Инхе на мгновение замерла. Восьмискатная крыша павильона Инчжончжон, видная из внутреннего двора, сегодня казалась особенно тяжелой.

– Допрос все еще продолжается?

– Насколько мне известно, да, ваше величество. Если желаете, я прикажу узнать подробнее.

Придворная дама Пак, стоявшая за ее плечом, уже собралась было уйти, Инхе быстро махнула рукой:

– Не стоит. Принц, которого считали мертвым, вернулся… Разве может все пройти просто и быстро?

Когда она была маленькой, лишь об одном человеке даже ее суровый дед всегда отзывался с похвалой. Умный, усердный, ответственный. Принц с добрым сердцем, унаследованным от матери. Тот, кого называли истинным драконом, будущим этой страны: принц Мухон Ли У.

Как же этот человек мог пасть так низко и убить собственного отца?

– Чем больше думаю об этом, тем больше кажется, что ее не надо было спасать, – осторожно заговорила придворная дама Пак, пока Инхе стояла в раздумьях. Лицо ее все так же омрачала тень беспокойства.

– Вы о той женщине?

– Да, о той, которую пыталась убить королева-мать. Если только выяснится, что ваше величество попытались ее спасти… Страшно даже представить силу гнева, который обрушит на вас королева-мать.

– Да, пожалуй. Но ведь это живое существо, а значит, по совести, надо ее спасти, разве нет?

Инхе медленно положила руку на живот. Дитя было еще слишком мало, чтобы по-настоящему ощутить его, но совершенно точно было уже живым существом, дышащим вместе с ней и чувствующим биение ее сердца. И самая мимолетная мысль о его потере причиняла невыносимую боль.

– Но ведь вам даже неизвестно, кто она такая. Ее держали в запретной части дворцового сада. И она называла его своим принцем.

Инхе тоже прекрасно помнила эти слова.

– Мой принц в опасности.

Конечно, она никак не могла бы их забыть. Хотя и казалось, что тело вот-вот испарится от жара, взгляд, словно говорящий: «Не смейте мне мешать», пробрал ее до костей.

– А если эта женщина поможет его высочеству снять с себя ложное обвинение…

Королева недоуменно склонила голову:

– Если обвинение ложное, то, разумеется, его нужно снять. Разве это не очевидно?

– У его величества до сих пор нет наследника. Вы же понимаете, что это значит. В самой большой опасности окажетесь именно вы.

Только теперь Инхе по-настоящему поняла, о чем тревожится дама Пак. Возвращение взрослого наследного принца в королевскую семью, лишенную иного законного наследника, означало угрозу для престола. Даже если удастся избежать заговора, обязательно найдутся те, кто станет добиваться объявления вернувшегося принца наследником.

Инхе могла бы объявить о беременности и тем самым обезопасить себя, но это было бы лишь временной защитой. Если родится девочка, она может потерять свое положение, как многие другие королевы, не давшие стране наследника. А если сын – все может обернуться жестокой и кровавой борьбой за трон.

Как ни крути, само существование принца Мухона было для нее опасным. И несмотря на это, Инхе позволила той женщине уйти живой.

– Да. Я все понимаю. Но она… побежала туда босиком.

– Простите?

– Даже если путь мне преградит сам владыка ада, он не помешает мне спасти его высочество. Отойдите.

– Своим слабым телом она выбила дверь, следы ее крови остались на камнях, и все равно она поднялась и побежала.

Ради одного-единственного человека – принца Мухона.

Дерзкие и смелые поступки той женщины вызывали недоумение. Для Инхе, выросшей в тишине женских покоев, воспитанной в вежливости и соблюдении традиций, такое поведение казалось невозможным.

– Она, наверное, тоже кого-то… как и я.

Любила кого-то… Нет, больше: словно ослепла от любви.

– Я тоже просто женщина. И, как ни странно, в этом я нашла утешение.

Та, чье имя Мён повторял даже во сне. Не какая-то госпожа Ким – именно она. А что если он однажды приблизит ее? Сделает наложницей? А если она родит наследника? Отшвырнет ли Мён тогда свою королеву с ребенком? Все эти дни она жила в тревоге, не находя себе места.

Но в тот миг, когда Инхе узнала, что та женщина любит вовсе не Мёна, по ее телу разлилось чудесное облегчение. Разве что вслух она не решилась признаться, но с малодушной детской надеждой позволила женщине уйти. Ведь если та отправится к любимому, если будет бороться за него, может быть, и Мён отступит. Инхе пошла на этот жалкий поступок не как королева, а как женщина.

– Принесет ли мне это вред или пользу, покажет время.

– Я навсегда сохраню в памяти то, что вы спасли мою жизнь.

Женщина поклонилась ей в пояс, когда Инхе уступила дорогу. В ее лице, полном искренности, было что-то такое, что странным образом задело сердце Инхе.

– Сейчас остается лишь молиться, чтобы все закончилось благополучно.

* * *

Преображение безвестного служащего Ведомства справедливости и законов превратило зал в разворошенный улей.

Мён вскочил. Лишь мгновение назад он равнодушно наблюдал, и вдруг его лицо перекосилось.

– Дознаватель Квак, кого… кого ты привел?! Ты утверждаешь, что ты и есть немая служанка – но как ты тогда смогла заговорить?

Пока глава государственного совета заикался в полном замешательстве, Соха сделала шаг вперед:

– Когда я была ребенком, из-за одного моего слова погибла моя мать. С тех пор я молчала. Все решили, что я просто не умею говорить. Но это не так.

Под жгучими взглядами, пронзающими ее со всех сторон, Соха четко произносила каждое слово. Она подняла глаза к тронному возвышению. Впервые на ее памяти Мён открыто потерял контроль над собой.

– Я не знаю, где уважаемый глава государственного совета взял женщину, которую выдавал за немую служанку. Но все это ложь. Его высочество принц Мухон никого не убивал. Королевская стража окружила его. И прежде, чем его доставили в Ведомство справедливости и законов, именно я ударила его в грудь.

Одна лишь попытка описать то, о чем она не хотела вспоминать больше никогда, отозвалась болью во всем теле. Соха закрыла глаза. Кровь, хлынувшая из раны. Слабеющая рука, все равно протянутая к ней, едва заметное прикосновение к подбородку в попытке утешить… Все это всплыло с почти невыносимой ясностью.

Ни за что на свете она не позволит У жалко рухнуть перед всеми.

Собравшись с духом, Соха открыла глаза. Перед ней все так же стоял глава государственного совета, вытирая вспотевший лоб.

– Я не пугалась жуткого облика его высочества, как заявила эта женщина. И я не собиралась его убивать. Я хотела спасти его. Поэтому, чтобы лезвие хоть немного не достало до сердца, я ударила его через свою левую ладонь.

– Ла… ладонь?.. – переспросил ошеломленный глава государственного совета и подал знак. Стражники тут же подошли к служанке в вуали, заставили ее разжать руку и осмотрели ладонь. Затем молча кивнули. Премьер-министр, казалось, вновь обрел уверенность.

– Ты хочешь сказать, что на твоей ладони остался шрам? Но и у той служанки есть шрам! Негодная девчонка! Кто рассказал тебе? Кто подучил заявить об этих «доказательствах»? Квак Пугём привел тебя сюда?

– Нет. Этого не было.

– Ты не просто выдала себя за дознавателя Ведомства справедливости и законов, ты осмелилась ворваться в зал допросов, где пребывает сам государь! Значит, ты на многое способна? Стража! Чего вы ждете? Схватить ее!

Последнее слово еще висело в воздухе, когда стражники рванулись к Сохе. Но в тот же миг кто-то заслонил ее собой. Конечно же, это У встал между нею и опасностью, как и прежде.

Сдержав порыв броситься к нему и крепко обнять, женщина высоко вскинула левую руку и раскрыла ладонь, позволяя всем в зале ясно увидеть:

– Вот мое доказательство!

Стражники замерли.

Только тогда У обернулся. Его темные, как ночное небо, глаза, от которых было так трудно оторваться в Чхонджу, сначала задержались на поднятой руке, а потом медленно, очень медленно встретились с глазами Сохи.

– Хватит… Пожалуйста.

Глухой и надломленный, голос уколол ее в самое сердце, внутри все сжалось. Казалось, дыхание вот-вот оборвется. Они стояли так близко, но нельзя было даже прикоснуться, нельзя было спросить: «Вы в порядке?» И от этого тоска становилась невыносимой. И все-таки Соха улыбнулась и закончила:

– Когда я ударила его высочество, его кровь пропитала и мою рану. Так что и я была отравлена пиявочным ядом.

Даже с тронного возвышения был отчетливо виден темно-пурпурный шрам на ее левой ладони. Теперь Соха наконец опустила руку. Ее обвиняющий взгляд устремился к чиновникам.

– И даже теперь вы будете утверждать, что это фальшивка?

Глава государственного совета как будто лишился дара речи. Не теряя надежды, он все же попытался проверить ладонь служанки в вуали, но та сжала руку и медленно спрятала. И тогда по его лицу разлилась мертвенная белизна.

– Довольно! – Суровый голос разорвал тишину.

Взгляды вновь устремились к тронному возвышению. Мён, обретший привычное спокойствие, перевел взгляд: его внимание было приковано к Сохе и У в центре зала.

– Выслушав изложение обстоятельств дела, я пришел к выводу: принц Мухон был оклеветан. Однако! Поскольку речь идет о величайшем преступлении – убийстве короля, – дело столь серьезно, что я не могу принять решение в одиночку. После совещания с министрами мы вынесем справедливый и беспристрастный вердикт.

Твердый и холодный тон ясно дал понять: Соха больше не получит права высказаться.

Король глубоко вздохнул. Готовясь к этому допросу, он представлял множество сценариев, и вот пришло время для слов, которые он меньше всего хотел произносить.

– Повелеваю отвести принца Мухона в его прежние покои. Там, а не в темнице Ведомства справедливости и законов, он будет ожидать моего решения. Допрос завершен.

Чтобы скрыть дрожь в руках, Мён с такой силой сжал подлокотник, будто собирался сломать его.

– Милосердие вашего величества безмерно!

Придворные склонились ниц. Им не нужно было обмениваться взглядами, ведь каждый подумал об одном и том же: «Принц Мухон вернулся».

Дознаватель, сопровождавший У, двинулся к нему вместе с надзирателями, но тот стоял словно вкопанный, не отрывая взгляда от Сохи, будто весь остальной мир исчез для него. Казалось, мгновение будет длиться вечно, но первой, не дожидаясь конца этой вечности, подошла Соха. Она медленно подняла с пола белую рубашку и осторожно накинула ее на плечи принца.

Ее рука, не решаясь коснуться раненого плеча, скользнула к груди и замерла напротив шрама, точно такого же, как и на ее собственной ладони. Казалось, она вот-вот коснется шрама, но тонкие пальцы так и застыли в воздухе.

– Простите, ваше высочество. Вам пора идти, – раздался сдержанный голос дознавателя. Соха с трудом выдавила улыбку и наконец, преодолев сомнения, коснулась шрама теплой ладонью.

Это и было счастье – сдержать обещание.

– Я отправлюсь… навстречу его высочеству. Пусть это будет путь длиною в вечность или через неизведанные края, но я непременно найду его.

– В Чхонджу я отвернулась первой. Теперь ваша очередь, ваше высочество.

Стараясь, чтобы голос не дрожал, Соха решительно оттолкнула У. Но принц как будто окаменел. Тогда молча наблюдавший Пугём подошел к нему и взял под руку.

– Его величество признал клевету, значит, есть надежда. Сейчас время отступить.

У все понимал. Он знал: день, когда его честь будет восстановлена, уже близко. Оставалось немного подождать – и он снова увидит тех, по кому так тосковал десять невыносимых лет. Казалось бы, продержаться еще несколько дней не составит труда. Вот только ноги его не слушались. Каждый шаг Сохи, все сильнее отдалявшейся от него, отдавался нестерпимой болью. Он изо всех сил пытался понять, что еще может сделать для нее, но не находил ни единого ответа. И в миг, когда боль стала невыносимой до безумия и все тело содрогнулось от отчаяния…

– Кроме того! – Голос Мёна снова расколол тишину зала. – Поскольку показания противоречат друг другу, до окончания следствия все, кто причастен к делу, будут заключены под стражу. Показания у немой служанки я возьму лично. Повелеваю заключить ее в Южном крыле тюрьмы при Ведомстве справедливости и законов и установить строжайшую охрану. Никого не подпускать!

У распахнул глаза.

Южное крыло?[12] Он знал, что это за место: туда сажали только самых опасных преступников. Он не мог поверить в то, что Соха окажется там. Он не был к этому готов. У стиснул зубы.

– Нельзя, ваше высочество!

Если бы надзиратели не схватили его за обе руки в тот самый миг, если бы Пугём, которого уже вели прочь, не сорвался на крик: «Молчите! Вы должны сдержаться, ваше высочество!» – У непременно сокрушил бы всех, кто осмелился посягнуть на Соху.

– Не трогайте ее!

Да как они осмелились?!

– Не смейте прикасаться к ней! – Крик У, исполненный боли, сотряс зал допроса.

* * *

Что-то мерзко стекало между пальцами.

– Ваше величество! У вас… у вас кровь на руке!

Только благодаря переполоху, поднятому старшей придворной дамой, Чжаён поняла, что волдыри, набухшие из-за пролитого чая, лопнули, когда она слишком сильно сжала кулак. Гной и кровь, смешавшись, вязкими струйками ползли от сустава к суставу.

– И все-таки этот мерзавец… – Королева-мать дрожала от ярости. Она даже не замечала жалкого евнуха Чо, трясущегося в ужасе у подола ее юбки и молящего о пощаде. Все ее существо пронизывала жажда мести, настолько сильная, что ей хотелось сожрать У заживо, целиком, с костями.

– Приведи Унсон!

Заплаканный евнух Чо мгновенно умолк.

– Но… но ваше величество… Унсон…

– Не болтай. Приведи ее. Я спасу тебя, так что приведи ее тихо, как десять лет назад, чтобы никто не узнал.

Не в силах больше сдерживать гнев, Чжаён бросила напоследок:

– Что бы ни случилось… я его все равно разорву на куски.

* * *

Солнце, взошедшее над Инчжончжоном, окутывало мир ласковым сиянием, мягко согревая его. Кристально чистая вода, струясь, сверкала в его лучах золотой крошкой.

Сокчун стоял у каменных перил моста Кымчхонгё, глядя в сторону ворот Чинсонмун. Он поднял с земли веточку зельквы[13]. На ней местами уже распускались зеленовато-желтые цветы, вздутые, словно крошечные спелые плоды. Настоящий рай на земле!

– Настроение у вас, похоже, хорошее, – тихо заметил Ворён – он стоял, прислонившись к дереву в несколько раз толще его самого.

– А как иначе? Все наконец налаживается. Разве есть повод быть не в духе? А вот тебя, судя по голосу, что-то тревожит.

– Есть причина.

– С чего вдруг?

– Если я сейчас покину дворец, то не смогу довести все до конца.

– Не потому ли, что тебе придется покинуть Соху?

Повисла почти ледяная тишина. Сокчун усмехнулся.

– Я привел тебя во дворец, когда ты был ребенком, и, наверное, упустил важное время. Ты ведь тоже мужчина. Ты вырос. Неудивительно, что у тебя появились чувства к женщине.

– Это не так…

– Ты хочешь жениться на Сохе?

– Господин!

– Не беспокойся. Ради обещания, которое мы дали друг другу, я обязательно спасу ее. Сейчас это непросто, но придет день, когда ты сможешь жить так, как хочешь.

Похоже, им пришлось говорить довольно долго. Наконец, с протяжным скрипом начали раскрываться долгожданные ворота Чинсонмун. Глаза Сокчуна хищно сверкнули, как у ястреба, почуявшего добычу.

– Когда придет время, скажи ей все как есть. Кто знает, может, за годы, прожитые вместе, и у Сохи появились к тебе чувства. Хотя, конечно, сначала тебе придется признаться, что ты мужчина… Что это там?!

Его голос, прежде легкий, как пух, вдруг стал тяжелым, будто в горле застрял камень. Услышав, как резко переменился тон Сокчуна, Ворён выглянул из-за ствола зельквы, и его лицо исказил ужас.

– Что она здесь делает?

За массивными воротами Чинсонмун стояла до боли знакомая женщина. В нелепой и чуждой желтой одежде арестанта, с распущенными, предоставленными ветру волосами. Хрупкая. Связанная. Беззащитная.

– Я спрашиваю: почему там Соха?!

Соху выводили из дворца. Впервые Сокчун потерял самообладание и закричал, словно зверь. Даже Ворён не понимал, что происходит. Допустим, в горящем Кымюдане она смогла развязать руки. Но как, скажите на милость, она смогла открыть тяжеленные двери?!

За первой арестанткой один за другим шли евнух и придворные служанки, словно рыбины на рынке, нанизанные на кукан[14]. Последней перешагнула порог служанка в вуали – та самая, что должна была заменить Ворёна.

– Проклятье!

Ветка в руке Сокчуна с хрустом переломилась. Очевидно, все пошло наперекосяк. Если бы план сработал, сейчас из ворот Чинсонмун выходил бы принц Мухон. А к вечеру Сокчун уже сидел бы в тронном зале, попивая чай, и рассказывал бы Мёну, как он все подготовил.

– Как получилось, что с Сохой случилось такое?!

Голос Сокчуна, почти сорвавшийся в истерике, тут же затих. Один за другим из ворот выходили сановники.

– Похоже, у принца Мухона действительно получится вернуться. Удивительно уже то, что он выжил, но суметь доказать свою невиновность… Невероятно!

– Глава государственного совета, конечно, сделал все что мог. Но уж если на теле его высочества столь явные доказательства…

– Кто бы мог подумать, что Квак Пугём, этот непутевый сын министра военного ведомства, все так скрупулезно задокументирует! Если ту немую служанку и правда отравили пиявочным ядом, спорить становится не о чем.

– Немая, говорите? Да она тараторила, как весенний ручей. Даже его величество вскочил с места. Никогда прежде не видел его таким ошеломленным.

Слова сановников, летящие с моста Кымчхонгё, молотом били в виски. Сокчун не смог сдержать горькой усмешки.

– Ты знал об этом?

У него дрожали губы и язык, словно все лицо свело судорогой.

– Ты тоже знал, что Соха умеет говорить?

Его взгляд, холодный как лед, медленно обратился к дереву. Ворён опустил глаза. Сокчун с трудом удержался от удара, чувствуя себя преданным.

– Когда ты узнал?

– Десять лет назад. Когда принц Мухон сбежал из тюрьмы, а я остановил барышню, пытавшуюся покинуть дворец.

– Прекрасно. Значит, ты скрывал это от меня целых десять лет.

– Простите. Я подумал, если барышня Соха притворяется немой, это ничего не меняет.

– Кто дал тебе право решать, что делать?

Сокчун шаг за шагом приближался к Ворёну. Под его ногами с хрустом лопались цветы зельквы. Казалось, они вскрикивают от боли.

– Думать, оценивать и принимать решения – моя задача. Твоя – исполнять приказы. Разве я хоть раз отдал тебе неверный приказ? Посмотри, к чему привело твое самовольство! Кто виноват, что Соху увозят в Ведомство справедливости и законов?!

Последние слова вонзились в грудь Ворёна, как стрела.

Мужчина прикусил губу. Ему нечего было сказать. Он должен был немедленно броситься за Сохой, и одна мысль о том, что сейчас это невозможно, превращала в лед каждую каплю крови в его теле.

– Если бы ты хотя бы намекнул мне, ни с Сохой, ни с кем другим ничего бы не случилось. Мы могли бы добиться желаемого без потерь! И к этому моменту у короля уже было бы новое дитя дракона…

Перекошенный от ярости. Сокчун вдруг резко умолк. Ворён, все это время не поднимавший взгляда, резко вскинул голову.

– Что вы сейчас сказали?

– Проклятье…

Сокчун выругался сквозь зубы и сделал несколько глубоких вдохов, таких частых, что закружилась голова. Даже теперь ему было непросто усмирить гнев, и он с трудом выговорил:

– Иди и вытащи Нанхи.

– Простите, но я не понимаю. Какое новое дитя дракона? Кто такая Нанхи?

– Служанка, которую увели последней. В вуали.

Ворён вспомнил, как в саду кто-то бесшумно подошел сзади, и неуместный запах мускуса. Эта женщина точно была не из простых. Он хотел было задать вопрос, но Сокчун заговорил первым:

– Как я однажды провел тебя во дворец, так ее когда-то привел мой отец. Можно сказать, она кузина Сохи.

От неожиданности Ворён удивленно приподнял брови:

– Кузина?

– Хан Нанхи. Дочь кисэн, ставшей наложницей моего отца. Моя сводная сестра.

Клан у Сокчуна был знатный и влиятельный, так что одна-две наложницы никого не удивляли. Но Ворён испытывал смутное беспокойство: будучи рядом с Сокчуном столько лет, он ни о чем не догадывался – ни о самом существовании сводной сестры, ни о том, что кто-то еще из людей Сокчуна попал во дворец раньше него самого. Неудивительно, что в последнее время ему все чаще казалось, будто Сокчун знает о каждом его шаге. Видимо, все из-за той женщины.

– Это дитя появилось при дворе еще тогда, когда нынешняя королева-мать была всего лишь наложницей покойного государя.

– Но эта Нанхи выглядит моей ровесницей. Если королева-мать тогда еще была наложницей… сколько же ей было лет?

Сокчун нахмурился, и на его лбу пролегли глубокие морщины.

– Как думаешь, как мне удалось воспитать тебя убийцей и провести во дворец?

– …

– Это был провал.

По стволу зельквы изо всех сил карабкалось насекомое. Его крохотные лапки неустанно двигались, пока оно наконец не доползло до высоты человеческого плеча. В тот же миг Сокчун сжал его пальцами, раздавил и облокотился о дерево.

– Именно этот первый провал сделал возможным твое появление во дворце.

– О чем вы?

– О Нанхи. Сейчас моя сестра под именем Чи Унсон служит придворной лекаркой. Впервые она убила человека, когда ей было шесть.

Слишком юный возраст, чтобы говорить с такой холодной отрешенностью! Ворён вспомнил свои первые годы во дворце. Ему было девять. После каждого убийства он всю ночь не мог уснуть и дрожал под одеялом. А шесть… шесть лет…

– Поспешность отца обернулась ошибкой, хотя беда случилась из-за моей тети, матери Сохи. Но сейчас не время вспоминать прошлое. Надо скорее вытащить Нанхи.

– Но если она – неудача, зачем ее спасать?

– Если королева-мать опередит нас, нам несдобровать! – Сокчун на мгновение стиснул зубы и продолжил: – Нанхи… Унсон не сможет отказать королеве-матери. Даже ты при всей своей рассудительности отдал сердце Сохе. Как думаешь, что могла чувствовать Унсон? Ей было всего шесть! С тех самых пор эта змея, королева-мать, вьется рядом, нашептывая ей на ухо. Разве не ясно? Когда весь наш род вырезали, выжила только она. Ты правда не понимаешь, что это значит?

Хан Сонно возглавлял государственный совет еще с тех времен, когда покойный король был лишь наследным принцем. Его сын Хан Чжигван, отец Сокчуна, служил министром внутренних дел. Клан, чье имя гремело по всей стране, чье возвышение казалось безграничным, из поколения в поколение удерживал высшие посты – глав государственных советов, министров. И якобы сгорел в рассветном пожаре, бесславно исчез. Разумеется, все это было ложью. Клан Хан был полностью истреблен в одночасье из-за Хан Ёнсо – так звали предыдущее дитя дракона. Но знали об этом лишь Сокчун, Ворён и главный дворцовый евнух.

– Соха ворвалась в зал допросов и спасла принца Мухона. Королева-мать этого так не оставит. Она непременно найдет Унсон. Найдет и прикажет казнить Соху!

Не дослушав, Ворён вскочил и исчез, словно растаял в воздухе. Проводив его взглядом, Сокчун тихо пробормотал:

– Теперь ты в полной мере поймешь, почему Нанхи была неудачной попыткой. И как сильно притупилось твое чутье.