Над мутными бирюзовыми волнами носились чайки, разрывая просоленный воздух пронзительными криками. Их резкие голоса мешались со скрипом мачт, хлопаньем парусов и тяжелым топотом работников порта, забивавших трюмы ценной поклажей. Скользящее за горизонт солнце подкрашивало колышущуюся на волнах пену бронзой. Ветер рвал из рук трепещущие бумаги, и, хотя наблюдать за погрузкой судов было едва ли не скучнейшей обязанностью помощника унтер-экипажмейстера, в такие теплые золотые вечера даже шепот демонов уступал место беспричинному веселью.

Деревянная пристань гудела и плавно покачивалась под ногами. В вяло колышащихся волнах тенью мерцало отражение, покоцанное рябью и искаженное непостоянством воды. В старых сказках вампиры и демоны отражений не имели, но он ходил среди людей, неотличимый от них. Он отстаивал службы в их церквях, учился в их университетах, работал в их адмиралтействах. И, пока солнце светило в небе, только навязчивый шепот в ушах служил напоминанием: «Ты другой».

– Пошевеливайтесь! – крикнул он замешкавшимся у трапа матросам. – Чтобы до захода солнца закончили!

Этим он заслужил пару угрюмых взглядов. Рослым бородатым детинам не нравилось, когда ими командовал зеленый юнец, но пререкаться они не смели и поклажу поволокли быстрее.

Вдруг в груди затрепетало. Точно охотничий пес, почуявший добычу, он обернулся к зданию адмиралтейства – как раз вовремя, чтобы увидеть выходящую оттуда парочку. Один был Корнелиус Крюйс, его начальник, прожженный морской волк с тяжелым обветренным лицом. В Крюйсе бросались в глаза две вещи: великанский рост и бьющая ключом энергия. Но и то и другое меркло рядом с его спутником – темноволосым здоровяком, в размашистых движениях которого сквозило столько силы, что, казалось, сам воздух расступается перед ним.

Он давно уже приметил этого чужестранца. Тот, куда бы ни совался, разводил кипучую деятельность: то смолил днище корабля, то карабкался, будто огромная обезьяна, по мачте, чтобы обозреть доки с высоты вороньего гнезда, то мотал канаты, то размахивал топором, грозя зарубить какого-нибудь несчастного недотепу… Голос у него был что громовой горн, смех – и того громче. А хохотал он много, особенно когда выпивал вместе с матросами. В глаза его величали «капитан Петр», за спиной – «этот чудила». Но сколько бы он ни братался с простыми работягами, сколько бы ни рядился в незатейливую плотницкую одежду, только дурак принял бы его за обычного смертного. Обычные люди не расхаживают так, будто все на свете принадлежит им. Обычные люди не глядят вокруг себя так, будто во все стороны, до самого горизонта, простирается карта, на которой нужно поставить разметки, где вступить в схватку, где возвести крепость, а где подписать мирный договор и высосать из нового союза все соки.

И самое главное – обычные люди не горят изнутри.

Солнце неумолимо соскальзывало в объятия волн, но угасающий свет, такой приветливый, такой ласковый минуту назад, его больше не интересовал. Он мог смотреть только на этого человека, сплетенного из белого пламени. Демоны в груди ныли, требуя броситься сломя голову на этот манящий разрушительный зов. Броситься и сгореть.

Он поймал взгляд чужестранца и улыбнулся одними губами. Крюйс говорил что-то, кивая на своего молодого помощника, но за плеском волн и руганью матросов даже его нечеловеческий слух не мог разобрать ни слова. Чужеземец кивнул и размашистым шагом направился к нему.

Он насторожился. Крюйс один знал обстоятельства его спешного бегства в Голландию. Узнай кто правду, это ему не повредит – здесь, вдали от когтей родного правосудия, он в безопасности, – но все равно предпочел бы оставить подробности своего бегства между собой и благоволившим ему стариком.

Однако тревога меркла рядом с натяжением потаенных струн души, которые он никогда не умел подчинять своей воле. Азарт, любопытство, жажда жизни – все звенело и требовало к себе внимания. Он сделал вид, что снова занят наблюдением за погрузкой, а сам искоса смотрел, как к нему приближается великан с волевым лицом, и с трудом сдерживал улыбку.

Сегодня чужеземец был в простецкой холщовой рубахе: распахнут ворот, рукава закатаны по локоть, обнажая крепкие жилистые предплечья. В руке он держал молоток.

И он, и чужеземец оба были темноволосые и темноглазые, но в остальном трудно было найти двух более непохожих людей. Там, где у него был мягкий подбородок, у чужеземца выпирала волевая челюсть, там, где у него были коротковатый нос и еще по-детски округлые щеки, у чужеземца торчали грозный клюв и остро вытесанные скулы. Он привык лгать и увертываться, прячась за масками или в темноте, угнездившейся в его душе. Из чужеземца все рвалось наружу, горячо и яростно, как шторм или горная лавина. И, как любое стихийное бедствие, это неприкрытое буйство завораживало.

Только подпустив этот шторм на расстояние нескольких шагов, он повернул к нему голову.

– Чем могу быть вам полезен, господин… – он постарался припомнить, как иноземец величал себя сам. С непривычки чужестранная фамилия шла на язык неохотно. – Михайлов?

Тот будто и не заметил насмешливого тона. Черные глаза разглядывали его с живым любопытством.

– Мне сказали, ты парень способный, – чужеземец заговорил по-немецки, а не по-голландски – то ли намекал на то, что что-то знает, то ли пытался проявить учтивость. А может, просто хотел пощеголять познаниями в языках.

После нескольких лет в Йенском университете он и сам был полиглотом, но русского, чтобы ответить той же любезностью, не знал, так что тоже перепрыгнул на родной немецкий:

– А на что вам способные люди? Вы, кажется, и сами все умеете. – Он перевел ехидный взгляд на молоток в руке чужеземца: – Хотите, чтобы я помог вам сколотить еще один корабль?

И опять этот человек продолжил держать себя так, будто собеседник лебезил да рассыпался в любезностях, а не потешался над его неумелым маскарадом.

– Корабль я и сам себе сколочу, – ответил чужеземец пренебрежительно. – Нет. Теперь я хочу сколотить империю.

В груди снова затрепетало. Империя. Какое красивое, какое могущественное слово… Оно жгло, как огонь, и леденило, как благословение.

– Так чего же не сколачиваете?

– Гвоздей не хватает. А уж с молотками совсем беда, – чужеземец прищурился. – Я к тебе не первый день присматриваюсь: ты парень даровитый. Норовистый, похоже, но я на любой норов управу найду.

Найдет он, как же. А впрочем…

«Итак, он хочет, чтобы я отправился с ним в его варварский край, наводить там порядок».

Променять одно прибежище на другое – разница невеликая, только Голландия – процветающая страна, а эта его Россия – царство хаоса. Хаоса и… огня.

– И какую же завидную участь вы мне уготовили – молотка или гвоздя?

Чужеземец прищурился.

– Это уж от тебя зависит.

Последний краешек солнца скрылся за волнами. По небу растеклась чернильная синева. Тотчас, как мошкара, слетевшаяся на костер, вокруг закружили демоны. Бестолковые твари, бросавшиеся на великана, разлетались в черную пыль. Сам он привычно отталкивал комья тьмы – слишком легко те пьянили.

Чужеземец нахмурился:

– Чего это они тебя облетают?

Он не сдержал лукавой улыбки.

– Чувствуют, что я особенный. – Он протянул руку и сорвал с воздуха крупный черный шар. Всосал его под кожу, пачкая пальцы тьмой. – Гвозди, молотки… Я способен на большее. Если не могу стать капитаном, то хочу, по крайней мере, быть штурманом.

Все больше и больше темных тварей слеталось на его зов, проскальзывало в жилы черным огнем, наполняло легкие жгучим туманом. Но привычные ярость и тяга к разрушению сегодня блекли, отступали на задний план. Куда сильнее был зов шагнуть вперед и погрузиться в ослепляющий белый огонь.

Сияющий великан отступил на шаг. Его глаза превратились в черные щели, пальцы добела стиснули рукоять молотка.

– Так ты демон, а не человек? Я таких, как ты, сотнями бивал!

«Как бы и правда не вышиб мне мозги…»

– Таких, как я? Нет, таких, как я, не существует. Или существует, но так мало, что второго вы не встретите. – Сердце пело, струны в груди натянулись до предела. – Нет, господин император. Я человек. Может быть, проклятый богом и благословенный тьмой, но кровь у меня красная, и отец говорил, что появился на свет я самым обычным младенцем. Так что оставьте молоток для вашей империи. Я, видите ли, крайне дорожу содержимым своей черепушки.

– Обычным младенцем? Да ты и явился небось прямиком из преисподней!

– Я явился из Вестфалии. А впрочем, хоть бы и из преисподней, это неважно. Я беглец, и у меня нет родины. Нет родины, нет дома, нет господина. Но вы… – Он снова вгляделся в ослепительное-белое пламя. Улыбнулся. – Позовите меня еще раз, зная, кто я такой, и я пойду с вами, куда пожелаете.

Мрачная опаска в черных глазах сменилась любопытством. Царственный великан швырнул ему молоток. Он легко перехватил брошенное орудие на лету, радуясь случаю продемонстрировать свою темную грацию.

– Я люблю диковинки, – бухнул чужеземец. – У меня даже есть небольшая коллекция. Предашь меня – заспиртую тебя в колбе и буду показывать подданным на потеху. А до тех пор я буду приказывать, а ты – забивать гвозди.

Он отсалютовал молотком на военный манер. Странно счастливый, страшно легкий. Впервые с того дня, когда маленький мальчик по имени Генрих увидел демонов, он чувствовал себя на своем месте.

* * *

Контраст между светлой эйфорией и серым снулым утром за окном был столь разителен, что Алексей совсем потерялся. Такие красочные сны – вернее, отпечатки прошлого, – не приходили к нему уже давно. Прежде он уже проникал в перипетии судьбы Ганса Германа фон Катте, ближайшего друга юности великого прусского короля, но Герман сам пожелал передать ту память. Сказал, это его наследие как гершварца. Почему же Алексей видел чужую жизнь теперь? Жизнь человека, который, если он все понял верно, жил столетие тому назад?

Нет, неправильно. Важно не почему он это видит. Важно – как это можно использовать.

Мужчина, полный царского огня, которого Алексей видел глазами другого Темного, был тем же, что привиделся им вчера на набережной. Во всем Петербурге не сыскалось бы человека, который бы его не узнал. Первый император, сколотивший себе великую державу так же, как сколачивал лодки и корабли. Человек, воздвигнувший новую столицу среди болот и туманов, заложив в ее фундамент камни и кости. Если чья-то история и могла пролить свет на тайны этого проклятого города, то искать нужно здесь.

«Но я ничего не узнал», – раздраженно подумал Алексей. Только то, о чем и так слышал – да, у Петра Великого был свой Темный. Что с того? Это не имело никакого отношения к черной хвори и зловещим пророчествам и не давало ответа, как ему защитить императора от беды, если та в самом деле над ним нависла.

«Утонешь в осени, в своем вечном ноябре…» До ноября оставалось пять месяцев. Если так называемое «наследие» хочет ему что-то поведать, пускай поторапливается.

Алексей встал, привел себя в порядок и зашагал в покои Александра. Император требовал рапорт по бесогонской части в половине седьмого – тот должен был включать и отчет одного из великих князей, на чью очередь выпадал ночной патруль. Обычно великие князья составляли его сразу по возвращении, чтобы не вставать на час раньше с утра, а просыпаться только к разводу войск в семь, но сегодня привычное место на столе, где должен был лежать отчет Александра, пустовало. Неудивительно, если за вчерашними волнениями тот позабыл о рапорте. Придется его разбудить.

Но вместо обычно дежурящего в приемной адъютанта или хотя бы камердинера Алексей с оторопью застал Елизавету Алексеевну. Она стояла у окна, высматривая что-то на площади. В ее тонких белых пальцах Алексей разглядел карандашный рисунок – портрет маленькой девочки, выполненный тщательно, но рукою любителя. Заслышав шаги, Елизавета Алексеевна обернулась. Алексей тупо уставился на ее заплаканное лицо.

– Что вам нужно? – вопреки внешнему виду, слова ее прозвучали холодно и спокойно.

Совершенно растерянный, Алексей сделал несколько шагов вперед.

– Ваше высочество, вам нехорошо?

– С чего вы взяли? – осведомилась она прежним тоном.

Алексей с отчаянием покосился на дверь в спальню, но либо Александр спал слишком крепко, либо его там не было.

– Вы плачете, – выдавил Алексей, злясь на себя за эту необъяснимую неловкость. Он мог без всяких чувств смотреть, как до мяса секут арестантов и как товарищи по службе валятся наземь обгорелыми трупами, так с какой стати он от женских слез вдруг превратился в мямлящего дурня? – Почему?

Елизавета Алексеевна сверкнула глазами.

– Я плачу от мысли, что моей дочери придется искать себе место в этом чудовищном мире, где царят одни только несправедливость и подлость.

Алексей снова посмотрел на карандашный портрет в ее руке. Так она переживает за дочь? Ну конечно, если князя Чарторыйского высылают, разве может она быть спокойна за судьбу прижитого от него бастарда?

«Так ведь сама это на себя навлекла».

Но все-таки – она мать. И жена Александра.

Вот только как заверить ее, что император не намерен причинять никакого зла незаконнорожденной девочке, чтобы это не прозвучало оскорблением?

– В мире, который строит его величество, для каждого найдется место, – произнес Алексей, стараясь вложить в свои слова всю горящую в душе веру. – Если даже для такого, как я, нашлось, за вашу дочь уж точно нечего переживать.

Елизавета Алексеевна рассмеялась – будто кто-то швырнул об пол хрустальный бокал.

– Для такого, как вы? – Алексей едва не отшатнулся – столько в ее тоне было презрения. – Да только для таких, как вы, здесь место и находится! Вы – все, что не так с этим новым миром.

Она пронеслась мимо него в вихре кружев и разлетающихся кудрей. Наотмашь хлопнула дверь.

Алексей оглушенно уставился ей вслед. Дружбы между ними никогда не водилось, но сдержанная и со всеми вежливая великая княгиня никогда прежде с ним так не разговаривала.

«Она любовница Чарторыйского, – желчно напомнил себе Алексей. – Думаешь, он много хорошего про тебя рассказывал?»

Обида перетекла в удушливую злость. Да что она, в конце концов, себе позволяет? Еще не императрица, а уже распускает язык похлеще венценосной покойницы…

Алексей подошел к окну и выглянул наружу. На площади стояла карета. Возле нее, сблизив головы, горячо шептались о чем-то Александр и князь Чарторыйский.

Руки сжались в кулаки. И у этого проклятого поляка еще хватает наглости…

Скривившись, Алексей отошел от окна. Ну хоть великой княгине хватило совести не провожать своего любовничка. Но все равно Александр заслуживал лучшей супруги и, если на то пошло, лучших друзей.

К сожалению, к этим «лучшим» Алексей не мог причислить и себя.

За обедом все старательно делали вид, что ничего не произошло. Император, с утра даже не сделавший замечания, что Александровская часть рапорта отсутствует, был с невесткой безукоризненно вежлив. Да и в ней самой не было видно ни следа того бурлящего шторма, свидетелем которого Алексею не посчастливилось стать. Александр с таким вниманием слушал болтовню сестер, что, казалось, ничего важнее их короткого визита в его жизни не происходило. Прочие гости, удостоенные приглашения разделить трапезу с императорской семьей, как ни в чем не бывало щебетали о погоде, обсуждали до предела натянутые отношения с Англией и любезно осведомлялись у великой княгини о самочувствии дочери. Если они что-то и подозревали, им хватало ума держать язык за зубами. На отсутствие Чарторыйского на привычном месте и вовсе не обращали внимания – как и у всех, кто попал в опалу или даже был заподозрен в том, что вот-вот в нее попадет, его имя стало неназываемым.

И как ловко они все лавировали, избегая скользких тем, как тщательно подбирали слова, чтобы ни фразой, ни жестом не раздосадовать его величество… Только раз дочка Лопухина с присущим ей наивным состраданием спросила, правда ли, что фельдмаршал тяжело заболел и никак не идет на поправку, но ее отец так ловко увел разговор в сторону, что никто и ответить не успел.

Льстецы и лицемеры. Алексей слушал их светскую болтовню с отвращением. Сколько ни пропалывай дворянские грядки, а здесь ничего не меняется. Даже те, кто кажутся самыми достойными, никакого доверия не заслуживают. Никогда еще Алексей так не презирал их маслянистые улыбки и сладкие речи. Он мечтал только пересидеть эту трапезу и с головой нырнуть в работу, но, когда все уже встали из-за стола, великий князь Николай вдруг запрокинул голову, заглядывая в лицо отцу, и тонко спросил:

– А мы пойдем смотреть ваш замок?

Император не раздумывал ни секунды.

– Конечно. Надо присматривать за ходом работ, а то эти бездельники совсем от рук отобьются. Господа, вы все приглашены.

Недостроенный замок представлял собой коренастую недокрашенную глыбу, угрожающе нависшую над слиянием двух рек, Мойки и Фонтанки. За Мойкой шумел деревьями Летний сад, прежде – место беззаботных увеселений, но присмиревший в строгом присутствии возводимой твердыни. Как муравьи в своем песчаном форте, по строительным каркасам и деревянным лесенкам сновали рабочие: каменщики, отделочники и – Алексей присмотрелся внимательнее, чтобы убедиться, не обманывают ли его глаза, – мальтийские рыцари в своих черных бархатных мантиях. Он покрутил головой, ища, у кого бы спросить, что госпитальеры забыли в недостроенном замке, но Александр стоял слишком далеко – рассказывал что-то сестрам, кивая на тенистую глушь за рекой и отбиваясь от насмешливых замечаний Константина. Из императорской семьи с ними не поехала только Елизавета Алексеевна. Сославшись на то, что дочь со вчерашнего дня кашляет, великая княгиня испросила разрешения остаться с ней. Ей, конечно, было не до увеселительных прогулок. Зато Мария Федоровна, похоже, пребывала в превосходном настроении: в сопровождении стайки фрейлин и Куракина она всем рассказывала, какие картины и статуи уже заказала, чтобы украсить будущую резиденцию.

Император сторонился светского шума – рядом с ним были только Пален, Лопухин с дочкой да Николай, держащий отца за руку. Маленький великий князь с по-детски безраздельным вниманием разглядывал стройку. Вытаращенные голубые глазенки казались на его худом лице огромными. Алексей, не зная куда прибиться, приблизился к ним как раз вовремя, чтобы услышать его тонкий голос:

– Похож на гатчинский.

– Это потому что он еще не окрашен, – пояснил император с улыбкой. – Но ты прав. Я хотел, чтобы он был похож.

– Какого же цвета он будет? – щебетнула Лопухина. Как камер-фрейлине, ей полагалось быть подле императрицы, но непохоже, чтобы это кого-то волновало.

– О, я все еще во власти сомнений, – император трагично развел руками. – Может, вы мне посоветуете?

– Кажется, все знают, какой любимый цвет у Анны Петровны, – рассмеялся Пален. – Согласитесь, покрасить замок в розовый будет очень романтично. Вы как считаете, Алексей Андреевич?

Алексей вздрогнул – забыл, что в присутствии императора люди иногда заговаривают с ним по собственной воле.

– Все равно какой цвет, – буркнул Алексей. – В замке главное, чтобы его было удобно оборонять.

Глаза губернатора посмеивались, будто Алексей брякнул какую-то глупость, но он лишь добродушно посетовал:

– Никудышный же из вас романтик, граф.

Он решил считать это за комплимент.

Заскучавший Николай встрепенулся:

– А как его будут оборонять?

– Как и положено оборонять замки, – отозвался император. – Рвы, подъемные мосты, пушки и бастионы с орудиями…

– И солдаты?

– Конечно, и солдаты. – Он зарылся пальцами в каштановые кудри сына. – Это от людей. А про бесов тебе бы лучше рассказал граф Литте, но он где-то внутри, руководит обрядами.

– Обрядами?

Глаза императора заволокло мечтательной дымкой.

– Мы строим этот замок так, как строили древние крепости Мальты. Камни, которые в него закладывают, освящены в церкви и покрыты письменами из древних книг, которые удалось спасти из Ла-Валетты. И в каждой комнате внутри рыцари проводят ритуалы, чтобы отгонять зло.

Хмурое лицо мальчишки зажглось воодушевлением:

– Ни один бес не пролетит? Совсем-совсем?

– Совсем-совсем, – торжественно пообещал император, сдерживая смех. – Такие мощные чары выдыхаются со временем, но на твой век еще хватит.

– Я хочу там жить! – объявил великий князь. – Чтобы никаких бесов. И чтобы Мария, Катерина и Анна не умерли.

Солнечный день померк, хотя тучи на горизонте были еще далеко. Алексей не задумывался, каково младшим детям императора. Сперва их спешно отсылают в Гатчину, затем уезжает и мать, а они остаются наедине с чудовищными новостями о гибели одной сестры и изгнании другой. Конечно, юный великий князь мечтает о неприступном убежище…

– Никто больше не умрет, – глухо заверил император, снова беря сына за руку. – Петр Алексеевич, когда обещают закончить строительство?

– В начале следующего года, ваше величество, – отозвался Пален.

– Пусть строят быстрее.

– Боюсь, это невозможно. Даже при нынешних расходах…

Император фыркнул.

– Видите, ваше высочество? – обратился он к сыну. – А потом говорят, что у царя неограниченная власть. Может, мне все поручить графу Аракчееву? Он мне никогда не говорит «это невозможно».

Алексей покосился на помрачневшего Палена. Хорошая возможность утереть ему нос… Да и не зря же их в кадетском корпусе столько учили архитектуре и инженерному делу. Было бы только время…

– Ну а разве в Зимний бесы залетают? – раздался позади девчачий голос.

Все обернулись. Это была великая княжна Екатерина, сумевшая незаметно подкрасться к ним и без зазрения совести подслушать часть разговора.

Император внимательно посмотрел на дочь. Из всех детей у нее были самые темные глаза – синие, как петербургская ночь. Уже было ясно, что через пару лет она станет первой красавицей. Однако ни потеря сестер, ни гатчинское уединение не смягчили ее резкий нрав. Алексей все еще не простил себе того, что не догадался, в какую историю оказались втянуты Александра и Елена, но оправдывался тем, что за обворожительными улыбками и мягкой грацией великих княжон было сложно заподозрить склонность к военному делу. Мария и Екатерина были жестче – Алексей не сомневался, что, будь они постарше, Нелидова и их без труда втянула бы в ряды бесогонок.

– Почти не залетают, – согласился император. – Но только потому, что их останавливает караул. А караульные у нас любят хлопать ушами, сколько бы Алексей Андреевич за них ни таскал.

Екатерина перевела строгий взгляд на Алексея.

– Видно, плохо таскаете, раз отлынивают. В Гатчине у вас все по струнке ходили.

– В Гатчине люди были другие, ваше высочество, – возразил Алексей, неуверенный, как реагировать на выговор от двенадцатилетней девочки.

– Ничего, и этих лодырей вымуштруем. – Император мрачно посмотрел на сгущавшиеся на западе тучи. – К вечеру хлынет. Успеем, наверное, прогуляться в саду?

Но гром пришел не с серых туч, неумолимо наползавших на золотистое небо. Грохоча копытами по тенистой аллее, из облака пыли вырвалась лошадь, несущая на себе посыльного из дворца. Подскочил гонец не к вскинувшемуся императору, а к растерявшемуся Александру и на одном дыхании выпалил:

– Ее высочество просит вас приехать, с великой княжной что-то неладное.

– Что неладное? – тотчас прозвучал резкий голос императора.

Гонец затравленно оглянулся.

– Я не знаю, ваше величество. Кажется, кашляет сильно.

Кашель. Алексей повел плечами. Дети часто болеют, ничего особенного в этом нет – может, после крещения простудилась. Но на потемневшем лице императора он увидел отражение собственной тревоги – все болезни нынче ассоциировались только с одним.

– Ну чего вы столбом стоите? – прикрикнул император на сына. – Возьмите его лошадь и езжайте!

Днем погода стояла хорошая, так что до Михайловского замка они прогуливались пешком, а экипаж для обратной дороги еще не подали. Бледному как мел Александру пришлось довольствоваться взмыленной кобылой гонца.

Не успел стук копыт стихнуть, как Алексей повернулся к императору:

– Ваше величество, могу я?..

Тот замахал рукой:

– Идите, идите. Без вас он там в обморок хлопнется.

Едва свернув с широкой садовой аллеи, Алексей бросился бежать. Внутри разгоралось черное пламя – никакая лошадь не нужна. Алексей пронесся через Марсово поле, свернул к Мраморному дворцу. Его непомерно длинные ноги шлепали по оставшимся с ночного дождя лужам. Где-то недалеко уже был его собственный дом.

Стремительно наползали тучи – когда Миллионная улица осталась позади и взмокший Алексей вылетел на площадь, наверху не осталось уже ни клочка чистого неба. Гвардейцы в черно-белых мундирах проводили его недоуменными взглядами, но Алексею было не до них. Проскочив во дворец, он взбежал по широкой лестнице, миновал еще пару удивленных часовых, свернул к покоям великокняжеской четы, ворвался в гостиную и только там – застыл, тупо уставившись на закрытую дверь. А зачем он, собственно, так бежал? Ведь не лекарь и даже не госпитальер… Если великая княжна больна, толку от него никакого. А уж как ему обрадуется Елизавета Алексеевна…

Все равно. Он не мог оставить Александра одного в такую минуту. Стукнув пару раз для приличия, Алексей толкнул дверь и вошел в ярко освещенную комнату.

Елизавета Алексеевна сидела в кресле у окна, держа дочь на руках. Та не кашляла, только слабо похрипывала, но одного взгляда на ее синеватое личико хватило, чтобы понять, до чего ребенку нехорошо. В углу обеспокоенно шептались Виллие и кормилица. Баюкавшая дочь великая княгиня на звук шагов и головы не подняла, зато замерший подле ее кресла Александр бросился к Алексею с таким облегчением, будто к нему явился воскресший Гиппократ.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – обжег ухо лихорадочный шепот. – Ты же Темный, ты можешь почувствовать, та это хворь или нет.

Алексей склонил голову набок. Он мог чувствовать присутствие бесов, различал ноты царского огня, но ему и в голову не приходило тянуться бесовской частью своего разума к больным.

– Не думаю, что это хорошая идея, – возразил он так же тихо. – Сила тьмы – это сила разрушения. Если ваша дочь больна той хворью, я только хуже сделаю.

– Но нужно же хоть что-то сделать!

– Так сделайте. – Алексей кивнул на хрипящего младенца: – На ней ведь пока нет никаких отметин. Может, если вы ее своим пламенем осените, это как-то поможет.

Александр покосился через плечо и вдруг с неожиданной силой вытолкнул Алексея обратно в гостиную. Вышел следом, захлопнув за собой дверь. От его взгляда Алексею стало не по себе.

– Мне нужно, чтобы ты посмотрел, есть ли в ней царский огонь, – прошипел Александр, едва разжимая губы. – Если есть, то я не могу – их нельзя смешивать. Он… долго объяснять. Но мне нужно, чтобы ты посмотрел.

«Королевский огонь по природе своей каннибалистичен», – вспомнил Алексей слова Германа, и по спине пробежал мороз. Неужели носители царского огня так друг для друга опасны?

И выходит, Александр все-таки сомневается, его ли это дочь… Алексей озадаченно нахмурился.

– Так ведь от ее высочества огонь в ней все равно должен быть.

– Необязательно, – потряс головой Александр. – Женщины от него обычно отказываются, помнишь?

– Так почему бы вам просто не спросить ее высочество, сохранила она свое пламя или нет? Уж в такой-то ситуации она вам не соврет.

«Наверное».

– Да потому что о таком не спрашивают! – взорвался Александр. – Ты поможешь мне или нет?

Алексей испугался даже не его злости, вдвойне жуткой от того, до чего редко Александр позволял себе ее проявлять, а отчаяния, пропитавшего голос цесаревича. Да когда же на него перестанут валиться все эти беды?

– Сейчас посмотрю.

Алексей закрыл глаза. Ему не нужно было возвращаться в комнату, чтобы протянуться рассеянным разумом вокруг себя. Но Александр стоял слишком близко – ласковое серебряное сияние заслонило весь мир. Алексей потерялся, не в силах отвести взгляд от гипнотического огня. Ни одна изящная статуя, ни одна тщательно выписанная картина не приковывали внимание так, как это мягкое свечение. Однако впервые Алексей, вооруженный всеми музыкальными метафорами Германа, додумался сравнить его звучание со своим.

Огонь Александра пел громко и уверенно – не просто в другой октаве, а как-то совсем по-другому. Звенел ярким переливом, казалось, вбирающим в себя целую мелодию.

Даже не близко – разница была так же непреодолима, как бездонные ущелья Изнанки.

Это осознание обожгло его, и Алексей тут же почувствовал себя дураком. С чего он вообще взял, что они должны сойтись? Александр был всем, чем не был он: добрым, чувствительным, благородным, у всех вызывающим только любовь и восхищение. Все равно что сравнивать сказочного царевича со Змеем Горынычем…

Со смешанным чувством досады и стыда Алексей отступил на несколько шагов и повторил попытку. На этот раз он смог сосредоточиться на комнате за стеной. Смутно различил Елизавету Алексеевну – бледное, едва уловимое свечение. И все.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Алексей. – Ее высочество я вижу, но ребенка…

Неужели царского огня в великой княгине так мало, что он не передался дочери вовсе?

Алексей открыл глаза. Дождь за окном пошел сильнее. Совсем белый в сгущавшемся сумраке, Александр выдохнул:

– Точно? Ты уверен?

– Да.

Они вошли обратно, и на этот раз Елизавета Алексеевна вскинула голову.

– Насекретничались, ваше высочество?

Александр пробормотал что-то невнятное. Препятствий больше не было, но он все равно медлил.

– Попробуйте, – подтолкнул его Алексей. – Хуже не…

Он замер, увидев то, что не сразу бросилось в глаза. В вырезе детской рубашечки, почти скрытое тенями, темнело черное пятно.

Шторм поглотил последние лучи угасающего дня. У Александра затряслись губы.

– Попробуйте, – повторил Алексей настойчивее. – Может быть, еще не поздно.

Александр прошептал что-то, но так тихо, что даже Алексей не разобрал. Сглотнув, Александр повторил:

– Я не могу. Что, если… Что, если я…

Дверь за ними распахнулась, и в комнату влетели запыхавшиеся император с Константином. На Алексея накатило бессмысленное облегчение – он так привык видеть в его величестве источник спасения и порядка, что почти уверился: тот и сейчас сможет все исправить.

– Что с девочкой? – Император стремительно подошел к невестке, выискивая на лице ребенка страшные отметины.

– Точно не сказать, ваше величество, – пробормотал Виллие из своего угла. – С утра был просто небольшой кашель, потом – все хуже и хуже, а теперь…

– Под рубашкой, – выдавил Алексей скрипучим от напряжения голосом. – Там есть метка.

Император повернулся к Александру:

– Вы делали хоть что-нибудь?

– Нет, я… я только собирался.

– И долго вы собрались собираться? Действуйте же наконец!

Похоже, что в отличие от сына император не сомневался ни в том, что отец девочки Чарторыйский, ни в том, что Елизавета Алексеевна, как и полагается верной своему долгу жене, давно уже избавилась от своего царского огня. Александр не пошевелился, только уставился на отца в немом испуге.

Император поморщился и с досадой покачал головой.

– Константин Павлович, окажите милость.

Младший великий князь неуверенно шагнул вперед.

– А почему ваше величество сами не…

– Делайте, что говорят!

Алексей поморщился. Разумеется, и своим сыновьям император не счел нужным сообщить, до чего неверными сделались его силы после столкновения с исполином из разлома.

Константин тяжело вздохнул, но стянул перчатку и водрузил на лоб младенца широкую ладонь. Елизавета Алексеевна с трепетом наблюдала, как из пальцев великого князя хлынул яркий свет. В нем Алексей заметил, что и на щеке девочки зреет темное пятно.

На миг все потонуло во вспышке молнии за окном.

Ребенок всхлипнул. Черные ресницы слиплись в одну тугую полосу, и Алексей вдруг с ужасом представил, как сейчас за ними распахнутся непроглядные дыры, а с пухлых, блестящих от слюны губ хлынет потусторонний скрежет.

Вместо этого уши обжег пронзительный детский визг.

Константин поспешно отдернул руку. Елизавета Алексеевна ахнула, но только крепче прижала вопящую девочку к себе. Та забилась в ее руках, будто в припадке падучей. Кормилица и лекарь наперебой заголосили: женщина принялась поминать всех святых, Виллие – срывающимся голосом требовал вложить что-нибудь девочке в рот, чтобы не откусила себе язык, от страха и не задумавшись, откуда бы у младенца могли взяться зубы. Император открыл рот, но его голос утонул в раскатах грома.

Штормовой ветер распахнул неплотно закрытое окно, яростно грянув створками о стену. Внизу закричали караульные. Затрещали ружья, но потребовался бы выстрел из пушки, чтобы отбросить ворвавшийся в комнату рой маленьких черных тварей.

Алексей рванулся вперед, заслоняя императора. Константин, давясь бранью, принялся крупными горстями вырывать бесов из хлещущего через подоконник потока, испепеляя их в сияющей ловушке пальцев. Александр отпрыгнул, схватился за шпагу, неосторожным движением зацепил локтем стоящую на подставке вазу, и та с оглушительным треском разлетелась по полу.

Алексей потратил слишком много сил на сумасшедший бросок ко дворцу. Несколько драгоценных секунд ушло, чтобы вобрать первую порцию бесов и оттолкнуть тварей, норовящих подлететь к императору. Еще несколько вздохов – чтобы в жилах забурлила черная сила, чтобы он снова почувствовал себя властителем темных тварей. Только тогда он смог прийти на выручку Константину, безнадежно пытавшемуся перемолотить кулаками рой окруживших их с великой княгиней бесов. Под черной яростью Алексея твари ослабили натиск, но вытолкнуть их, откуда пришли, было не в его силах. Александр, отмахивавшийся от бесов горящей шпагой, упорно прокладывал дорогу к окну и, наконец, дотянувшись до распахнутых створок, с грохотом захлопнул их. Алексей снова выдохся, снова глотнул тьмы и, выхватив возвращенную ему шпагу, врубился в скопление самых крупных тварей. Изничтожать бесов и одновременно держать барьер между ними и императором было чертовски сложно. На их счастье, непрошеные гости пришли не из разлома и разлетались с первого удара, но у Алексея от напряжения уже гудело в висках. Кто-то что-то кричал, но он ничего не мог разобрать за мрачным ревом в ушах.

Новая вспышка за окном вышибла из мира все цвета, кроме белого. Шипение бесов сливалось с шумом ливня. Казалось, сама природа бросила все силы на осаду Зимнего дворца. Разъедаемый черным жаром, Алексей был готов возненавидеть и природу. Если надо, он весь мир спалит, лишь бы защитить человека, застывшего позади него мраморной статуей.

Но когда раскат грома отгремел, оказалось, что палить больше нечего. Последние стайки чернильной мошкары разлетелись под тяжелыми кулаками Константина. Теперь только дрожащий голос кормилицы, бормочущий молитвы, сливался с треском молотящих по мостовой капель.

Не убирая шпаги в ножны, Алексей протолкнулся мимо хватающего ртом воздух Александра и, распахнув окно, высунулся в дождливую мглу. Внизу сновали бесогоны: караульные и выскочившее им на подмогу подкрепление. Фонари не горели, только белые половины мундиров светлыми пятнами выделялись в темноте. Выстрелы еще трещали, паля по зазевавшимся тварям. Одна пуля просвистела опасно близко от лица Алексея, но ему было не до страха. Он вглядывался в ночь, ища признаки новой атаки, но встречал лишь привычное зрелище: несколько лениво плывущих в небе черных шаров и дальше, уже ближе к Адмиралтейству, мечущиеся средь деревьев темные силуэты. Ни следа бешеного натиска, с которым ворвался в комнату черный смерч.

Алексей обернулся.

– Бесы не должны вести себя так агрессивно. Здесь что-то…

Его никто не слушал. Оттеснив брата плечом, Александр склонился на Елизаветой Алексеевной, оцепенело прижимавшей младенца к груди.

Девочка больше не кричала.

К горлу подкатила тошнота. На миг Алексей снова стал беспомощным мальчишкой, неумело пытавшимся отогнать черных тварей, роящихся над колыбелью сестры.

Елизавета Алексеевна вела себя так же, как его мать: не рыдала, не заламывала руки, только сидела, погруженная в мир, который был темнее и злосчастнее самой Изнанки.

Алексей с трудом отвел взгляд и повернулся к императору. Тот смотрел за его плечо, в раскрытое окно, где дождь и ветер выводили тяжелую заунывную симфонию. Глаза императора, стальные и мрачные, казались продолжением грозового неба, подсвечиваемого злыми молниями.

– Да, бесы не должны, – наконец глухо подтвердил он, едва разжимая белые от гнева губы. – Но я объявил тьме войну и теперь вижу, что она приняла вызов.

– Что вы говорите? – Константин, растеряв всю свою браваду, растерянно смотрел на отца. – Это ведь не какое-то живое существо, это просто… – он неопределенно взмахнул руками, – бесы.

Алексея передернуло. В голове эхом прозвучали слова Германа.

«Неужели ты не веришь, что тьма обладает собственным ледяным разумом, который мечтает сжечь дотла все, что в мире есть светлого?»

Император повернулся к сыну. Его глаза лихорадочно блестели.

– Но разве это не объясняет все? Тьма… – Он осекся, покосившись на застывшую Елизавету Алексеевну. Махнул рукой Алексею и Константину. Те одеревенело вышли за ним.

Император пересек гостиную и стремительно зашагал по коридору.

– Это все объясняет, – повторил он, с силой печатая шаг. – И то, что произошло сейчас, и разлом длиной в полгорода, и откуда взялся тот огромный монстр. Это был чемпион тьмы. И он появился потому, что мы побеждали. А это значит – что победить возможно.

Алексей во все глаза смотрел на летящую вперед фигуру императора. Он не видел его величество таким прямым и уверенным с Гатчины, с того самого дня, как император унаследовал от своей матери это беспорядочное царство тревог и сомнений. Неужели правда? Неужели они зашли по верному пути так далеко, что Изнанке все свои черные силы пришлось бросить на то, чтобы их остановить?

Константин нахмурился:

– Я не понимаю. Тогда разве не выходит, что если бы мы сидели тихо, всех этих ужасов бы и не было?

– Нет, – возразил Алексей. – Еще когда я был кадетом, говорили, что разломов с каждым годом только больше. Что-то надвигалось независимо от нас.

– Может быть, обещанный Страшный суд, – по тону императора было не понять, шутит он или нет. – Но что бы это ни было, так уж вышло, что мы, может быть, последний оплот на пути у тьмы.

– Все равно какая-то ерунда, – не унимался Константин. – Ну пускай это правда, пускай существует эта ваша «разумная тьма» и она что-то имеет против вас лично. Что тогда мешает ей собрать новую орду и устроить нам еще один такой кошмар, как с тем разломом? Пара таких атак, и от нас мокрого места не останется.

Они, наконец, дошли до приемной. В кресле у стены дремал царский адъютант. Император, не замедляя шага, ткнул его в плечо и бросил, не оборачиваясь:

– Приведи ко мне графа Палена. Живо.

В кабинете император подошел к столу и замер над расстеленной на нем картой. Там был весь мир: страны и города подписаны по-французски, но больше никаких отметок, только след складки ровно посередине, где карта некогда была сложена пополам.

– На этот вопрос мне вашему высочеству ответить нечего, – признал император, ведя пальцем по голубому океану. – Но даже у тьмы есть свои законы, просто нам они неведомы. Может быть, раскрыть второй такой разлом – задача почти невыполнимая. Вспомните, сколько времени зрел первый. Если наш новый «специалист», которого откуда-то вытащил Алексей Андреевич, прав и граница между мирами тоньше всего на стыке веков, может быть, у тьмы просто не хватит времени создать еще один. Но все, что происходит, не может быть совпадением. Все делается для чего-то. Судьба сохранила меня для престола – вопреки всему и ради чего-то. Я всегда это знал. Я… – Император осекся. В дверях появился запыхавшийся Пален.

– Ваше величество хотели меня видеть?

– Да. – Император обернулся. Его глаза горели прежним стальным блеском. – Мне нужно, чтобы замок был достроен до Нового года. Меня не волнует как – добейтесь. Нужно больше денег – я найду вам больше денег.

Пален нахмурился.

– Ваше величество, я не уверен, что…

На щеках императора выступили желваки.

– С неуверенными людьми, граф, у меня быстро расходятся пути. Хорош губернатор, который не может заставить людей в своем городе работать так, как нужно! Я вам привык доверять почти как себе – вы что же, хотите подвести мое доверие?

Алексей уставился на Палена, высматривая признаки страха или гнева, но тот лишь рассмеялся.

– Ну когда ваше величество так ставит вопрос, ни у одного верноподданного не повернется язык сказать вам «нет».

– Так-то лучше, – император прищурился. – Вы больно быстро явились. Уже шли ко мне с каким-то делом?

– Да, ваше величество, – улыбка Палена исчезла. – Пришло сообщение от еще одного лекаря. Новый случай той болезни.

Император в сердцах выругался.

– Да будет ли этому конец? – Он повернулся к Алексею и Константину: – Вы двое. Съездите, поглядите, что там.

– Вы думаете, мы увидим что-то новое? – буркнул Константин, но одного взгляда императора было достаточно, чтобы остановить дальнейшие пререкания. Великий князь посмотрел на Алексея и вздохнул. – Ну пойдемте, что ли.