Ворён скорчился, словно мертвый, в дальнем углу, и казался таким хрупким, будто мог исчезнуть в любой момент. Ноги едва слушались Соху, но шаг за шагом она сумела к нему приблизиться.

– Как вы себя чувствуете? Раны…

Она с трудом подбирала слова, а голос предательски дрожал, и мужчина заметно дернулся, словно уловил эту дрожь.

– Говорят, у вас рана на животе. Разве можно сидеть вот так, сжавшись?

– Если я вам отвратителен, не нужно говорить со мной через силу, – резко отозвался мужчина, не поднимая головы.

Услышав этот раздраженный упрямый голос, Соха вдруг с удивлением поняла, что напряжение постепенно покидает ее, и смогла подойти к Ворёну так же уверенно, как делала это всегда.

– Ложитесь.

Она спокойно опустилась на колени. Только тогда мужчина медленно поднял голову. Его лицо перекосилось.

– Что вы сказали?

Он посмотрел на нее так, словно решил, что ослышался из-за сильной боли в животе.

– Я сказала: ложитесь. Надо же обработать рану.

Соха подняла оставленную кем-то чашу с мазью и принялась как ни в чем не бывало размешивать содержимое деревянной ложечкой. И именно это привычное спокойствие сбило Ворёна с толку.

– Зачем вы это делаете?

– Мне кажется, вам трудно справляться самому.

Ее невозмутимость вновь лишила его дара речи. Он сумел лишь горько усмехнуться. Ворён всегда считал Соху доброй, но сейчас речь шла не о доброте. Не злиться в такой момент – значит быть настоящим глупцом.

– Не мучайте меня так, – резко бросил он. Соха чуть удивленно приподняла брови:

– Вы считаете, что мазь – это мучение?

– Лучше уж рассердитесь. Не держите все в себе!

Только теперь Соха поняла, о чем он говорит, но все равно не остановила руку, зачерпнув немного мази.

– Я злюсь.

– Да где же ваша злость, скажите на милость?

Ворёну хотелось кричать: «Не смотрите на меня так, словно я недостоин даже того, чтобы злиться на меня, будто вы не видите ни причин, ни смысла сердиться!»

– Хватит прикидываться доброй.

Соха молча слушала, вертя в руках ложечку. И вдруг резко мазнула ею по ране на лице мужчины.

– Ай!

Прикосновение холодной мази было неожиданным, но куда больнее было то, с каким непроницаемо спокойным лицом Соха безжалостно размазывала мазь по его щеке.

– Как я выражаю злость – мое дело. Дорогая… нет, вы ведь уже не дорогая. Даже не знаю теперь, как вас называть. Ворён – это хотя бы настоящее имя? В любом случае… Когда это вы спрашивали моего мнения, прежде чем что-то сделать?

Эти холодные и точные слова заставили Ворёна замолчать и сжать губы.

– Разве вы спросили, хочу ли я быть связанной, прежде чем связать меня? Разве спросили, согласна ли я быть запертой, прежде чем запереть меня? Разве спросили, желала ли я убийств, прежде чем убивать?

Бросив эти слова, лишенные эмоций, Соха закатала Ворёну рукав и продолжила наносить мазь на раны.

– Не заставляйте других делать то, на что сами не смогли решиться.

Затем она закатала другой рукав и тщательно обработала каждую мелкую царапину.

– Я отплачу вам тем же. Снимайте рубаху.

Голос Сохи был ледяным, лицо – раздраженным. Ворён отвернулся и уныло пробормотал:

– Вы же теперь знаете, что я не служанка. Как вы можете приказывать мне раздеться? Вам не стыдно?

Соха лишь вздохнула, глядя на Ворёна, который внезапно начал вести себя как мужчина:

– Для меня все мужские тела одинаковы, если только это не тело его высочества принца Мухона. Хоть вы и стараетесь выглядеть мужчиной, это ничего не меняет. Так что нет, мне совершенно не стыдно.

Эти уверенные слова ранили Ворёна глубже, чем он ожидал. Он даже не смог рассердиться, а только проворчал вполголоса:

– Этот ваш принц Мухон уже до тошноты надоел.

И только тогда он, словно отчаявшись, резко сбросил рубаху и размотал повязку вокруг тела.

Соха на мгновение замерла, разглядывая его. То, во что она до сих пор не смела поверить до конца, стало очевидным: Ворён и в самом деле был мужчиной. Ее взгляд скользнул к широкой ране, пересекавшей живот, и она осторожно спросила:

– Эта рана досталась вам от женщины, которая притворялась немой служанкой?

– Отчасти да, отчасти нет.

– Я не понимаю. Что имеете в виду?

– Она использовала какой-то парализующий яд. А раны я нанес себе сам, чтобы избавиться от паралича.

Стиснув зубы, он заставил непослушное тело двигаться, дотянулся до меча и начал резать кожу. Боли почти не было, вместо нее он ощущал странную благодарность: тело наконец подчинялось. Но искать Соху в таком состоянии он бы не смог, и ему ничего не оставалось, кроме как отправиться в самое ненавистное место – покои принца Мухона. А сейчас было еще тяжелее: он понимал, что Соха, скорее всего, так и не узнает, не почувствует даже крупицы отчаяния, которое он тогда пережил.

– Простите, – сказала Соха, но Ворён покачал головой:

– Как вы сказали, я тоже не спрашивал вашего согласия. Вам не за что извиняться.

– А я и не спрашивала разрешения, чтобы извиниться. И спасибо, что спасли меня.

Он прекрасно знал, что Соха не умеет лгать, так что и теперь говорит искренне. Но именно искренность человека, не знающего его настоящих чувств, принесла ему жгучую боль и горечь. Едва слышно он прошептал:

– Для меня вы всегда были самым важным. Всегда и везде. Все, что я делал, я делал лишь для того, чтобы спасти вас.

Он запирал ее, связывал, убивал ради нее, зная, что эти смерти ее опечалят. Каждый поступок и каждый вздох были ради нее. И теперь впервые Ворён решился сказать вслух то, что годами держал в себе, надеясь, что Соха хоть немного поймет.

– Потому что я люблю вас.

Соха не выглядела удивленной. Она молча смотрела на него, все так же сжимая в руках чашу с лекарством. Почему же от этого ему стало только тревожнее? И Ворён заговорил о том, о чем клялся никогда и никому не говорить.

– Моя мать была двойником прежнего дитяти дракона – Хан Ёнсо, вашей матери.

Рука Сохи, все это время равномерно постукивавшая ложечкой по чаше, вдруг замерла. В ясных глазах дрожало отражение светильника.

– Когда покойный король Мунчжо был всего лишь наследным принцем, господин Хан Чжигван, отец Хан Сокчуна и ваш дядя по материнской линии, отправил во дворец свою сестру Хан Ёнсо, чтобы та служила дитятей дракона. Благодаря этому он уже в молодости стал министром по делам чиновников. Но Хан Ёнсо сбежала. Когда об этом узнал тогдашний король, Хан Чжигван впал в панику и поспешно отправил во дворец мою мать, выдав ее за Хан Ёнсо.

Ворён помнил, что его мать, жившая в страшной нищете, делала все, что приказывал клан Ханов, лишь бы прокормить единственного сына. Она поклялась согласиться на любые условия, если о нем позаботятся и будут его защищать. Так она попала во дворец. Но что ждало ее там, было ясно и без слов.

Скорее всего, она провела остаток жизни в полном одиночестве. Заточенная, отрезанная от мира, она не жила, а выживала день за днем.

– У моей матери не было никаких способностей. Но когда она говорила что-то якобы пророческое, господин Хан подстраивал события так, чтобы сказанное сбывалось. Видимо, тянул время. Но, конечно, всему есть предел. Вскоре после того, как на трон взошел король Мунчжо, правда раскрылась. Мою мать казнили за обман короля и королевской семьи.

Внимательно слушавшая Соха сжала деревянную ложку с такой силой, что та едва не треснула.

– Оставшись один в восемь лет, я затаил злобу. Однажды, решившись на месть, я на рассвете ворвался в поместье Ханов. Но там уже все догорало, лежали обугленные тела главы клана и его семьи. А посреди пепелища стоял юный господин, еще даже не прошедший обряд совершеннолетия.

– Я исправлю эту несправедливость. Выбор за тобой: останешься тут, как дурак, или пойдешь со мной?

– Безумец! Думаешь, я пойду за сыном своего врага? Я убью тебя, и ты больше не будешь нести эту чушь!

– Как хочешь. Пусть смерть твоей матери окажется напрасной. Это твой выбор.

– Что?

– Я не такой, как мой отец. Я никогда не повторю его ошибок. Однажды я покончу с этой безумной верой в дитя дракона, из-за которой такие, как твоя мать, умирают напрасно. А что выберешь ты? Убьешь меня, сына своего врага, и проживешь такую же жизнь, как и она? Позволишь использовать себя так же, как использовали ее?

– Тем мальчиком был Хан Сокчун. Он сказал, что искупит вину своего отца. Клялся, что раскроет правду о моей матери и о том, как ее сделали жертвой. Я не смог усомниться в искренности его взгляда, меня вела единственная всепоглощающая цель: как угодно отомстить за мать. А на следующий год я узнал, что после смерти барышни Ёнсо во дворец привели шестилетнюю девочку – новое дитя дракона. Я не смог отказать господину Сокчуну, когда он попросил меня защищать вас. Сначала – потому, что хотел лично убить вас, дочь Хан Ёнсо, из-за которой погибла моя мать. Но потом мне стало вас жалко. Вы показались мне несчастной, слишком похожей на меня. А после я влюбился в вас. Так я остался в Кымюдане, притворяясь его стражницей. Я не мог позволить, чтобы вы умерли, как барышня Ёнсо или моя мать, и я ни на миг не отводил от вас взгляда. Вот и вся история о том, почему я скрывался под личиной служанки.

Ворён опустил взгляд. Он мучительно ждал хоть какого-то ответа, словно юноша, растерявшийся перед любимой и дрожащий от страха быть отвергнутым. Скорбная тишина постепенно становилась невыносимой.

– Это не любовь, – вдруг заговорила Соха. Ее ответ оказался убийственно прямолинейным. – То, что вы чувствуете ко мне, Ворён… Это не любовь.

Ворён с трудом поднял голову и посмотрел на нее.

– Почему вы так уверенно это говорите?

– Потому что я знаю, что такое любовь. Когда любишь, хочется видеть, как человек улыбается. Хочется, чтобы он был счастлив. Когда я причиняла ему боль во имя спасения, это было невыносимо, будто мир рушился, и я сама хотела умереть. Вы когда-нибудь чувствовали что-то похожее, Ворён?

Только теперь Соха понимала: день, когда она сказала У те жестокие слова, был самым печальным, самым болезненным в ее жизни.

– Что, если ваши чувства – иллюзия, рожденная одержимостью? Что, если вы были одержимы идеей спасти меня любой ценой?

Даже видя, как темнеют от боли глаза Ворёна, Соха продолжала:

– Это не любовь. Спасая меня, вы страстно желали спасти свою мать, которую когда-то не могли защитить. Поэтому вы постоянно запирали меня в безопасности, держали под присмотром, не позволяя никуда уходить, чтобы иметь возможность спасти меня когда захотите. Разве не так?

С растерянным, недоумевающим взглядом Ворён казался тем самым мальчиком, который однажды не сумел уберечь свою мать и с тех пор бесконечно винил себя. Соха с трудом сдержала слезы. Потом медленно протянула руку и осторожно прикрыла его глаза ладонью. От этого теплого прикосновения веки Ворёна тяжело опустились.

– Простите. Если все это случилось из-за моей матери, мне нет оправдания. Если есть хоть малейший шанс отплатить вам, я сделаю все, что в моих силах. Но вам больше не нужно видеть во мне свою мать. Не терзайте себя виной. Я не слаба. Я не сломаюсь. Я сумею встать на ноги, держась за руку того единственного, кто всеми силами пытался вытащить меня из ярма под названием «дитя дракона».

Соха медленно опустила руку. Но глаза Ворёна оставались закрытыми.

– Я отплачу вам… За то, что вы лечили мои раны и кормили меня, когда я считала вас служанкой. И за каждую минуту, проведенную взаперти, когда вы думали, что это ради моей защиты. Если вы, Ворён, когда-нибудь снова решите свернуть с правильного пути, я остановлю вас без колебаний. Я свяжу вас и запру, если потребуется, чтобы вы поняли: это ложный путь.

Она наконец поднялась с места, оставив Ворёна, заливающегося горючими слезами.

– Я уже говорила это в загородном дворце и скажу снова: я не позволю вам и дальше пачкать руки кровью невинных. Готовьтесь. Пока не отплачу вам за все, я буду вам препятствовать.

Ее тихие шаги постепенно удалялись. Лишь когда дверь задвинулась, Ворён открыл глаза. Даже не пытаясь утереть слезы, текущие по лицу, он напряженно смотрел туда, где только что стояла Соха, будто надеясь увидеть хотя бы ее тень. Внезапно с его губ сорвался тихий смешок.

– Не думал, что меня так жестоко отвергнут. Если бы вы знали мое настоящее имя, вы бы произнесли его? Пожалуй, нет.

Выйдя наружу, Соха увидела за колонной знакомую широкую спину: У тихо ждал ее. Сохе показалось, что плечи его неуверенно обмякли, и это тревожило, и все равно Соха, как и всегда, молча подошла и крепко обняла У, рядом с которым так легко было чувствовать себя ребенком.

– Почему вы такой великодушный?

– Прости?..

– Не стоит принимать всех так открыто.

«Иначе я стану той, кто не способна прожить и дня вдали от вашего высочества…» Но будучи сказаны вслух, эти слова стали бы правдой, и она лишь прижалась щекой к его спине.

Обычно У реагировал на ее детское поведение с улыбкой, но сейчас он молчал, и Соха наконец почувствовала, что что-то не так. Приподняв лицо, она осторожно позвала:

– Ваше высочество!

– Ты сказала, что я великодушный?

У с трудом разжал кулак. Его хриплый, почти сорванный голос прозвучал глухо:

– Когда я отпустил тебя к нему, я едва не сошел с ума.

Соха заметила на его ладони глубокие следы ногтей.

– Я не хотел, чтобы ты видела, как я жалок. Я старался держаться, показать себя достойным, но на деле…

Опущенная голова и оборвавшаяся речь сказали больше, чем У сумел произнести вслух: «Я не хочу отпускать тебя, никогда, никуда, ни на шаг. Ни туда, где ты исчезнешь из моего поля зрения. Ни туда, где моя рука не сможет до тебя дотянуться».

Словно услышав это безмолвное признание, полное вины, Соха крепко сжала его руку, не позволяя снова вонзить ногти в ладонь.

– Вам не нужно отпускать меня.

Но даже после этих слов У не поднял головы. Тогда Соха приникла к его шее губами и слегка укусила, как рассерженный котенок, а затем, будто прося понять ее огорчение, лизнула место укуса. Ей хотелось закричать, как сильно она его любит, как не в силах больше сдерживать чувства, но лишь слезы покатились из глаз, падая на шею У.

Какими бы яркими ни были следы на коже, Соха знала: однажды они исчезнут. И от этого становилось только больнее. Будто пытаясь навеки привязать его к себе, она жадно касалась шеи У, ища, где следы не сотрутся.

– Не пробуждай во мне зверя.

У резко обернулся, сжал ее запястья одной рукой и поднял их вверх, прижимая Соху к колонне, не оставив ей ни малейшего шанса к отступлению.

– Не бросайся на меня так безрассудно, – прошептал он угрожающе, словно это было предупреждением или вызовом, а затем накрыл ее губы своими, не позволив даже вскрикнуть. Когда же она сдалась и ее губы приоткрылись, язык У проник между ними, словно стремясь забрать каждую крупицу ее жаркого дыхания. И лишь когда Соха, кусая его губу, безмолвно взмолилась о глотке воздуха, У позволил ей отстраниться. Его голос прозвучал тихо, почти спокойно:

– Хоть я и твержу, что хочу дать тебе свободу, но я же – и тот, кто больше всего желает тебя пленить.

Запереть в своих глазах, в руках, в каждом прикосновении…

У переполняло желание удержать ее, привязать к себе, запереть ее так, чтобы она не смогла уйти. Как бы он ни пытался это скрыть, каждая встреча с Сохой пробуждала в нем неукротимую, жгучую жажду обладания. И каждый раз по спине пробегал холодок: ему самому становилось страшно от того, насколько он был ею одержим. Вот почему он так отчаянно искал способы держаться подальше…

– Не надо. Не пытайся будить мою темную сторону.

У медленно отпустил ее. На все еще незаживших руках Сохи проступили болезненные красные пятна, и его сердце болезненно сжалось. Он невольно отвел взгляд. Но Соха, едва освободившись, обняла У за плечи и снова прикусила его шею.

Сдавленный стон сорвался с его губ прежде, чем он успел сдержаться.

Прижавшись к его уху, она прошептала:

– Запретный плод сладок, не так ли?

Соха нарочито медленно, чуть прищурившись, провела языком по следу укуса и принялась целовать У по-настоящему страстно. Ей невероятно сильно хотелось сказать: «Все в порядке. Что бы вы ни показали мне, я все приму – хоть темную сторону вашей души, хоть страсть». Отстранившись, Соха медленно приоткрыла рот, совсем чуть-чуть, но так пленительно, что сдержаться стало почти невозможно.

– Если уж на то пошло, ваше высочество может пожалеть, что пробудил мою темную сторону.

Эгоистичную, навязчивую, скрывающую все неприглядное и при этом отчаянно жаждущую быть любимой.

От одного только осознания этого на Соху накатила усталость. Она закрыла глаза. И сразу же У коснулся ее век долгим поцелуем, прошептав:

– Не волнуйся. Какой бы ни была твоя истинная сущность, сколь бы темной она ни оказалась…

«Я все равно снова и снова буду терять от тебя голову.»

* * *

– Расследование нападения на Ведомство справедливости и законов еще ведется, верно?

Мёну ответил главный евнух, единственный оставшийся в зале:

– Разумеется, ваше величество. Пока нет никаких определенных выводов, но у всех погибших возле носа есть темное пятно. Похоже, они пострадали от отравляющего дыма.

– Отравляющего дыма?

– Яд, который сжигают как ароматическую смесь. Метод весьма редкий.

– Проклятье! Кто же мог решиться на такое?

– Этого мы пока не знаем…

Столь плачевные результаты могли означать лишь одно: кто бы за этим ни стоял, действовал он крайне скрытно. Возможно, это был наемник-одиночка, а не громоздкая шайка заговорщиков. Например, та самая стражница Кымюдана.

– Что там с Ворён?

– И стражница Кымюдана, и сама его обитательница исчезли бесследно.

Главный евнух опустил голову. Мён устало провел пальцами по виску. Больше всего его тревожила неизвестность во всем, что касалось Сохи. Кымюдан сгорел дотла, превратившись в пепелище. Ворён исчезла, и ее нигде не было ни видно, ни слышно. Живы они или мертвы – никто не знал, тревога короля нарастала с каждым часом. Была лишь одна зацепка.

– А что у принца Мухона?

– Пока вы были в храме Сонвончжон, я направил людей к его покоям. Но там уже кто-то был.

– Кто-то был?!

– Да. Более десятка человек, переодетых королевскими солдатами. Похоже, этот отряд послала ее величество королева-мать.

С губ Мёна сорвался невольный вздох. Он знал, насколько вспыльчива его мать, но в такие моменты особенно хотел, чтобы она просто не вмешивалась. Если она отправила каких-то неумех и их распознали, это только все усложнит. У не дурак: он наверняка усилит охрану своих покоев, и ни один чужак не сможет туда даже заглянуть. А любое вмешательство теперь лишь ухудшит положение дел.

Соха, без сомнений, пряталась именно там. Женщина, по которой У так тосковал, пропала, а он так поразительно спокоен? В это невозможно было поверить.

И те слова, сказанные в покоях королевы-матери…

– Кажется, во дворце и впрямь завелся безумец. Стоило мне отлучиться ненадолго, и он не смог сдержать жажды навредить той, кто мне дорога. Это вызывает у меня серьезные опасения.

Это было совершенно непохоже на У, но тогда в его глазах бушевали ярость и жажда убийства. А в храме Сонвончжон он прямо заявил, что ни за что не отпустит ее… Все косвенные признаки кричали об одном и том же, но у Мёна не было достаточных оснований, чтобы открыто явиться и забрать Соху. Покои принца, восстановленного в правах, были неприкосновенны. Тревога и раздражение сжигали сердце Мёна дотла.

– Можешь идти.

– Как прикажет ваше величество. Но еще одно: перед дворцом принцесса ожидает аудиенции.

Услышав это, Мён тихо усмехнулся:

– Вот как. Теперь, когда У вернулся, Дам, похоже, больше ничто не сдерживает.

Совсем недавно она робко приходила просить позволения посетить загородный дворец, теперь же держалась совсем иначе. Глядя на Дам, молча опустившую глаза, Мён невольно вспомнил времена, когда сам был всего лишь принцем, а она – юной принцессой.

Тогда ему никто ничего не приказывал, но он сам чувствовал, что не имеет права смотреть на нее прямо, и потому невольно склонял голову при каждой встрече. В отличие от Мухона, который, хотя и не был должен, всегда уважительно и тепло называл его старшим братом, принцесса звала его только принцем Ыйгваном, и никак иначе. Он мог лишь смутно надеяться, что однажды она все же назовет его братом. Как бы ни было ненавистно ему время, когда он упрекал себя за никчемность, оно неизбежно всплывало в памяти.

И вот Дам явила ему свой настоящий образ. Совершенно не изменившаяся за годы, принцесса Чхонхэ оставалась образцом непревзойденного благородства.

– Что привело тебя сюда? Нужна помощь?

Мёну хотелось расспросить ее о случившемся в загородном дворце, но он запретил себе это желание. Вернулся Мухон, и из дворца Чхангёнгун уже дошли слухи, что принцесса устроила скандал, требуя вернуть все, что у него отняли. Теперь Мён боялся, что, обидевшись, она больше никогда к нему не придет, и потому не решился задать ни одного вопроса.

Наконец Дам заговорила:

– Я пришла узнать, не соблаговолит ли ваше величество устроить пир в честь возвращения моего брата.

Боль пронзила грудь Мёна. Он с трудом сдержал стон. Его хрупкое сердце едва выдерживало бесстрастную холодность лица и голоса Дам.

В детстве он не раз слышал, как мать – простая наложница – с неясной уверенностью твердила: «Однажды ты унаследуешь трон». Она не замечала, как с каждым разом голова Мёна все ниже склонялась под тяжестью стыда и вины.

Никто в этом мире не знал, насколько он на самом деле слаб.

– Конечно, устрою. У восстановлен в титуле, и я хоть дважды, хоть трижды готов устроить празднество в его честь!

Дам спокойно встретила и эти слова, и его взгляд. В ее карих глазах, точь-в-точь как у брата, читался немой вопрос: «Ну и когда ты наконец уступишь трон?» Мён не выдержал и рассмеялся.

Лицо Дам исказилось.

– У вернулся, – продолжил он, – и ты снова стала собой. Ты не представляешь, как я рад.

Мён пытался найти ответ, почему же он так отчаянно хотел, чтобы Дам называла его братом. Может быть, в тот миг, когда это наконец случится, когда она признает его, он впервые почувствует, что действительно достоин быть наследником? А может, все куда проще и это лишь болезненное чувство неполноценности и глупое детское желание отнять у брата все, что у того есть?

– Разве больше ничего не нужно? Ах да, тебя ведь следует вернуть в Чхандоккун. В твоих прежних покоях все это время поддерживали порядок, можешь вернуться когда пожелаешь, даже прямо сейчас, – продолжил он с улыбкой, хотя Дам его больше ни о чем не просила.

– Нет нужды. Мне по-прежнему нравится Чхангёнгун.

Ее мгновенный ледяной отказ уже почти стал привычным. Мён на миг задумался: У вернулся, почему же вернуться отказывается она? Но снова так ни о чем и не спросил.

– Хорошо. Раз ты так хочешь, пусть будет так. Что-нибудь еще? Говори открыто. Если это в моих силах, я исполню все, что пожелаешь.

– В таком случае у меня есть одна просьба.

– Слушаю.

– Прошу вас, заберите всех крыс, которых вы подсадили в Чхангёнгун следить за каждым моим шагом. Мне достаточно одной служанки – Кымок.

То, как Дам с холодным упреком цедила эти слова, стерло улыбку с лица Мёна. Пугающая мысль мелькнула у него: долго ли еще он сможет играть роль отчаявшегося старшего брата?