Воспоминания о матери застыли на отметке ее шести лет. Удивительно светлые, они были вместе с тем полны печали, и вдобавок она помнила: мать постоянно чувствовала вину перед ней.

Жизнь в бегах была невыносимо тяжелой. Голод еще можно было как-то стерпеть, но проводить в горах ночь за ночью было настоящей мукой. Холод заставлял их тела дрожать так, что зуб на зуб не попадал, делал голод еще мучительнее, а кругом кишели насекомые, змеи и прочие твари.

Когда мать особенно уставала, во сне она повторяла, всхлипывая:

– Соха, прости… Прости меня…

Девочка тогда не понимала, о чем так сожалеет мать. Не догадывалась, что ее терзает вина за силу и судьбу, переданные дочери.

– Ёнсо!

– Ваше величество, я могу лишь повторить – я утратила силу много лет назад. Прошу отпустить меня. Умоляю вас!

– А я умоляю тебя. Пойдем со мной.

– Простите. Моя сила действительно давно иссякла. Прошу вас, услышьте меня.

Мать молила снова и снова, упрашивала отпустить ее, уверяла, что она больше не дитя дракона. Но король был непреклонен. Как она ни пыталась, но скрыться от него, вырваться из его когтей было невозможно. Она плакала, просила, снова пыталась сбежать и постепенно чахла. Щеки, прежде округлые и румяные, провалились, будто у мертвеца, а руки и ноги стали такими тонкими, что могли, казалось, сломаться от первого же прикосновения.

Но даже тогда король нашел беглянок. И когда он снова заявил, что забирает Ёнсо, девочка нарушила обещание, которое взяла с нее мать: хранить их секрет до самой смерти.

– Я могу видеть будущее. Говорят, что после рождения ребенка дитя дракона теряет силу. Я унаследовала ее. Потому прошу, отпустите мою мать! Прошу вас, умоляю!

– Соха!

Мать была в ужасе. Она в панике твердила, что это неправда, что ребенок ничего не понимает, что дочь солгала, чтобы защитить ее. Но было слишком поздно. Глаза государя сверкнули пугающе и холодно.

– У тебя есть дар предвидения?

– Да.

– Покажи.

– Прилетит стрела.

«Стрела пролетит прямо перед вашими глазами…» Стоило ей это сказать, как мать закричала: «Нет!»

И тогда она впервые поняла, насколько стрела может быть быстрой и острой и как легко она пронзает человеческое тело насквозь.

Перед глазами Сохи до сих пор вставал миг, когда мать с пронзенной грудью, словно лепесток сливы, опала на землю. Кровь, хлынувшая из раны, окрасила белые цветы и каплями красного дождя разлетелась во все стороны. А человек, которого король сжал в объятиях, чтобы защитить…

– Не плачь.

…была не она.

Говорили, покойный король так сильно любил Ёнсо, мать Сохи, что не мог с ней расстаться. Но в конце концов он выбрал дитя дракона.

– Не плачь, Соха. Когда ты так плачешь, я правда не знаю, что мне делать.

Голос, полный тоски, отозвался в ушах глухим эхом.

– Не заливайся слезами, иди ко мне.

И только когда теплая и до боли знакомая ладонь вытерла ей щеки, Соха открыла глаза.

Она не знала, где оказалась, но комнату заливал дневной свет. Ей вдруг вспомнилось ее собственное письмо: «Хотелось бы мне, чтобы это была не темная и холодная комната, а такая, куда мягко проникает свет, теплая и уютная». Там же она добавляла: «Было бы прекрасно, если бы по углам были маленькие окна, чтобы легко было проветрить». Комната, в которой она очнулась, словно была создана по ее описанию.

Дойдя до этой мысли, Соха попыталась приподняться. Все тело разом завопило от боли, с губ сорвался приглушенный стон. Грудь под нижней рубашкой и запястья были туго перевязаны.

– Наконец-то слезы остановились, – отчетливо прозвучал мягкий и бесконечно нежный голос.

Стон унялся, будто его и не было. Медленно повернув голову, Соха увидела совсем рядом того, по кому так скучала. Но как было осмелиться назвать его принцем? Что, если он, стоит прозвучать этому слову, исчезнет, словно мираж? Как тогда жить с неизбежной бесконечной тоской? Терзаясь беспокойством и страхом, она молча смотрела на У. Тот усмехнулся, чуть склонив голову:

– А я уж подумал, ты очнулась, чтобы ко мне подойти.

Только тогда Соха поняла: трогательно теплый и нежный голос, показавшийся ей сном, звучал на самом деле. Человек, сидевший рядом, не был иллюзией, которая развеется, стоит лишь моргнуть. Она стиснула в кулаке рубашку на груди. Сердце билось так, словно пыталось рассыпаться сияющим крошевом, полное невыплаканных слез, а грудь разрывалась от щемящей тоски.

– Ваше высочество…

После долгой паузы она наконец решилась позвать его. У в ответ протянул к ней руку.

– Я хочу тебя обнять.

Это было почти несправедливо – говорить так тихо и ласково! Соха бросилась бы в его объятия, но в то же мгновение, внезапно вспомнив, резко замерла. У, раскрывший было руки, удивленно моргнул.

– Соха?

Но прежде чем он успел сказать что-то еще, Соха вцепилась в ворот голубого халата и решительно раздвинула ткань, открыв левое плечо. Ее пальцы коснулись раны, которую она видела в зале для допросов. Та выглядела в тот момент ужасающе, покрытая сине-зеленой плесенью, будто гниющая. Теперь же рана была обработана и начала заживать. И все равно выглядела она не лучшим образом. Голос Сохи стал тише:

– Вы снова ранены? Это опять пиявочный яд?

– Все в порядке.

– Но вам больно.

– Я же сказал, все в порядке.

Поняв наконец, что она хочет проверить, У не стал мешать и просто смотрел.

– Пожалуйста, не болейте больше, – прошептала Соха. В уголках ее глаз дрожали слезинки.

Прежде чем он успел остановить ее, она коснулась губами его раны. От горячего дыхания его кожа вспыхнула на миг, и У невольно вздрогнул.

– Не надо. Что, если яд снова причинит вред тебе?

Он осторожно приподнял ее подбородок.

– Пусть лучше это буду я.

Соха не собиралась останавливаться: почувствовав на подбородке пальцы У, она снова коснулась губами его плеча. Легкое дыхание щекотало его кожу. Она чувствовала, как напрягается его тело, но не отступала.

Больше того, Соха потянула халат ниже, словно желая проверить и те следы, о которых говорил на допросе Пугём. Бережно коснувшись губами раны на левой стороне спины, она прижалась к боку У, осыпая поцелуями длинную косую рану справа на груди, будто пытаясь стереть ее.

– Выздоравливайте.

– Мне уже лучше.

– Хотела бы я по-настоящему исцелить вас.

Когда ее губы задели шрам над сердцем, У внезапно перехватил ее запястья, словно ставя точку:

– Довольно. Это уже опасно.

Сбивчивое дыхание У опалило ее губы. Поцелуй, пугающе страстный и головокружительно рискованный, как если бы они шли по канату над пропастью, с каждым мгновением все больше лишал ее сил, оставляя лишь теплую негу. И лишь когда у Сохи вырвался сладкий стон, У отстранился. Но вместо того чтобы припасть к ее покрасневшим губам, он прикусил узел повязки на ее запястье, словно трофей.

– Теперь твоя очередь.

Бинты мягко сползли вниз, обнажая рану. У тут же приник к ней, затем к ладони, а потом, закатав рукав ее чогори, к тонкой синей жилке на сгибе локтя. Каждое прикосновение обжигало кожу, оставляло красные следы, и с губ Сохи слетел новый жаркий стон.

Это уже становилось опасным.

В тот же миг, как она осознала смысл слов У, он одним движением развязал узелок чогори, и его широкая ладонь мгновенно скользнула под нижнюю рубашку, нежно касаясь ран на спине. Он вцепился зубами в повязку на груди, намереваясь распустить и ее…

В этот миг дверь с грохотом распахнулась, и У поспешил заслонить Соху, прижав к себе.

– Ваше высочество! Если вы получили указ…

Чем там вообще заняты евнух Пак и служанки?!

Сухо, осекшись на полуслове, замер как вкопанный. Принц в распахнутом халате, открывшем крепкое напряженное тело, обнимал перепуганную Соху с алыми от поцелуев губами. Спрашивать было не о чем. С тихим шуршанием дверь снова закрылась.

– Простите за вторжение. Продолжайте. Я вернусь через пару часов. Нет, через четыре часа. В этих тонкостях я, признаться, не слишком разбираюсь.

У молча поправил халат. Затем, все так же не говоря ни слова, завязал чогори на замершей в смущении Сохе и, взяв ее за руку, спрятал у себя за спиной. Ему было достаточно переплести с ней пальцы, чтобы отчетливо понимать: Соха буквально сгорает от стыда.

– Входи.

– Прямо сейчас? Точно?

– Сказал: входи. Хватит болтать.

Сухо медленно приоткрыл дверь, осторожно заглянул внутрь и только потом осмелился войти.

– Прошу прощения. Честное слово, я вовсе не собирался…

– Я же сказал: перестань дурачиться.

– Я просто хотел бы, чтобы барышня Соха, которая прячется за вами, знала: я не такой уж невежливый, чтобы вторгаться…

– Последнее предупреждение. Переходи к делу.

– К делу?

– Ты ведь не просто так пришел. Что случилось?

– Ах да, конечно же. Простите, когда передо мной предстало такое откровенное зрелище, еще и с вашим высочеством, у меня в глазах помутилось!

– Собираешься продолжать в том же духе? – У повысил голос всего на полтона, и Сухо тут же замахал руками:

– Я пошутил, пошутил! Ну как удержаться, когда деревянный истукан вдруг столь жарко…

У потянулся к ножнам меча. Только теперь Сухо спохватился и действительно заговорил о деле:

– Вы пойдете к королеве-матери?

Соха тут же вскинула голову, и У, ощутив ее движение, крепче сжал ладонь.

– Конечно. Не выразить почтение в день восстановления в титуле – неприлично.

– Она не примет вас.

– Ради его величества и приличий – примет.

– И дальше? Сидеть друг напротив друга и беззвучно рычать, как в прошлый раз?

– Не могу сказать, что я совершенно спокоен. Но если, вернув себе положение, не исполнять долг, то в чем смысл? Есть то, что необходимо соблюдать.

Снаружи раздался голос Тучхона:

– Ваше высочество, евнух Пак пришел.

– Войди.

Тучхон внес большой, богато украшенный ларец на подставке.

– Ваше парадное одеяние готово, ваше высочество.

Когда с ларца сняли крышку, взгляду открылся роскошный небесно-голубой халат на алой подкладке, украшенный золотой вышивкой в виде кирина[18]. Цвета были подобраны столь искусно, что невозможно было отвести глаз.

– Вот оно, настоящее начало, – сказал У, поднимая халат. – Первый день после восстановления. Я уйду совсем ненадолго. Мне нужно кое-что сказать. И кое-кого обязательно нужно увидеть.