– Я заслужил смерть! Умоляю о прощении!

Евнух Чо, стоя на коленях на деревянном полу, не переставал каяться и молить о пощаде. Его лицо, залитое слезами, побледнело так, что могло показаться мертвым.

– Ваше величество! Моя госпожа! Я достоин смерти! Простите, простите ничтожного, что осмелился ослушаться вас! Явите ваше великодушие, бескрайнее, как море…

– Ты почитал меня своей госпожой? – раздался из внутренних покоев ледяной ясный голос королевы-матери. – Вот как. А я и не знала.

– Не говорите так, ваше величество! Для меня вы навеки единственная госпожа!

– И ты осмелился ослушаться приказа?

– Э… это…

– Я ясно велела привести Унсон. Я повторила это еще до того, как тебя увели на допрос. Даже обещала вытащить тебя из темницы. Как ты посмел ослушаться моего приказа?

– Я заслужил смерть, ваше величество! Поистине заслужил! Я подумал, что, если сам убью ту девку, это принесет вам больше радости, и, поддавшись порыву…

– Так вот почему ты все провалил? Если бы ты сделал, как я велела, привел Унсон, все решилось бы сразу. А ты? Погнался за девкой, упустил ее и сам сбежал! После этого еще надеешься остаться в живых?

– Я ошибся, ваше величество!

– От тебя требовалось лишь выполнить приказ. Но ты ослушался. Схватился не за свое дело!

Когда гнев королевы-матери ураганом обрушился на него, евнух Чо распластался на полу, вжимаясь в доски.

– Умоляю о прощении, ваше величество!

Не в силах остановиться, он рыдал и твердил одно и то же, словно забыл другие слова, когда над ним внезапно прозвучал голос:

– Говорили, что он обезумел, и допросить его невозможно. А гляди-ка, как ловко ползает и кланяется.

Евнух поднял на звук заплаканное лицо, перемазанное соплями и слезами. Завидев У в парадном халате, он от неожиданности начал икать.

– Чего это ты так перепугался? Вчера был куда смелее. Кажется, говорил, что я лгу, и даже обвинил меня в убийстве. Не так ли?

Икота евнуха мгновенно усилилась: притворяясь, будто вспоминает, У в точности повторил его показания с допроса.

– Не знаю, в чем ты провинился, но продолжай каяться – дважды хлопнув евнуха по широкой спине, У опустил руку ему на плечо и тихо произнес: – Ты должен остаться в живых, чтобы я смог расправиться с тобой за вчерашнее.

Хватка принца была так сильна, как будто он собирался сломать кость. Евнух Чо забился, как рыба на крючке, и, когда У наконец отпустил его, рухнул навзничь, продолжая икать и дергаться, как в припадке.

У лишь на мгновение задержал на нем взгляд и направился к покоям королевы-матери. Придворная дама учтиво склонилась:

– Ваше величество, прибыл его высочество принц Мухон.

– Пусть войдет.

Чай остыл. Впрочем, не только чай.

Прошел уже час с тех пор, как У с идеально прямой спиной вошел в покои королевы-матери, чтобы по обычаю выразить ей почтение, и с невозмутимой вежливостью поинтересовался:

– Хорошо ли вам спалось нынче ночью?

Чжаён не удостоила его ни ответом, ни даже приглашением сесть, делая вид, будто его вовсе не существует. Он тоже не отступал. Оба были упрямы и тверды, как кованое железо, и поначалу придворные дамы, раз за разом убирая остывший чай и принося новый, с интересом наблюдали за этой немой схваткой. Но вскоре, кажется, и они заскучали.

– Ваше величество, прибыл его величество король! – громко возвестила главная придворная дама. И тогда Чжаён вдруг просияла, будто ничего не случилось:

– О! Скорее проводите его!

Как только дверь отворилась, У молча отступил в сторону и склонился в поклоне. Мён, облаченный в расшитый драконами халат, даже не взглянул на брата и сразу направился к Чжаён, перед которой и склонился с почтением:

– Матушка, как вы спали этой ночью?

– А вы, ваше величество, хорошо почивали?

– Да, матушка. Все было спокойно.

– Меня, увы, всю ночь не покидала головная боль. Но стоило только узреть лик вашего величества, и вся тяжесть мигом отступила.

– Отчего же у вас болит голова? Вас что-то тревожит?

– Пустяки. Просто неприятно знать, что во дворце поселился безумец, которому здесь не место. Но не стоит беспокоиться обо мне, ваше величество.

Никто не усомнился бы в том, кого она имела в виду. Мён, заметно смутившись, поспешил сменить тему. Он обернулся и с неестественной бодростью заговорил с Мухоном.

– У, отчего ты там стоишь? Если явился с приветствием, так отчего не изречешь его, как надлежит?

– Я выразил свое почтение с час назад. Видимо, ее величество не столь внимательна, как прежде.

Он замолчал на миг, перевел взгляд с Мёна на королеву-мать и медленно продолжил:

– Еще десять лет назад вы не могли вынести даже звука моего дыхания, столь громким и назойливым оно для вас было. А теперь вы не расслышали моего приветствия, произнесенного в двух шагах. Вчера в зале допросов вы так смутно вспоминали прошлое, что признались даже в том, чего никогда не было. Говорят, перед течением времени все бессильны. Разве это не достойно сожаления?

Лицо королевы-матери болезненно сморщилось. Мён, закаменев, одернул брата, окликнув по имени, но прежде, чем он успел продолжить, королева резко фыркнула:

– Ха! Оставьте, ваше величество! Глупа была я, что надеялась на сыновнюю преданность. Разве он может относиться к той, что его не рожала, как к матери? Не так ли, принц Мухон?

У крепко сжал руки, до того спокойно покоившиеся на ткани парадного халата.

– Не знал, что матушка на такое надеялась. Но и я никогда не рассчитывал стать сыном для той, кто мне не родная мать.

Не выдержав такого унижения, королева вскричала в ярости:

– Что за дерзкий и несносный мерзавец!

– Лучше уж быть дерзким, чем подлецом, стремящимся убить невинного человека.

Взгляд У, доселе сдержанный, наконец стал холодным и пронзительным. Как бы он ни хотел немедленно потребовать ответа за попытку убить Соху, он знал, что все его слова, даже самые правдивые, королева-мать будет отрицать. Чтобы заставить ее ответить за содеянное, нужны были безупречные доказательства, от которых не отвертеться.

– Что ты сейчас сказал? – переспросил Мён, не понимая, о чем идет речь. Но У больше не произнес ни слова. И королева, бросив на сына взгляд, плотно сжала губы.

– Прошу ваше величество простить меня. Раз ритуал приветствия завершен, позвольте мне откланяться. Кажется, во дворце и впрямь завелся безумец. Стоило мне отлучиться ненадолго, и он не смог сдержать жажды навредить той, кто мне дорога. Это вызывает у меня серьезные опасения.

На этот раз Мён уловил, кого У имел в виду, недовольно поморщился и пробормотал:

– Что произошло? Расскажи, не держи в себе. Я обязательно должен принять меры, чтобы впредь во дворце не случалось ничего постыдного.

– Дело не в этом. Просто я был обеспокоен тем, что не успел предупредить: если ее тронут еще хоть раз, я разорву виновного в клочья, не считаясь ни с чем.

Холодный голос У звенел, словно обнаженный клинок. Он пристально посмотрел на королеву-мать, чье лицо покрылось красными пятнами от гнева, и тихо добавил:

– Я навещу вас вечером, ваше величество.

Раздался удар и треск: королева с такой силой ударила по столу, что едва не сломала его.

– Не нужно! Больше не приходи с приветствиями!

Не дрогнув, У поклонился и учтиво ответил:

– Как пожелает ваше величество.

* * *

Говорят, человеческое сердце коварно. Раньше, когда от брата не было вестей, она могла терпеливо ждать и ждала целых десять лет. Но стоило утром прийти известию о том, что указ о возвращении титула наконец подписан, как время вдруг поползло невыносимо медленно. Дам потеряла счет вздохам. Теперь она уже грызла ногти и металась по комнате.

– Ваше высочество. Придворная дама Ким просит позволения войти хотя бы на мгновение.

Принцесса метнула раздраженный взгляд на дверь: обычно дама Ким и не вспоминала спросить дозволения, а просто входила, если не сказать – вламывалась. А сегодня вдруг такая подчеркнутая вежливость! Не слишком ли странно? И только тогда Дам задумалась: а точно ли это придворная дама Ким, а не Ли?

– В чем дело?

– Я принесла угощение.

Стало еще подозрительнее. Придворная дама Ким ни разу за десять лет не принесла угощения, хорошо уже и то, что еду она приносила вовремя. А тут… Ради чего такая забота?

– Не нужно.

– Прошу, не отказывайтесь, попробуйте. Скоро прибудет его высочество принц Мухон, вот я и осмелилась…

Дам усмехнулась, поняв наконец, откуда взялась вся эта показная услужливость. Похоже, жить им все-таки хочется. Тем самым придворным дамам, кто с довольными ухмылками держал ее взаперти, прикрываясь повиновением воле государя, бормоча «Простите нас…», а на деле наслаждаясь ее страданиями. Принца Мухона внезапно восстановили в правах, и теперь, если всплывет правда о том, как они все это время притесняли принцессу, их головы могут слететь в одночасье. Все оказалось так просто и так очевидно: они всеми силами стараются выставить себя в хорошем свете, лишь бы избежать кары.

– Оставь все за дверью и позови Кымок. Пусть она войдет с подносом.

– Кымок я совсем недавно отослала, ваше высочество. Позвольте мне самой внести угощение.

Это было возмутительно, но в то же время Дам стало любопытно. С каким лицом она войдет? Как будет заискивать?

– Что ж, входи.

Придворная дама Ким распахнула двери, словно только этого слова и ждала. За ее спиной виднелись служанки, лежащие ниц. Уголки губ Дам чуть приподнялись.

– Что вы тут устроили?

– Мы просим прощения, ваше высочество! Мы глубоко раскаиваемся!

– Раскаиваетесь? В чем же?

– Мы виновны! Мы все эти годы омрачали покой вашего высочества… У нас был строгий приказ, мы не смели ослушаться. Умоляем ваше высочество, будьте великодушны…

Слова придворной дамы Ким лились плавно, словно журчащая вода. За ее спиной в унисон раздалось: «Будьте великодушны!» Ряды служанок и впрямь походили на ряды вымуштрованной стражи.

– Простите нас!

– Теперь, когда принц Мухон доказал свою невиновность и восстановил титул, ваше высочество вернется во дворец Чхандоккун. И мы со всей искренностью будем служить вам.

– Будем служить!

Дам молча смотрела на них. Такого зрелища она и представить не могла.

– Конечно, так и должно быть.

Как только Дам произнесла эти слова, служанки заулыбались и собирались было подняться, будто она и впрямь их простила, но…

– Поскольку брат вернулся, мне и правда следует вернуться в Чхандоккун. Но я не знаю, сможете ли вы служить мне.

– Не говорите так, ваше высочество! Мы сделаем все возможное, чтобы…

– Разве что Кымок, которая во время моего заточения из жалости тайно служила мне с неподдельной искренностью. А вы до самой смерти будете жить здесь, словно привидения, стеречь и убирать пустые покои. Не думаю, что при жизни я вообще могла бы увидеть вашу искренность.

Служанки и дамы за дверью дружно сглотнули, раздались испуганные вздохи. Дам молча смотрела на поднос с угощением, оставленный придворной дамой Ким. От чашки, неясно чем наполненной, все еще поднимался пар.

– Пока я жила здесь, я на собственном опыте убедилась, насколько злы бывают черноволосые звери. Я не стану забирать в покои Чхандоккуна гнилых людишек. Если кто-то из вас еще на что-то надеется, пусть оставит эти надежды.

Лица служанок вмиг побледнели, и они с запозданием снова уткнулись в деревянный пол. Кто-то, скуля, просил о наказании, кто-то даже о казни. Поднявшийся шум отчетливо прорезал звонкий голос Кымок:

– Ваше величество! Он пришел! Он действительно пришел!

Дам, словно очнувшись, резко вскочила. От этого движения столик с закусками перевернулся, и чайная чашка опрокинулась на подол юбки придворной дамы Ким.

– Ай-ай-ай-ай, как же горячо!

Даже не взглянув на даму Ким, которая суетливо и с причитаниями выжимала подол, Дам босиком выскочила из покоев. Она едва не споткнулась на каменных ступенях, глядя туда, куда указывала, подпрыгивая от радости, Кымок.

Навстречу им шел мужчина в темно-красном халате с вышитым кирином.

У теперь выглядел еще внушительнее и благороднее, чем десять лет назад. Увидев сестру, он остановился и тихо улыбнулся ей, глядя виновато и сочувствующе.

– Старший брат! – Позабыв о приличиях, Дам бросилась к нему и крепко обняла. – Почему вы появились только сейчас?! Что вы делали так долго?! Как вы могли заставить меня ждать все это время?

Ее охватило странное чувство – будто во всем виновата именно она. Не зная, как взглянуть ему в глаза, Дам бессознательно изливала свою обиду. Ей хотелось сказать: «как же вам было тяжело все это время». Сказать: «простите за то, что вам пришлось пройти через беды и горести из-за того, что ваша единственная сестра оказалась такой никчемной». Но Дам не осмелилась произнести ни одного из этих слов. Вместо этого она просто крепче сжала руки, и У тоже крепко прижал ее к себе.

– Как ты жила все это время?

У словно на мгновение заколебался, произнося эти слова. Но Дам, услышав родной, по-прежнему теплый голос старшего брата, почувствовала, как ее захлестывает облегчение, и до боли прикусила нижнюю губу.

– Прости за все, что тебе пришлось пережить из-за меня, – прошептал У, а затем большой и теплой ладонью мягко погладил Дам по голове. Когда сестра наконец горько разрыдалась, впервые за много лет позволив себе слезы, он нежно похлопал ее по спине.

– Все хорошо. Не плачь. Теперь все хорошо, Дам.