– Ее величество королева-мать удостоила нас своим присутствием!

Едва Чжаён ступила в павильон у ворот Инчжонмун, на ее лбу пролегла морщина, но спустя мгновение исчезла.

Принц Мухон никогда, с самого детства, не говорил лишнего. И вдруг «уж лучше он, чем если бы сама королева-мать явилась в качестве свидетеля»… Наглость и дерзость, каких свет не видывал! Он не просто бросил вызов – он буквально заявил, что королева-мать может что-то знать. Это невозможно было игнорировать, как невозможно было поверить, что принц Мухон сболтнул не подумав.

– Ваше величество.

Мён, молча наблюдавший с тронного возвышения, встал. Чжаён сделала несколько шагов к нему, пытаясь улыбнуться, но ее взгляд непроизвольно метнулся в центр зала, где стоял мужчина в одной лишь белой рубахе.

Еще мгновение назад ее ноги торопились, но теперь каждый новый шаг был медленнее предыдущего, ноги дрожали от напряжения. Расширившиеся глаза впились в обвиняемого. И лишь когда она разглядела его лицо, ее охватил ужас.

– Как вы осмелились так поступить с ее величеством! Здесь хватило бы евнуха Чо! Как вы могли допустить, чтобы королеве-матери пришлось прийти лично?

– Умоляем ваше величество о прощении…

Чжаён почти не слышала, как Мён отчитывает евнуха Чо и старшую придворную даму Ём.

Он действительно был жив. Прошло десять лет, но она не могла его не узнать. Чертами лица он напоминал покойного короля Мунчжо. Но куда ярче была та же поразительная аура, что когда-то окружала королеву Хёсон. Перед Чжаён стоял принц Мухон Ли У.

– Надеюсь, все это время вы были в добром здравии, ваше величество королева-мать.

Его глаза… Карие глаза, до жути похожие на глаза его матери, смотрели с пугающим спокойствием. Чжаён ощутила, как кровь закипает в жилах, словно ее окатило раскаленной лавой.

– Как ты можешь быть жив?!

– Ваше величество, идет допрос.

Мён уловил ярость в ее голосе, но сдержать бушующее пламя не мог.

– Как это чудовище смеет жить?!

Зал допросов содрогнулся от этого крика. Даже глава государственного совета, ведший допрос, замер, не находя себе места, что уж говорить о других чиновниках, исподтишка следивших за происходящим. Лишь один оставался невозмутимым.

– Возможно, потому что я и не умирал, – произнес У с пугающим спокойствием.

Чжаён передернуло от злости.

– Ах ты негодяй! Притворившись мертвым, ты опозорил королевскую семью и высмеял весь королевский двор, и теперь еще смеешь бесстыдно разевать пасть?

– Я пришел, чтобы понести наказание за свои проступки.

– Думаешь, этого достаточно? А небесная кара за убийство государя? Как ты собираешься за это ответить?

У на мгновение замолчал и обвел взглядом зал. Безмолвные обвиняющие взгляды, словно стрелы, летели в него со всех сторон. Чтобы устоять, он до боли сжал кулак, липкий от пота, словно от крови.

– Как вы и сказали, ваше величество, я не собираюсь избегать ответственности за смерть моего отца, в которой виноват.

Зал мгновенно охватило волнение: принц почти признался в убийстве! Даже князь Хеан, стоявший среди сановников, вздрогнул, а Мён потрясенно распахнул глаза. Лишь Чжаён не скрывала удовлетворения. Уголки ее губ дрогнули в улыбке:

– Значит, ты признаешь свою вину…

– Именно поэтому! – резко перебил ее У. – Именно поэтому я должен найти настоящего виновника. Того, кто осмелился убить моего отца – правителя этой страны. Я обязан найти его и заставить ответить за свое преступление. Это единственное искупление, о котором я, недостойный сын, могу говорить сейчас!

Напряжение накрыло собравшихся невидимой волной. Чжаён, оглядев внезапно притихших сановников, нарочито громко усмехнулась. Все это было бравадой. Правдоподобным оправданием, попыткой уйти от ответственности. Вот разве что слова звучали слишком искренне.

– Значит, вы намерены отрицать свою вину? – Глава государственного совета попытался продолжить допрос. Но У в его тоне услышал не вопрос, а обвинение.

– Если считать виной то, что я не смог защитить отца и, не выяснив правды, причинил страдания окружающим, – я виноват. Но обвинять меня в том, чего я не делал, – безумие.

– Это вы, ваше высочество, ведете себя как безумец! Почему вы явились только теперь? Где вы были все это время? И главное, что вы делали в тот день, десять лет назад?

– Как ясно указано в записях, после ранения кинжалом я был не в себе. Разве не так, ваше величество?

Голос У был спокоен и ровен, словно струящаяся вода, и Чжаён почувствовала, как напрягается ее шея. Она не понимала, к чему ведет принц. Но под взглядами министров, полными напряженного ожидания, ей ничего не оставалось, кроме как найти подходящую отговорку.

– Столько времени прошло. Я уже не все помню.

В ответ У медленно склонил голову набок, будто что-то вызывало у него сомнение.

– Не может быть. Вы совершенно точно были там. Даже ударили меня по щеке.

– Я же сказала, что не помню! – отрезала Чжаён и резко отвернулась. У, словно ожидая такой реакции, спокойно перевел взгляд на человека, стоявшего позади нее.

– Евнух Чо, ты ведь тоже был там, не так ли?

Тот, сжавшийся до предела в попытке стать незаметным, вздрогнул. Одно то, что он оказался на допросе, пугало его до полусмерти, а теперь, когда все взгляды обратились к нему, он не знал, куда смотреть. Бросив на Чжаён осторожный взгляд исподтишка в надежде на подсказку, он пробормотал, надеясь уклониться от прямого ответа:

– Я… тоже… плохо помню.

– В документах указано, что ты отнес бессознательного принца Мухона в Ведомство справедливости и законов. Это так? – строго спросил глава государственного совета.

Евнух Чо нехотя кивнул:

– Д-да… верно.

У, наблюдавший за происходящим, фыркнул, и это прозвучало достаточно громко, чтобы вызвать на лице Чо раздраженную гримасу.

– Почему вы смеетесь?

– Я знал, что ты не слишком талантлив, но не думал, что у тебя еще и память дырявая. С такой головой ты все еще служишь ее величеству королеве-матери? Не слишком ли безрассудно?

Насмешливый и почти издевательский тон У не только вывел из себя евнуха Чо, но и моментально разжег ярость Чжаён.

– Ты смеешь насмехаться над евнухом королевы-матери? Это все равно что оскорбить меня саму!

– Я всего лишь беспокоюсь. Если он не в силах вспомнить даже такое важное событие, то как же можно…

– Вспомнил! Я вспомнил! – не дав ему закончить, вдруг выкрикнул евнух Чо, вскинув руку.

У посмотрел на него с откровенным недоумением:

– Неожиданно.

– Да, совершенно точно!

– Ты это выдумал, потому что я тебя пристыдил?

– Нет, что вы! Я точно помню! Ваше высочество тогда жестоко перебили королевских стражников, и дворцовых служанок!

Он бросил короткий взгляд на Чжаён и расплылся в угодливой улыбке, как пес, виляющий хвостом в ожидании похвалы. Но и У, загнанный в угол, не утратил самообладания:

– По-твоему, я их убил. Странно, не находишь? Почему я тогда оставил тебя в живых?

– Простите?

– Если все было так, как ты говоришь, я бы начал именно с тебя.

В голосе У звучала злость, от которой кровь стыла в жилах. Он всего лишь медленно закрыл и открыл глаза, но даже этот жест заставил евнуха Чо задрожать, как ивовый лист на ветру.

– Это недопустимо! Как вы смеете запугивать свидетеля в присутствии его величества, во время официального допроса? Вы принц, но не забывайте, что сейчас вы – обвиняемый!

– Я никого не запугиваю. Я лишь указал лжецу на правду, – ответил У тем же ровным тоном, словно окрик главы государственного совета его не задел.

Разозлившись по-настоящему, евнух Чо задрожал еще сильнее и с надрывом обратился к главе государственного совета:

– Ложь?! Если хоть слово из моих уст – ложь, пусть мне прямо сейчас отсекут язык! Я говорю правду! Его высочество убил всех этих людей! А меня не тронул лишь потому, что сам был ранен!

И тут наконец в разговор вмешалась Чжаён, до этого сохранявшая молчание.

– Да, теперь и я смутно вспоминаю. Его высочество пронзила немая служанка прямо среди окровавленных тел.

После слов королевы-матери чаши весов начали склоняться не в пользу принца Мухона. Спрятанные в рукавах пальцы Чжаён ликующе танцевали. Впервые за долгое время ей действительно захотелось похвалить евнуха Чо. Оказалось, этот трусливый дурак все же на что-то способен, если загнать его в угол.

У не сможет предъявить никаких доказательств. Все, кто там был, давно мертвы. Единственная выжившая, та самая немая служанка, уже наверняка превратилась в пепел в Кымюдане. Оставалось лишь одно: наконец увидеть, как принц Мухон умрет по-настоящему.

– То, что меня пронзила служанка, – правда. Я до сих пор помню, как лезвие безжалостно прошло сквозь мой парадный халат, – снова зазвучал ровный голос У.

Почему он так спокоен? Даже в миг тожества липкая тревога не отпускала Чжаён. И в этот момент, прежде чем кто-то успел остановить евнуха Чо, тот вдруг закричал:

– Ложь! Его высочество лжет! Он был не в парадных одеждах, а в простом халате, порванном и выцветшем!

Он тяжело дышал, сжимая кулаки. Охваченный гордостью оттого, что нашел, как ему казалось, решающее доказательство, он совершенно не замечал потрясенных свидетелей.

– Вот как.

Чо надеялся, что У растеряется или впадет в отчаяние, но тот самоуверенно улыбнулся. И только теперь лицо евнуха начало медленно каменеть: что-то пошло не так.

– Главный дворцовый евнух утверждает, что я был в парадных одеждах, а ты говоришь, что на мне был рваный халат.

И только в этот миг Чжаён поняла, что за беспокойство не отпускало все это время. Кое-что действительно казалось странным. С самого детства принц Мухон не говорил лишнего, и вдруг начал оправдываться так многословно. Оказывается, он тщательно доводил евнуха Чо, чтобы тот сам сказал нужные слова.

Это было опасно. Тот, кто не должен был возвращаться, все-таки решил вернуться.

– Кто там говорил, что лжеца ждут смерть и отрезанный язык?

Голос его был холоден, как лезвие. Принц Мухон, явившийся перед всеми впервые за десять лет, теперь смотрел на каждого так, будто собирался сожрать их заживо. И говорил негромко и яростно:

– Кто? Кто из вас хочет лишиться языка и умереть?

Мён осознал, что все это время стоял на возвышении, наблюдая за допросом, и медленно сел на трон.

Его брат действительно был непрост. Может, у него и не было доказательств, но одними лишь выверенными словами он сумел за мгновение переломить ход допроса. Он не утратил умения придавать словам вес, подавлять людей, мгновенно захватывать пространство и подчинять себе чужие помыслы. Он был рожден, чтобы править. И если оставить все как есть… этого допустить нельзя.

– Главный евнух, – негромко окликнул Мён.

Тот подошел и встал рядом:

– Да, ваше величество.

– Все готово?

– Все подготовлено.

– Хорошо.

Пальцы Мёна, все это время ритмично постукивавшие по виску, наконец замерли. Главный евнух, словно уловив его намерения, поклонился и тихо отступил.

* * *

Из уст Сухо вырвался очередной, уже и не понять какой по счету, тяжелый вздох. Ожидание тянулось даже не как три осенних месяца, а как все десять. Он успел исходить весь двор вдоль и поперек, едва не стерев подошвы до дыр, пока наконец мимо не прошел мужчина в красном одеянии.

– Эй! Квак Пугём! Дознаватель Квак! Я здесь, вот же я!

Сухо отчаянно замахал руками. Пугём огляделся – не наблюдает ли кто? – и, оставив сопровождающего его дознавателя позади, один направился к тому, кто его окликнул.

– Глядите-ка, кто у нас тут! Неужели это тот самый господин надзиратель, которому продвижение по службе светит только во сне? Сколько лет, сколько зим, – усмехнулся Пугём, растянув улыбку так широко, что морщины у глаз стали особенно заметны. Сухо тут же вспыхнул, и на лбу у него вздулась вена.

– Важничаешь, будто попал в Ведомство по заслугам!

– Эй, эй! С жалким младшим восьмым рангом смеешь дерзить чиновнику пятого?!

Разговор мгновенно скатился в перепалку, и Сухо принялся демонстративно ковыряться в ухе.

– Да ты это место только потому и получил, что сын министра военного ведомства!

– А ты, сын первого заместителя главы государственного совета, еле-еле дослужился до мелкого надзирателя! Мой ранг мне подходит. Радуйся, что вообще с тобой разговариваю.

– Я, между прочим, сам добился своей должности, а не благодаря чужому имени, ясно?

– Ах ты наглец! – взорвался Пугём, но тут же замолк и, прищурившись, уставился на Сухо. – Послушай-ка, уважаемый надзиратель Чха. Я, как и ты, уже десять лет без повышения. И знаешь почему?

Теперь он говорил мягко, но под этой улыбкой прятались острые клыки. Сухо осекся.

– Один однокашник, с которым я и тогда не особо ладил, десять лет назад попросил меня об одолжении. Помочь вытащить одного заключенного. Говорил, что это весьма важная персона.

– Пугём, помоги мне. Нет-нет, господин дознаватель Квак! Прошу вас. Пожалуйста, лишь раз. Если вы мне поможете, я буду в долгу у вас за эту милость всю оставшуюся жизнь.

– И я помог. Это был безумный план – вытащить из темницы государственного преступника, тем более – наследного принца. Но я согласился. Поверил товарищу. Поверил, что убийство – не дело рук принца Мухона. Потому что, хоть ты и невезучий, но не из тех, кто выдумывает почем зря.

– Я и правда очень тебе благодарен.

– Конечно, ты благодарен. Дознаватель из Ведомства справедливости и законов собственными руками устроил пожар и подменил тело! Даже нового короля удалось провести. Как же тебе не быть благодарным?

– Мне и правда неловко…

– Еще бы! Я-то думал, что все это время оставался без повышения просто потому, что не справился с надзором за тюрьмой, хоть и избежал обвинений в поджоге. Но потом понял: дело не в этом. Его величество знал. Он знал, что обгоревшее тело не принадлежало принцу Мухону.

Сухо просто не смог произнести: «Да, ты прав». Все это время он был уверен, что их обман сработал безупречно. И в страшном сне он не мог представить, что Мён знал все с самого начала. Но после всего, чем ради него пожертвовал Пугём, оправдываться и говорить «я не знал» было слишком поздно.

– Ну и зачем ты теперь меня подкарауливал? Не похоже, что ты пришел, чтобы расплатиться за ту услугу. Это как-то связано с допросом?

– Я не должен так поступать, конечно… но я пришел просить об одолжении.

– Что? Опять просьба? Ты вообще понимаешь, какая это наглость?

– Понимаю. Слишком хорошо понимаю. Но я прошу только об одном: скажи правду. Просто расскажи, что сам видел. Ни больше, ни меньше. Без прикрас. Этого остаточно. И пусть все будет так, будто ты ничего не знал. Все было по моему приказу. Скажи, что я велел устроить пожар в тюрьме и подменить тело.

Глядя на серьезное, решительное, но виноватое лицо Сухо, Пугём едва удержался, чтобы не цокнуть языком.

– Не уверен, что смогу исполнить твою просьбу. Я не просто потеряю последние шансы на повышение, меня разжалуют! Нет, наверняка меня казнят за то, что помогал государственному преступнику!

– Поэтому я и прошу – настаивай на том, что это я тебя заставил…

– Чха Сухо! – не выдержал Пугём. Голос сорвался на крик. – Чего ты этим добьешься?! Хоть ты и мечешься как угорелый, принца Мухона на трон не вернуть. Все, он проиграл! Это конец!

– Я ничего не хочу получить. И не пытаюсь вернуть его на трон. Просто это единственное, что я считаю правильным.

– Не знаю, что ты там считаешь правильным, но моя задача – выжить. Позаботься-ка о своей шкуре! Не то из-за тебя под удар попадет вся твоя семья. И ты еще бегаешь по людям, уговаривая их рискнуть жизнью?!

Не желая продолжать неловкий разговор, Пугём развернулся с холодным видом и заторопился к залу допросов, но тут к ним бегом бросилась знакомая фигура.

– Евнух Пак!

Только увидев, как Сухо радостно машет рукой, Пугём понял: перед ними тот самый евнух, который служил принцу Мухону.

– Ох, ох… Господин надзиратель! Беда… большая бе…

Пак Тучхон, запыхавшись, пытался что-то сказать, но, заметив взгляд Пугёма, поспешно переломился в поклоне.

– Вы ведь дознаватель из Ведомства справедливости и законов? Я евнух Пак Тучхон.

– Я Квак Пугём. Помню вас, мы встречались, когда я навещал принца Мухона.

Повисла тишина. Сухо ждал, а Тучхон, явно пытаясь что-то сказать, мучительно колебался, но не находил слов. Пугём, переводя взгляд с одного на другого и чувствуя, как растет раздражение, нетерпеливо взмахнул рукой:

– Говорите уже. Все равно наверняка это касается принца Мухона. А значит, мне нет до этого ни малейшего дела.

– Э… – заикнулся было Тучхон, но снова замолчал, растерявшись. Только когда Сухо подбодрил его взглядом, он наконец выговорил: – Все сгорело.

Это прозвучало настолько неопределенно, что Сухо лишь растерянно моргнул. Даже Пугём, уже собиравшийся уйти, остановился и нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Я пришел, а там все сгорело! Женщины, о которой говорил принц, не было. Только обугленные жуткие руины!

Глаза Сухо расширились:

– Ты уверен, что попал именно туда, куда тебя отправил его высочество?

– Конечно, уверен! Я все вокруг прочесал, чтобы не ошибиться!

– Но что значит – сгорело? Обуглилось? Как? Почему?

– Не знаю…

Пугёму все это и правда было совершенно неинтересно, он не испытывал ни малейшего желания вмешиваться. Но все же что-то в сбивчивом разговоре его зацепило. Речь все-таки шла не о случайном человеке, и говорил об этом не кто-нибудь, а доверенное лицо принца, Чха Сухо. И вдруг всплывает какая-то женщина. Та самая загадочная женщина, которую «деревянный истукан», как прозвали принца, все это время прятал.

Любопытство пробудилось мгновенно. К тому же от новости о том, что где-то что-то сгорело, у Пугёма вспыхнул живой интерес, прикрытый маской профессионального долга дознавателя.

– Что там, говорите, случилось? – сосредоточенно спросил он, собираясь вступить в разговор.

Но в этот момент, будто резкий порыв ветра, раздался голос:

– Раздевайтесь!

Разговор оборвался. Трое мужчин в замешательстве повернулись в одну сторону. Первым растерянно заговорил Сухо:

– Кто это?

Тучхон и Пугём что-то забормотали, но обладатель голоса шагнул вперед, не давая им опомниться:

– Приказываю вам раздеться.

В голосе звучала такая твердость, такая угроза, что все трое одновременно отступили на шаг и, не сговариваясь, вцепились обеими руками в свои одежды.

* * *

У, мрачно оглядывая побледневшего главного евнуха, придворных дам и евнуха Чо, заговорил пугающе спокойным голосом:

– Десять лет назад мне сообщили, что мой отец, тайно бывший тогда в поездке, срочно желает меня видеть. Я поверил и покинул дворец, но за воротами меня уже поджидали люди в масках. Они связали мне руки. А когда я смог вернуться, отец был уже мертв.

Глава государственного совета, все это время пребывавший в оцепенении, очнулся, лишь заметив, как королева-мать сверлит его злым взглядом. Он поспешно откашлялся, пытаясь подобрать слова:

– Кхм! Кхм-кхм! Кто передал вам это сообщение?

– Евнух, которого я видел впервые. Он принес письмо с печатью.

– Печать? Вы имеете в виду – государственная?

– Нет. Это была личная печать моего отца. С именем и рисунком дракона.

Похоже, глава государственного совета и вправду ничего не знал об этом деле. Сначала он выглядел слегка растерянным, но теперь на его лице отпечаталось полное недоумение.

– То есть вы утверждаете, что невиновны, но даже не можете сказать, что это был за евнух, и упоминаете печать, которую никто никогда не видел?

Он издал смешок, потом цокнул языком, будто от невыносимого раздражения. Все это действовало У на нервы.

– Послушайте, ваше высочество. Если кроме путаницы в описании одежды у вас нет ни одного доказательства, может, вы бы назвали свидетеля? Такого, кому действительно можно поверить, а не того, кого и слушать не станут.

Глава государственного совета внезапно вскинул руку, указывая в центр зала, куда именно в этот миг вошел дознаватель Квак Пугём. Оказавшись в центре внимания, он ошеломленно остановился, и дознаватель, шедший следом с опущенной головой, замешкался и врезался ему в спину.

– Раз уж ваше высочество живы, дознаватель Квак не может избежать подозрений в том, что помог вам бежать. Кто теперь поверит словам человека, которого даже не допустили к конвою заключенного? Вам бы стоило прямо сейчас молить его величество о милости. Очень уж вы жалко смотритесь.

– На три чхи[11] от сердца!

Слова главы государственного совета прервал громкий возглас. Никто не успел понять, что происходит, а Квак Пугём уже встал в центре зала, раскрыв небольшую книгу, и зачитал:

– От левой лопатки до бока – прямой порез длиной в пять чхи. Через правую грудь по диагонали – четыре чхи. На бедре – три чхи. Под коленями и на голенях – по два чхи.

Уже сам факт, что какой-то дознаватель низкого ранга осмелился его перебить, мог вывести главу государственного совета из себя, что говорить о бессвязных словах. Он уже готов был взорваться, как вдруг…

– Это описания ран на теле принца Мухона десять лет назад, когда его доставили в Ведомство справедливости и законов, – пояснил Пугём.

В тот же момент в зал вошел другой дознаватель, конвоировавший заключенного, с ящиком в руках.

– Это было на принце Мухоне, когда он прибыл во дворец.

Глава государственного совета открыл ящик. Как и утверждал евнух Чо, внутри лежала изношенная почти в лохмотья, побелевшая от времени рубаха. Более того, разрезы на ткани приходились именно на те места, которые называл Квак Пугём. И это могло оказаться неопровержимым доказательством.

Глава государственного совета на мгновение задумался, затем внимательно посмотрел на Пугёма и вдруг усмехнулся, словно все подтвердилось, как он и ожидал. Он был уверен: показания дознавателя – не в пользу принца. Никто не хотел оказаться замешанным в заговоре, связанном с государственным преступником. Глава государственного совета, второй чиновник государства, прекрасно знал, какие амбиции могут грызть того, кто десять лет оставался без повышения.

– Это и есть настоящее доказательство, не так ли? Доказательство того, что принц убил королевских стражников. Главный евнух мог ошибиться, возраст все-таки, плохая память, да и десять лет прошло. Но к евнуху Чо это не относится. Вы утверждали, что одежда была изрезана в клочья. Вероятно, из-за боя со стражей? Не так ли, евнух Чо?

Тот, похоже, воспринял вопрос как возможность реабилитироваться и закивал так энергично, что его голова чудом не свалилась с шеи.

У почувствовал, как по спине скатилась капля пота. Эта новая улика, рубаха, могла обернуть все дело против него. Он украдкой взглянул на Пугёма. Тот, подкинув врагам повод для обвинений, стоял с раздражающе спокойным лицом. Даже сопровождавший его дознаватель выглядел куда более встревоженным.

На самом деле участие Пугёма в дознании было совершенной авантюрой. Они встречались во дворце лишь несколько раз, и принц не знал о нем почти ничего – ни о характере, ни о принципах: лишь то, что он приходится сыном министру военного ведомства и учился вместе с Сухо. А вызвать его свидетелем попросил лишь потому, что слышал: как и Сухо, Пугём уже десять лет не мог получить повышения. А это означало хотя бы то, что он не был человеком ни Мёна, ни королевы-матери. У рассчитывал, что дознаватель Квак честно расскажет, как все было. Но если допрос пойдет так, как желала королева-мать, если Пугём начнет говорить то, чего не было… Этого У допустить не мог.

– Отлично, дознаватель Квак! Я уж подумал, что ты заодно с государственным преступником. Едва не счел тебя его сообщником, а ты вон какие ценные улики принес… Что… что вы делаете?!

Глава государственного совета осекся на полуслове, глаза его расширились от изумления. Но У не остановился и продолжил расправляться с завязками. И вот наконец белая рубашка бесшумно соскользнула на пол.

– Святые небеса!

– Невероятно!

Один за другим послышались удивленные возгласы. На обнаженной груди принца отчетливо, словно клейма, виднелись шрамы, о которых говорил Пугём. Особенно бросался в глаза их цвет – неестественный, темно-пурпурный; лишь один незаживший, на плече, выглядел черно-синим с зеленью, как будто продолжал гнить.

– Именно об этих ранах говорил дознаватель Квак. Но я получил их не в схватке с королевскими стражниками. Это следы боя с неизвестными, напавшими на меня.

У чувствовал на себе холодные осуждающие взгляды, будто все до единого считали его слова нелепым оправданием, но стоял неподвижно, как статуя. Он медленно и глубоко дышал, чтобы не допустить ни малейшей дрожи. Это было последнее доказательство, и он не мог позволить ему пропасть напрасно.

– Сейчас они темно-пурпурные, но десять лет назад, когда меня доставили в Ведомство справедливости и законов, они, как сейчас этот шрам на плече…

– Были черно-синими, – подхватил Пугём, будто ждал именно этой паузы. Все так же держа в руке книгу, бросил короткий взгляд на принца и с невозмутимым видом отвесил неглубокий извиняющийся поклон.

– Прошу меня простить, но я и половины того, что записано в этой книге, не успел зачитать.

Глава государственного совета окончательно уверился, что Пугём на его стороне, и просиял.

– Вот как? Значит, там есть еще нечто ценное?

– Безусловно. До самого важного я даже не добрался.

– Тогда читай скорее.

– Кровь его высочества не останавливалась. Присмотревшись, я заметил, что кожа вокруг ран, всех до единой, – странного черно-синего цвета. Подобного я раньше не видел и потому не мог не спросить придворного лекаря Пака.

– И что он сказал?

– Что это яд.

Одна-единственная фраза, будто удар молнии, парализовала всех в зале. Даже королева-мать Чжаён вздрогнула от неожиданности: даже она сама ничего не знала об этом!

– Его называют «пиявочным ядом» и редко, очень редко используют в нашей стране. Не для того, чтобы убить зверя, – чтобы поймать живым. Кровь мгновенно разносит его по телу и потом долго течет из ран, мешая им зажить. Кожа вокруг сначала становится красной, а примерно через два часа приобретает черно-синий цвет. Человека охватывают жар и слабость. Полностью такие раны заживают не раньше чем через десять дней, иногда и четырнадцать, и все равно остаются глубокие темно-пурпурные шрамы.

Пугём на мгновение остановился и глубоко вздохнул, переводя дыхание. Но затем, будто что-то вспомнив, зачитал еще отрывок:

– Ее величество королева в окружении придворных дам, за которыми следовали дворцовый евнух и королевская стража, сопровождала принца Мухона, когда он потерял сознание. Ее величество лично удостоверилась, что принц заключен в тюрьму, и лишь тогда вернулась во дворец… – Чиновник снова вздохнул. – Королева, о которой говорят записи, – это нынешняя королева-мать, стоящая здесь. Прошу простить меня, я по ошибке упустил это, когда описывал конвой его высочества.

Лишь теперь Пугём наконец почувствовал облегчение и бодро захлопнул книгу. В зале воцарился настоящий хаос. Поток ошеломляющих показаний обрушился так внезапно, что никто даже испугаться не успел. Чжаён побледнела, словно ее ударили в спину. Трясущийся евнух Чо с глухим шлепком рухнул на пол.

Даже если бы по залу допросов пронесся ураган, обстановка была бы спокойнее. У, потрясенный до глубины души, несколько раз моргнул, не веря своим ушам. Эти показания действительно могли перевернуть все дело и перечеркнуть обвинения, но он никак не ожидал, что Пугём решится встать на его сторону. Только глава государственного совета, так и не осознав, что происходит, растерянно бормотал себе под нос:

– Э-э… что… что вы вообще имеете в виду? Согласно докладу писца, все стражники, евнухи и придворные дамы были убиты, выжил один лишь евнух Чо, который и перенес принца. К тому же об этом ничего не сказано ни в кратком изложении преступления, ни в регистрах Ведомства справедливости и законов…

– Все верно. Мы действительно пытались внести эту информацию и в изложение преступления, и в наши регистры, но нам не дали разрешения. Поэтому я оставил отдельную личную запись. Эта книга – один из ежегодных томов, где сохранены события по любым делам. Об этом знают все в Ведомстве справедливости и законов.

Хоть глава государственного совета и был узколобым льстецом, цепляющимся за власть, своего поста он все же добился не лестью. И теперь, по мере того как показания Пугёма становились все более убедительными, он все яснее осознавал, насколько они опасны. Его лицо исказилось.

– Каков подлец! Я-то думал, ты правду говоришь, а ты совершил предательство, которому нет прощения ни на земле, ни на небе! Да как ты посмел оклеветать саму королеву-мать? Ты с самого начала был заодно с принцем Мухоном?!

– Я никогда не был ни на чьей стороне. Какое предательство? Я лишь честно рассказал то, что видел. Если это не правда, то что тогда правда?

– Даже если так, твоим словам все равно нельзя верить! Откуда нам знать, что твоя книга – настоящая?

– Каждый год я собственноручно делаю семь копий. Одну я передаю начальнику Ведомства справедливости и законов, другую – заместителю начальника, еще четыре – другим дознавателям. Седьмая – для просмотра младшими чиновниками.

Пугём говорил спокойно и без спешки. Каждое слово звучало уверенно, не оставляя пространства для возражений. Он был не так прост, как могло показаться на первый взгляд; У не мог не отметить его скрупулезность. Поговаривали, что он получил должность благодаря отцу – министру военного ведомства, – но даже если и так, свои обязанности он исполнял добросовестно. И надо признать, оказался неожиданно ценным свидетелем.

– А разве твой отец, министр военного ведомства, не занимал одновременно пост заместителя начальника Ведомства справедливости и законов? Что с того, что ты дал ему копию? – выкрикнул глава совета, уцепившись за единственное уязвимое место.

Пугём приподнял бровь.

– Тогда сравните с копиями, которые я передал другим.

– Да ведь вся эта неразбериха началась с того, что ты вместе с остальным Ведомством справедливости и законов позволил государственному преступнику сбежать! Никто из вас не достоин прощения! Ты очень хорошо это понимаешь, иначе не разыгрывал бы здесь представление!

Глава государственного совета, столь резко сменивший тон и несущий чепуху, и предельно упрямый, дотошный дознаватель низшего ранга… У молча усмехнулся. Благодаря безупречным записям Пугёма уже не было нужды звать лекаря Чана, который, вероятно, сейчас дрожал от страха где-то за стенами дворца в ожидании вызова. Принц был благодарен. И теперь пришло время поставить точку и не позволить нежданной помощи пропасть даром.

– Тогда прошу пригласить господина Пака, который недавно занял пост главного королевского лекаря…

Пугём собирался четко и обстоятельно изложить что-то еще, но У выступил вперед, прерывая его:

– Как могли те самые стражники, которых вы объявили мертвыми, вдруг воскреснуть и отнести меня в Ведомство справедливости и законов? Ее величество королева, ныне королева-мать, лично привела их и заточила меня в темницу. Нет смысла утверждать, что я их убил. Кроме того, по словам придворного лекаря, мои раны были получены самое меньшее за два часа до того, как меня доставили в тюрьму. А значит, их не могли нанести в схватке со стражей.

– Это…

– Получается, что в тот миг, когда я прибыл во дворец, мое тело уже должно было быть все в крови, и главный евнух пропустил в зал полумертвого человека. А если я действительно был ранен королевскими стражниками… то вы утверждаете, что они использовали пиявочный яд. Разве это не измена?

Глаза У сверкнули, словно острейшее лезвие, способное рассечь камень. Глава государственного совета невольно сглотнул и дернулся, будто собирался сбежать.

– А главное… если я и впрямь был изранен двумя часами раньше, чем оказался в темнице, значит, король, мой отец, был тогда еще жив. Разве не так, ваше величество?

У поднял взгляд к возвышению, где восседал Мён. Выражение его лица невозможно было прочесть.

– Но если доказательств все еще недостаточно, прошу: вызовите придворных лекарей. Яд, которым меня отравили, настолько характерен, что даже деревенский шарлатан распознал бы его с первого взгляда. Если они действительно достойны своего звания, они узнают яд по шраму на моем плече.

Вот оно что. Вот зачем он отправился во дворец, не приняв противоядия. Вот почему пришел, несмотря на лихорадку, от которой все плыло перед глазами. Вот как, даже когда тело налилось свинцовой тяжестью, когда не осталось сил сделать хотя бы шаг, он все равно добрался до дворца.

Для человека, лишенного и связей, и покровителей, этот шрам был единственным доказательством.

– Если вы можете поверить мне лишь тогда, когда рана заживет, оставив пурпурный шрам, я сам пойду в тюрьму ожидать этого времени.

Он словно выталкивал из себя жар, кипевший внутри. Похоже, действие снадобья, что дал ему лекарь Чан, прошло. Голова кружилась все сильнее, давая понять, что предел уже близок. Но даже в этом состоянии У ясно почувствовал: зал допросов пришел в движение, будто его накрыла волна. И он не столько понял разумом, сколько ощутил: расклад меняется.

У тяжело и протяжно выдохнул. Впервые за десять лет в его душе затеплилась надежда на то, что он наконец сможет вернуться во дворец. Но ничего еще не закончилось, и он изо всех сил старался продержаться до финала.

И вдруг, словно подброшенный пружиной, главный евнух метнулся к возвышению и что-то прошептал на ухо главе государственного совета. Тот вспыхнул. Это выглядело странно, тем более что Мён все оставался неподвижным, и его сдержанность только усиливала тревогу.

– Прибыл новый свидетель! – громко объявил глава государственного совета.

У резко распахнул глаза. Новый свидетель?

Главный евнух поспешно ввел в зал женщину в платье дворцовой служанки. Ее лицо закрывала вуаль, а тащить ее к возвышению приходилось почти волоком.

«Что за интрига?» – удивился было У, но тут глава государственного совета заговорил с торжествующим видом:

– Мы наконец нашли ту самую немую служанку, что ранила принца. А не какого-нибудь Квак Пугёма. Вот настоящий свидетель. Разве не так?

Самодовольный, почти смеющийся голос звучал для принца гулко, словно из-под воды. Он даже не заметил, как королева-мать, потрясенная до глубины души, воскликнула: «Как эта дрянь!..» – но тут же осеклась. У едва мог дышать. Взгляд его был прикован к служанке. Сердце, казалось, вот-вот остановится.

Прошло несколько мгновений, прежде чем с новым вдохом в нем вскипела ярость, столь сильная, что, казалось, она вот-вот разорвет его. Он был уверен: если Соху до сих пор не вывели к людям, значит, действует молчаливое соглашение, что Мён предпочел тогда завершить дело, заявив, будто немая служанка бесследно исчезла.

Но теперь они решились вытащить ее на суд?!

Неважно, признают ли его государственным преступником, Соха для всех станет той, кто ранила человека королевской крови и скрылась от правосудия. А доказанная невиновность У превратит этот удар в покушение, и тогда девушке не избежать смерти. Старые лисы из государственного совета вцепятся в беззащитную добычу и разорвут без капли жалости.

– Это та самая девка, что ранила принца Мухона! Дерзкая преступница, осмелившаяся опозорить королевскую семью! Ты отвратительна, и все же, если ты прямо сейчас признаешься в содеянном десять лет назад, тебе сохранят жизнь. Эй! Принесите ее признание!

Стражники вырвали у колеблющейся служанки исписанный лист и надавили ей на плечи, заставляя встать на колени. У не выдержал и рванулся вперед, однако Пугём, невесть как оказавшийся рядом, резко схватил его за руку. У, теряя рассудок, взглянул на него с убийственной яростью, но тот лишь молча покачал головой.

Принц не понимал, что до него пытаются донести. Да и времени на это не было. На виске У вздулась вена, когда глава государственного начал зачитывать признание:

– Десять лет назад королевские стражники попытались схватить принца Мухона. Охваченный гневом, он перебил их всех, а потом начал убивать и евнухов, и служанок. Он был как настоящий демон. Я хотела выжить и потому ударила его высочество кинжалом…

Рука У, вырвавшись наконец из хватки Пугёма, застыла в воздухе. Окаменевшее лицо медленно повернулось к служанке.

Это была не Соха. Он понял это мгновенно.

Не глаза, а все его тело вопило: «Нет!» И тогда У наконец осознал, что задумал Мён. Почему он, в отличие от королевы-матери, не показывал ни малейших эмоций. Это спокойствие было частью его плана.

– Говорят, эта служанка раньше была особенно близка с принцем. Так ли это? Возможно, его высочество даже почерк ее сможет узнать? Раз уж юная девочка, близкая к принцу, осмелилась его ударить, можно себе представить, насколько страшной была та сцена.

Ошеломленный, У стоял и не мог опровергнуть ни одного абсурдного слова, слетавшего с уст главы государственного совета.

– Если вам недостаточно слов, не желаете ли сверить почерк? Или, если угодно, снять вуаль и увидеть лицо?

Но У не мог ответить. Если он скажет, что признание лживо, если продолжит попытки вернуться во дворец, они действительно приведут Соху, только на этот раз – настоящую.

У смог лишь горько усмехнуться.

То, чего он так опасался, оказалось правдой.

И это был не план королевы-матери. Это был план Мёна. Того, кто сильнее всех не желал его возвращения. Того, кто был готов сделать дитя дракона преступницей, лишь бы не позволить У восстановить свою честь. У понял это с пронзительной ясностью.

– Раз уж показания его высочества принца и остальных столь противоречивы, придется иначе выяснить, чьи слова правдивы. Эй вы там! Привяжите немую к пыточной скамье!

– Исполнено!

– И Квак Пугёма, и главного евнуха, и всех придворных дам, и евнуха Чо… Всех связать и пытать, пока не начнут говорить правду!

Приказ главы государственного совета прозвучал как тяжкий удар, и стража тут же ринулась исполнять его. Зал допросов за одно мгновение превратился в пыточную. Жалобные крики евнуха Чо, призывающего королеву-мать, вопли придворных дам, в панике молящих о пощаде, – все слилось в единый страшный гул. И когда схватили Пугёма, все еще стоявшего спокойно, на всех вдруг обрушился голос:

– Стоять!

Зал допросов погрузился в пробирающую до костей тишину.

У сжал кулаки так крепко, будто хотел раздробить себе пальцы. Это был тупик. Слишком многое стояло на кону, слишком много жизней зависело от него, чтобы сейчас потерпеть поражение. Сухо, Тучхон, Пугём, те, кто в этом зале нашел в себе мужество говорить правду, Дам, которая, скорее всего, сейчас заперта в отдаленном дворце, терзаемая тревогой… Все они оказались под угрозой.

Но вернуться во дворец, позволив при этом казнить Соху… слишком жестоко.

– Довольно. В этом нет нужды, – выдохнул он с горечью во взгляде.

Оставался всего один способ. Тот, который он держал в уме на самый крайний случай.

– Все это я спланировал один. Прекратите мучить невиновных.

Он собирался взять всю вину на себя и не оправдываться.

– Один? Спланировал? Вам следует говорить яснее. Вы признаете, что убили королевских стражников и придворных? – настойчиво допытывался глава государственного совета. У почувствовал, как дрожат его сжатые кулаки. Он медленно разжал пальцы и закрыл глаза.

– Я… приз…

– Это ложь!

Сначала он подумал, что это галлюцинация. Что он просто слишком хотел услышать этот голос.

– Письменное признание – ложь.

Но когда У ясно услышал его снова, он резко распахнул глаза. Не может быть…

Люди растерянно озирались, не понимая, откуда доносится голос, но У сразу повернул голову в ту сторону, где несколько мгновений назад стоял Пугём. Выходит, он не зря гадал, отчего тот дознаватель так встревожен…

– Сама эта немая служанка – фальшивка.

Служащий Ведомства справедливости и законов, все это время молча стоявший позади Пугёма, тяжелым шагом вышел вперед. Он все время держал голову опущенной, и его лица до сих пор никто не видел, а теперь… круглые, как стеклянные шарики, глаза, на которые всегда было жаль даже просто смотреть… Красные губы, которые после поцелуя застенчиво смыкались… Щеки, такие мягкие и теплые, что хотелось прижать к ним ладони… Все это теперь предстало взглядам.

– Да как ты смеешь! Ты хоть понимаешь, где находишься? Как смеет какой-то мелкий дознаватель говорить без позволения?

– Я не могу молчать, когда слышу такую вопиющую ложь.

– На каком основании позволяешь себе такую дерзость?

Несмотря на крик главы государственного совета, прогремевший, как раскат грома, дознаватель не дрогнул. Его тонкая рука потянулась к шляпе.

Сердце У рухнуло в бездну.

– Не надо. Не делай этого!

Будто услышав этот отчаянный шепот, Соха улыбнулась, словно во сне.

– Потому что я и есть та самая немая служанка, что поразила кинжалом его высочество принца Мухона.

Прежде чем он успел ее остановить, шляпа с глухим звуком упала на пол, и длинные волосы Сохи рассыпались по спине.