облегчение, отразившееся на лицах окружающих, было просто смешным. Со взаимными симпатиями у Алексея складывалось редко, а вот со взаимной неприязнью…

Он повернулся было, но Константин стальной хваткой сдавил его запястье.

– Ну уж нет. Пришли так садитесь, – Константин потянул Алексея к последнему незанятому креслу. – Когда еще попадаете в такую приятную компанию?

Алексей смерил его тяжелым взглядом, но Константин и не дрогнул. Гатчинские времена, когда Алексей, старший и по возрасту, и по званию, имел в его глазах хоть какой-то авторитет, остались в прошлом. И подумать только, что когда-то Константин казался ему славным мальчишкой…

– И правда, граф, оставайтесь, – выцедил Панин. – Я лично всегда рад оказаться в компании других деятельных сподвижников его величества.

Насколько мог судить Алексей, деятельность Панина в последние месяцы сводилась к бесконечным дрязгам с Ростопчиным и бесплодным попыткам уговорить императора переменить свое отношение к Англии и Франции. Но вслух он решил это не комментировать, а просто сел.

– И возвращаясь к вашему нелепому предположению, Никита Петрович, – Константин наклонился подлить себе еще шампанского, – вы должны больше верить в моего брата. Рано или поздно он вымучит откуда-нибудь сына.

Находиться здесь с каждой минутой становилось все противнее. Алексей был не в том положении, чтобы приказывать великому князю следить за языком, но видел, что такой выбор слов покоробил всех, кроме остро улыбнувшегося Рибаса. Удивительно, как могли сдружиться два таких непохожих человека, как он и Панин… Даже внешне эти двое были полными противоположностями. Один – бесстрастный, кичливый, заледеневший в своем бледном высокомерии. Другой – с подвижным смуглым лицом и жгучими карими глазами, веселый той небрежной, почти оскорбительной жизнью, свойственной южанам.

Рибас потянулся – двигался он с ленивой грацией большой кошки. Только теперь Алексей приметил, что у его подлокотника лежал, уткнутый в подушку кресла, пистолет. Чуть нахмурившись, Алексей проследил взглядом дугу: от кресла Рибаса, над макушкой сидящего напротив Константина и к дальней стене, на которой висел портрет в потемневшей раме. С холста, высунув голову из высокого белого воротника, гостиную снисходительно разглядывал мужчина с тяжелым лицом. Кажется, это был какой-то старый французский король, но Алексей, плохо запоминавший лица, не был уверен, который именно. Помнил только, что такой же портрет висел в кабинете императора в Гатчине. На написанном лице в пяти местах чернели небольшие круглые пятна. На миг Алексею подурнело – снова привиделись метки больных. Но уже через секунду он понял, что пятна эти – не часть портрета, а всего-навсего дыры от пуль. Алексей снова покосился на Рибаса с его пистолетом. Упражняется в меткости? Неужели Жеребцова ничего не имеет против такой возмутительной порчи ее имущества? А впрочем, что взять с богатеев…

Заметив взгляд Алексея, Рибас улыбнулся еще шире, отсалютовал ему бокалом и повернулся к Константину:

– Напротив, Константин Павлович, мы очень верим в вашего брата. Я бы даже сказал…

– А как здоровье великой княжны? – перебил Панин, как обычно не считавший, что кто-то за столом может сказать что-то интереснее, чем он. – Говорили, ей с утра нездоровилось?

– Умерла, – равнодушно уронил Константин.

Все замешкались, сомневаясь, не очередная ли это грубая шутка. Потом посыпались фальшивые вздохи и соболезнования.

Разговоры вокруг снова умерли. Константин невозмутимо прихлебывал шампанское, будто только затем и явился. Остальные переглядывались. Потом лицо Жеребцовой озарилось:

– Ваше высочество, давайте я покажу вам свою библиотеку.

– Мне? – изумился Константин. – Я что, похож на человека, который любит читать? Графу Аракчееву вон лучше покажите.

Алексей едва сдержал гримасу. Читать он любил, но скорее мир перевернется, чем все эти напыщенные аристократишки, видящие в нем выскочку из глухой деревни, в это поверят. Да и Жеребцова к нему по доброй воле на пушечный выстрел не подойдет…

Но та вдруг улыбнулась Алексею почти с тем же очарованием, которое так щедро выливала на Константина.

– Если вам интересно, граф…

Брови Алексея поползли вверх. Люди – а уж особенно женщины – бывали с ним милы, только если чего-то от него хотели. Но чего?

В голове щелкнуло. Алексей понял, зачем Константин притащил его с собой. Наверняка боялся, как бы отец не подумал чего дурного, если узнает, что сын по доброй воле проводит вечер в компании Зубовых. Пока с ним был Алексей, у Константина, по крайней мере, оставался свидетель, который сможет подтвердить, что ничего, кроме бессмысленной ерунды, тут не обсуждалось. А Жеребцовой это как раз мешает, раз пускается на такие отчаянные шаги, лишь бы их разделить.

Движимый любопытством пополам с упрямством, Алексей встал.

– Да. Интересно.

Как он и думал, Константин тоже подскочил. Повисла пауза, прежде чем поднялись с дивана Жеребцова и Уитворт, который, несмотря на сомнительный характер их связи, безукоризненно исполнял обязанности порядочного мужа.

Все четверо уже подошли к двери, когда позади прозвучал выстрел.

Алексей обернулся. Рибас невозмутимо крутил в руке пистолет, от дула которого поднимался полупрозрачный дымок. На портрете чернела новая дыра – аккурат в глазу французского короля. Расстояние между стеной и креслом Рибаса было внушительным, так что вряд ли тот метил в глаз специально, но все-таки следовало признать: стрелял несчастный испанец куда лучше, чем отвечал за заготовку корабельных лесов.

– Ах, не обращайте внимания, – снова сверкнула зубастой улыбкой Жеребцова. – Этот портрет – старая рухлядь. Я давно уже подумывала от него избавиться.

Библиотека оказалась внушительной. Широкие ряды заставленных стеллажей сливались в полутемный лабиринт. Если бы Алексей не заподозрил чего-то раньше, то точно насторожился бы, когда Жеребцова подхватила его под руку и буквально поволокла в дальний угол зала. Уитворт, выговаривая что-то в своей неспешной манере о трудах по военной тактике, увлек Константина в противоположный. Не слишком изящно, а впрочем…

– Я точно помню, что где-то здесь стояли замечательные книги по артиллерии, – вклинилась в его мысли Жеребцова. – Вы ведь артиллерист?

Алексей сомневался, что книги по артиллерии найдутся в разделе французской поэзии, куда Жеребцова его завела. Больше удивляло, что та помнит о нем хоть что-то.

– Артиллерист, – подтвердил он сухо.

За разделяющими их толщами книг голоса Константина и Уитворта размылись бы в неразборчивый шелест. Но для уха обычного человека, но не его. В тишине библиотеки не было посторонних звуков, чтобы заслонить собой голоса, так что насмешливые слова Константина Алексей уловил так же отчетливо, как если бы тот стоял за соседним шкафом:

– Меня уже пугает ваша настойчивость. Ради бога, только не уволакивайте меня в Англию.

– И что же вы обычно читаете? – влезла поверх Жеребцова.

Алексей ответил ей мертвым взглядом.

– Отчеты.

Она оглушительно расхохоталась.

– Какой вы шутник!

Но Алексею был важнее услышать то, что сказал Уитворт, однако сквозь смех до него долетело лишь:

– …задать один вопрос.

Зашелестело платье Жеребцовой – та отошла, нарочито медленно провела пальцем по корешку старой книги и снова вернулась к Алексею, оказавшись как-то чересчур близко. У нее была слишком широкая улыбка. Алексей не мог отделаться от ощущения, что смотрит в пасть акуле из этнографического атласа. Ее:

– Вас так редко видят в обществе, граф, – слилось с Константиновским разряженным «ну так спрашивайте». – Неужели вам совсем не скучно одному?

– Я редко бываю один, – возразил Алексей, напряженно вслушиваясь, что ответит замолкший Уитворт. – У меня целый штаб подчиненных.

– Ну это ведь совсем другое! – возмутилась Жеребцова, почти заглушив осторожное «вам кто-нибудь велел сюда прийти?». – Не может быть, чтобы вам не хотелось чего-то… глубже.

«Да не флиртует ли она со мной, часом?»

В темных глазах Жеребцовой не было ни тени живого чувства. Они походили на два кусочка красивого блестящего стекла – протяни руку и поймешь, что оно холодное и острое.

– Велел? Мне? – долетел насмешливый голос Константина. – И кто, по-вашему, мог мне «велеть»?

– Надо же, вы говорите прямо как моя матушка, – заметил Алексей, отодвигаясь на шаг. – А где, кстати, ваш муж?

О господине Жеребцове Алексей не знал ничего, даже жив ли тот. И был в своем неведении далеко не одинок.

Снова заговорил Уитворт:

– Вы мне скажите, ваше высочество.

Жеребцова пронзительно рассмеялась, приложив ладонь к щеке.

– Мужчины! Вечно начинают говорить о мужьях в самый не располагающий к тому момент.

От цветочного запаха ее духов у Алексея чесалось горло. Ему жутко хотелось поменяться местами с Константином – проще отбивать попытки втянуть себя в крамольные разговоры, чем… это. Чем бы «это» ни было.

На том конце библиотеки повисла тишина. Потом Константин шумно фыркнул:

– Да ну вас. Никогда не понимал английский юмор. Алексей Андреевич! – Его шаги барабанным боем разнеслись по залу. – Вы там как, насмотрелись? Пойдемте уже, у меня от одного взгляда на все эти книги башка трещит!

Жеребцова с готовностью отпрянула. Алексей мог помериться с ней облегчением.

– Нам нужно возвращаться во дворец, – буркнул он, устремляясь за Константином в коридор. – Его величество ждет отчета.

– Его величество давно спит, я надеюсь. – Константин зевнул. – Что вам, разве не хочется испортить им вечер еще больше?

Алексей не ответил. Он изо всех сил напряг слух, но не услышал в библиотеке позади ничего, кроме шелеста ткани, будто кто-то покачал головой, и последующего звука шагов.

Константин не позволил себя догнать. Он сбежал вниз по лестнице, всунул голову в гостиную и возгласил:

– Прощайте, господа! Оставляю вас по долгу службы.

Не дожидаясь ответных прощаний, он крутанулся волчком и отвесил шутовской поклон показавшимся на верху лестницы хозяевам дома. Крикнул:

– Благодарю за гостеприимство, но вечера у вас жутко унылые! В следующий раз в самом деле зовите меня, я вас научу веселиться!

Алексей не стал давить из себя любезности – все равно бы прозвучало издевкой. Вслед за насвистывающим что-то Константином он вышел в редеющую ночь и с облегчением подставил лицо мокрому ветру.

Лошадь, точно чувствуя изнеможение хозяина, приветствовала его мягким ржанием. Они выехали со двора, снова зацокали по набережной. Константин ничего не говорил, пришлось самому:

– Ну и что это было?

– Светский вечер. Согласен, жуткая вещь.

– По-моему, их всех следовало бы арестовать.

– Не настолько жуткая. – Константин пустил лошадь быстрее. – Просто сборище дуралеев. Тоска, да и только. Но Жеребцова нынче чуть ли не единственная, кто вообще собирает у себя общество, так что не могу винить господ офицеров.

– Там были не только офицеры.

– Вы про Панина? Ну да, отцу это не понравится. Но его песенка и так спета. Выплыло, что он все это время вставлял палки в колеса переговорам с французами. Сами посудите, какие у него теперь перспективы. Ростопчин уже празднует победу.

– Да бросьте, – не выдержал Алексей. – Я более подозрительного сборища в жизни не видел.

– Ах да, вы же у нас знаток светской жизни. – Алексей бы что угодно отдал, лишь бы стереть с лица великого князя эту угрюмую усмешку. – Поздравляю с открытием, почти все дворяне ненавидят то, что делает отец, и все они собираются по гостиным обсуждать, как в России теперь стало невозможно жить. Такое и при бабке было, просто меньше. И конечно, у всех поотваливаются языки, если посреди пирушки вдруг заявится великий князь и кто-то вроде вас. Но всех арестовывать, так это крепостей не хватит.

– И по-вашему, это нормально? Такие сборища?

– Пока они просто воздух сотрясают? Мне плевать. Но если вам, как отцу, везде мерещится заговор, то на здоровье, носитесь с вилами за всеми этими Жеребцовыми и Рибасами сколько угодно.

Весь мрак, накопившийся в Алексее за этот вечер, вскипел от его пренебрежительного тона.

– Я беспокоюсь о безопасности вашего отца! – Алексей до хруста костяшек сжал поводья. – И вам бы следовало, если вы его любите.

Глаза Константина, поголубевшие в отблесках белой ночи, насмешливо блеснули.

– Ах да, я и забыл, что все на свете только и мечтают его убить. И тьма, и офицеры, и лично английский посол. Вы ему напомните, а то мало ли, еще забудет на секунду. Да не забудьте упомянуть, что там были семеновцы, а то зря, что ли, Александр столько ныл, что его упекут в крепость? – Константин потряс лобастой головой. – Какие же вы все одинаковые, аж тошно.

И он пустил лошадь вперед так стремительно, что поспеть за ним Алексей и пытаться не стал.

Тяжесть слов Константина навалилась со всей силой, когда Алексей, заглянув в императорскую приемную, увидел, что из-под двери в кабинет сочится золотистая полоска света. Конечно, он собирался все рассказать, но… Что – «все»? В висках тяжело забухало.

«Да не забудьте упомянуть, что там были семеновцы».

Но это ведь ничего не значит. Командир полка не может нести ответственность за досуг каждого своего подчиненного. Но… мир, установившийся, наконец, между императором и его наследником, может, и худой, но все же лучше того ужаса, что происходил, когда раскрылась интрига с Шевалье. Одно неверное слово может все разрушить…

Медленно выдохнув, Алексей толкнул дверь и замер на пороге. Несмотря на поздний час, император работал, деловито поскрипывая пером. На столе горела только одна свеча, озарявшая бумаги, но взгляд Алексея сразу упал на диван, где, свернувшись калачиком, тихо посапывали младшие дети императора: Николай и Анна.

Император, заслышав шаги, вскинул взгляд, приложил палец к губам и, бесшумно поднявшись, вывел Алексея обратно в темную приемную, а оттуда – в коридор и до самого балкона, выходившего на набережную.

– Они с утра уезжают в Гатчину, – пояснил император со смешком. – Очень уж не хотели уходить. Ну? Какие новости?

Алексей подал ему свернутую бумагу. Император пробежался взглядом по зловещим словам, пожал плечами и вернул ее Алексею.

– Выходит, ничего нового. Что у вас с мундиром?

Алексей вздрогнул. Он совсем забыл о дыре, пропоротой спятившим буяном.

– Ножом ткнули, ваше величество.

Деваться было некуда, пришлось рассказать и про это. Император выслушал, покривил губы:

– Час от часу не легче. Осторожнее надо быть, слышите? Я себе второго такого человека не сыщу.

– Это просто нож, – пробормотал Алексей, смутившись. – Вы же знаете, мне от обычного оружия вреда никакого.

– И что же, совсем себя не беречь? Нет, это никуда не годится. Где эти смутьяны живут, мы примерно знаем. Надо провести опознание и всех, кто в этом участвовал, наказать по заслугам… С ножом! На генерала! – Император качнулся с носка на пятку. – Завтра же утром этим займемся.

Снова лишний труд и потерянное время. Но его величество прав: если не пресекать такое на корню, то никакого порядка не будет.

– Это еще не все, – добавил Алексей с мутной обреченностью. – Мы были в доме Жеребцовой.

Брови императора поползли вверх.

– А это еще зачем? Неужто и она заболела?

Это решило бы многие проблемы…

– Нет. Я пошел, потому что пошел его высочество. Зачем – не знаю. – Алексей сомневался, что знает и сам Константин. – Но мне показалось странным, что Жеребцова собрала у себя столько офицеров и графа Панина с Рибасом.

– Та-ак, – протянул император. – И вас, конечно, любезно приняли?

– Почти. – Скрепя сердце Алексей принялся пересказывать все, что произошло за вечер, пытаясь восстановить услышанные разговоры до последнего слова. Только на одном моменте запнулся – на рибасовском значительном «напротив, мы очень верим в вашего брата», которому сперва не придал важности, и лишь в последнюю секунду эту фразу проглотил. Скорее всего, бывший адмирал просто ляпнул какую-то чушь, лишь бы заполнить неловкое молчание, но мало ли, что подумает его величество… Не будет никакого вреда, если Алексей опустит одно-единственное замечание. Император и так насторожился, когда он упомянул, что среди офицеров было несколько семеновцев.

– Я уверен, что цесаревич не знает, где его подчиненные коротают вечера, – поспешно прибавил Алексей. – Меня больше волнует, почему граф Панин…

– Граф Панин злоупотребляет добрыми чувствами, которые я питаю к памяти его дяди, – фыркнул император. – И он, конечно, доигрался – давно следовало послушать Ростопчина. А вот Уитворт… Я скажу Палену, чтобы с утра арестовал его почту. – Он раздраженно всплеснул руками и мрачно глянул на светлеющее небо. Погрозил кому-то невидимому кулаком. И вдруг поник, разом обессилев.

– Час поздний, ваше величество, – осторожно заметил Алексей. Хотя скорее уже ранний…

– Да ляжешь тут спать, – процедил император. – Проснешься, а Константин устроил еще с десяток сумасбродных выходок, всплыла грязь о еще сотне чиновников, и нужно подписывать указы о их высылке. Ну и как мне одолеть страшного врага, когда людей, на которых можно положиться, – по пальцам пересчитать? Это никуда не годится, никуда не годится! Нужно… нужно что-то предпринять. – Император потер лицо и принялся мерить шагами балкон. – Я бы всех их заменил, кроме тебя с Паленом. Да только кем? Все же одинаковые. Никто ничего не может сделать как следует, от всех проблем больше, чем проку. Это совершенно невозможно!..

Алексей подобрался. Не потому, что испугался стремительно раскаляющегося царского гнева – тот ведь был направлен не на него. Но он почувствовал что-то странное: тонкое дребезжание забилось в уши, взрезав обычный ход мыслей и наполнив душу призрачным трепетом. Вдалеке бесы стайками перепуганных птиц посрывались с печных труб. Глаза резанул свет – нет, не занявшаяся золотая заря. Загорелись пальцы императора.

– Ваше величество?

Тот и не заметил – все исхаживал балкон как зверь в клетке, бормоча под нос мрачные угрозы. Дребезжание усилилось – так могли бы трястись стекла, потревоженные взрывами. Но дрожали не окна дворца, а сам воздух.

– Ваше величество!

Слепящая боль пронзила левый глаз, точно разом разорвались все сосуды. Алексей пошатнулся. Император резко обернулся, протянул руку…

И мир треснул.