Я намочил ткань полотенца и принялся шоркать шею, смывая не видное за воротником (и непонятно, как туда попавшее) засохшее кровавое пятнышко. С пятном удалось справиться за минуту, чтобы промыть ноздри от крови ушло минуты три, но глаза я замаскировать никак не мог. В зеркале белки по-прежнему скрывались под густой багровой сеткой, отдельные сосуды налились тёмным и расходились от радужки к векам. Кожа при свете ламп казалась серой.

Если бы я встретил такого человека в земном лифте, то непременно осведомился бы: «Есть чо?».

Шучу. Я бы выкатился бы на следующем же этаже.

Почему перегрузка Метки в первую очередь ударила по глазам? М-м… Возможно, давление Фокуса досталось слабейшим сосудам, а глаза лишь первыми показали внутреннюю перегрузку. Но если при каждом серьёзном применении Фокуса я буду выглядеть, как умертвие, тайный класс быстро станет явным, да.

С другой стороны, и использовать весь Фокус за несколько минут я буду только в случае крайней задницы.

Я снял лицейский сюртук, расстегнул рубаху с жёстким воротником, и, не умываясь (еще тренировка у Хорна вечером, так что ванну уже перед сном приму), переоделся в домашнее: в свободную тёмную рубаху, мягкие брюки и тонкий шерстяной жилет.

Правая рука временами чуть подергивалась короткими судорогами: безымянный палец и мизинец временами сводило к ладони, будто они всё ещё сжимали бронзовую рукоять командирского жезла. Целительница сняла опасное перенапряжение, однако мне бы еще хорошо выспаться и не перегружать себя еще пару дней.

В дверь вдруг тихо поскреблись.

За порогом стояла Элина в светлом домашнем платье. Волосы собрали без обычной аккуратности: одна прядь выбилась у виска, лента держалась на честном слове.

— Можно мне войти к тебе в комнату? — спросила она звонко и со своим обычным задором.

— Конечно.

Элина переступила порог, ногой прикрыла дверь и посмотрела на меня уже внимательнее. Весёлое выражение поблекло и исчезло: девочка сделала пару медленных шагов и остановилась:

— Корбин, что случилось с твоими глазами? Они ведь утром были нормальными.

Похоже, перенапряжение сказалось еще и на когнитивных способностях, потому что я ответил раньше, чем успел выбрать подходящие слова:

— Да нормально все.

Я ещё не закончил говорить, а уже понял, что солгал по старой, еще земной привычке: отмахнуться, не объяснять, не давать собеседнику повода беспокоиться.

Элина распознала ложь без всякого Анализа. Подбородок девочки дрогнул, щёки вспыхнули, а потом каблук неожиданно ударил по ковру.

— Ничего нормального здесь нет! — звонкий голос сорвался на высокой ноте. — Они все красные! У тебя руки дрожат, и ты опять еле стоишь! А еще ты обещал мне не врать, и говорить, когда тебе станет плохо, а сам врёшь!

Я открыл рот, но объяснение запоздало. Элина уже не могла остановиться: на длинных ресницах собирались слёзы, плечи задрожали, а потом посыпались все обиды, которые прежний Корбин оставил младшей сестре:

— А я тебя защищала, когда ты разбил синюю вазу у зеркала! Я сказала Марсдену, что сама задела её рукой когда бегала по дому, и меня неделю не пускали в кладовую! Я НЕДЕЛЮ НЕ ЕЛА ВАРЕНЬЕ, КОРВИН! А еще ты обещал рассказать про испытание и рассказал только тогда, когда я напомнила! Я, Я! — снова удар ножкой, — приходила к тебе с печеньем, когда тебе было плохо, а ты говорил Томасу сказать что ты что спишь, хотя я слышала, как ты ходишь по комнате! А вот теперь ты сказал, что будешь говорить со мной честно, но опять говоришь «всё нормально», когда у тебя глаза КРАСНЫЕ!

Последние слова Элина прокричала. Потом сердито вытерла щёки ладонями, размазывая влагу до висков.

Я стоял напротив совершенно растерянный. Утром я разрушил репутацию старого Корбина, бой выиграл (что даже наставник считал маловероятным), договорился о работе на сто золотых. Но перед плачущей двенадцатилетней девочкой все достижения оказались бесполезны, а в голове тянулось лишь жалкое «э-э».

— Раз ты всегда врёшь, я с тобой разговаривать не буду, — объявила Элина сквозь слёзы. — Можешь сидеть здесь один, со своими страшными глазами!

Она развернулась к двери.

— Давай дойдём до сада, — наконец нашел я слова. — Там я расскажу, что произошло сегодня и почему вернулся таким. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Помоги мне не разругаться сейчас с сестрой, Эль.

Последняя часть была полуправдой, подобранной под конкретного слушателя. Мне действительно требовалось объясниться, но слово «помоги» я выбрал потому, что услышав его, Элина уже не смогла бы уйти.

Как и ожидалось, сработало: сестра остановилась, не оборачиваясь, затем покосилась через плечо. На лице боролись гнев, обида и желание оказаться нужной.

— Я всё ещё не хочу с тобой разговаривать! — предупредила она уже тише.

— Хорошо. Тогда говорить буду я. Только подожди минуту, будь добра.

Я достал из ученической сумки ссобойку, надел поверх жилета лёгкую домашнюю куртку.

Мы спустились по малой лестнице. Сестра шла на ступеньку ниже, молчала и временами шмыгала носом. Один раз она вытерла его рукавом, совершенно забыв, что юным леди полагаются платки, после чего заметила мой взгляд и вызывающе повторила движение.

Зимняя галерея встретила нас влажным теплом и терпким запахом лимонных листьев. За ведущей наружу дверью догорал пасмурный день. Я читал довольно долго: дождь успел закончиться, сад уже заполняли грязно-серые сумерки.

Холодный воздух коснулся воспалённых глаз, и я несколько раз моргнул, стараясь вызвать слезу; пересохшие веки царапали белки при каждом движении.

Светлый гравий потемнел от воды и тихо похрустывал под подошвами. С розовых кустов срывались тяжёлые капли.

Скамья возле тиса, на которой состоялся наш первый разговор, не подходила для посиделок и долгого разговора. Подушку слуги убрали, тёмные доски покрывала вода, и садиться туда не хотелось, я только оделся в чистое.

Я прошел дальше, к беседке у фонтана. Элина держалась рядом и хранила сердитое молчание.

Крыша беседки удержала дождь. Внутри было сухо; лишь на перилах блестела влага, а под дальней скамьёй лежали несколько жёлтых листьев, прибитых ветром к доскам.

Я сел со стороны сада, положил ссобойку между нами. Элина устроилась на другом конце скамьи, долго смотрела на еду, затем взяла маленькое яблоко. Кусать не стала, а принялась греть его между ладонями.

Несколько минут мы слушали шорох капель. Они срывались с края крыши в траву, постукивали по листьям, временами попадали на перила и мелкими брызгами разлетались по беседке.

— Ты всё ещё обижаешься на меня, или готова выслушать объяснение? — спросил я, разломив хлеб пополам.

Элина откусила маленький кусочек от яблока, долго жевала и смотрела на фонтан, не удостаивая меня взглядом.

— Я не из-за глаз обиделась, — произнесла она наконец. Голос ещё дрожал. — То есть из-за них тоже, потому что они ужасные. Но я не люблю, что вы мне ничего не рассказываете! Ты, мама и Варрен всегда говорите: «Всё нормально, всё нормально, всё нормально!». А потом мама плачет ночью, ты падаешь, и взрослые запираются в кабинете, и никто не объясняет, что случилось. «Все нормально, леди Элина, идите в свою комнату и отдыхайте», — передразнила она кого-то из слуг. — Мама говорит, что ты поправляешься, но это неправда! Варрен сказал, что в лицее с тобой ничего плохого не случится, а ты вот вернулся с такими глазами! Я не маленькая девочка, которая ничего не замечает, не надо мне врать.

Вот и что тут сказать? Пожалуй, уже в том, что все нормально, сестру не убедишь. Придется напрягать мозги и объяснять маленькому человечку урезанную правду.

— Если бы я всё время сидел дома, то быстро набрал бы вес, хорошо ел, высыпался и выглядел бы куда здоровее. Мама реже тревожилась бы, Варрен приходил бы каждый день, осматривал бы меня и говорил, что я в полном порядке.

— Вот и хорошо, — немедленно отозвалась Элина.

— Но есть проблема. Тогда я не смогу стать сильнее, не смогу закалиться, не смогу расти над собой. Представь, что ты хочешь научиться ездить верхом, но тебе разрешают только сидеть дома и читать книги о лошадях, потому что «кататься верхом опасно, леди Элина». Да, ты не упадёшь, не натрёшь ладони поводьями и не ушибёшь колено, зато ездить тоже не научишься.

Элина недоверчиво нахмурилась и медленно повернула яблоко черенком вниз, разглядывая тёмную кожицу.

— Но ведь можно ездить медленно и не падать с лошади на каждом занятии.

— В этом ты совершенно права, не нужно в первый же день скакать через высокий забор. Сначала садишься на спокойную лошадь, рядом идёт наставник, затем учишься держаться без его руки и понемногу ускоряешься. Иногда после занятия болят ноги, иногда ладони натирают поводья, один раз можно неудачно спешиться. — Я указал пальцем на собственные глаза. — Сегодня я неверно рассчитал нагрузку и продолжил упражнение, когда следовало остановиться. С моей стороны это была ошибка, ты права. Но! Я сразу пошел к целительнице, она проверила пульс, каналы и зрение, сняла перенапряжение и сказала, что опасных повреждений нет. Когда я ответил тебе, то выбрал неверные слова. Мне следовало сказать: «Меня уже осмотрели, все нормально, угрозы нет».

Элина не перебивала и слушала молча.

— Если тебе понадобилось сходить к целительнице, значит, ты уже себе навредил, — сказала она хмуро. — Нельзя тратить здоровье на упражнениях.

— Нельзя. И сегодняшняя ошибка уж точно не сделала меня крепче и сильнее. Но иногда приходится потратить силы сегодня, чтобы получить какую-то выгоду завтра. Ты же знаешь, как устроены мышцы? После хорошей тренировки они болят, а через месяц хороших тренировок ты можешь поднять более тяжёлый груз. После долгого урока устаёт голова, зато потом знакомые задачи решаются легче. Сегодня я и правда перенапрягся, зато теперь знаю, где стоит остановиться в следующий раз.

Правда, не факт, что остановлюсь. Боюсь, сегодняшний день научил меня лишь тому, что трата Фокуса и работа на грани травмы грозит для меня всего лишь временной потерей зрения, которое целительница поправит каплями и мягко пожурит.

Но объяснение сработало. Элина опустила плечи, сделала ещё один «кусь» и перестала сжимать яблоко до белых костяшек.

— А зачем тебе обязательно становиться сильнее сейчас? Можно же учиться медленнее, как с той лошадью.

Я рассказал о показах, месте в демонстрационной группе и подготовке к походам через Арку.

— Чтобы меня взяли на показы, я должен доказать пользу для группы. Если хорошо выступлю, получу место среди людей, которых готовят к походам через Арку. Там я смогу изучать другие миры, находить важные сведения и помогать отряду возвращаться домой живым. За подготовку и такую работу будут хорошо платить, а деньги мне нужны.

Элина прищурилась, ещё раз посмотрела на меня поверх яблока и задала следующий вопрос:

— Значит, ты собираешь деньги на тот самый ритуал, который стоит… стоит сколько-то тысяч золотых?

— На ритуал укрепления основы, да. Если всё получится, он усилит слабые места тела и каналов. Мне станет легче работать с энергией, тренироваться и ходить за Арку. До него далеко, но каждая монета пойдет впрок.

Элина посмотрела на надкушенное яблоко, провела большим пальцем по гладкой кожице и тихо произнесла:

— Значит, ты сейчас подвергаешь себя опасности только из-за денег и будущего ритуала.

— Деньги — один из необходимых шагов, да.

Сестра долго молчала, следя за кругами в чаше фонтана. Затем подняла голову и решительно кивнула:

— У меня есть деньги в кошеле в комнате. Несколько серебряных монет и медь. Я могу отдать тебе всё, чтобы ты реже делал опасные вещи.

Предложение было сказано совершенно серьёзным тоном. Девочка предлагала содержимое собственной копилки в обмен на несколько спокойных вечеров для всей семьи.

— Спасибо, — ответил я после паузы и осторожно поправил выбившуюся прядь Элины. — Я ценю твоё предложение, но мужчина, объявивший семье, что сам накопит двенадцать тысяч, должен хотя бы попытаться справиться без помощи сестры. Но если перед самым ритуалом мне будет недоставать серебряных монет, я обращусь к тебе. Обещаю.

Отказ не обидел сестренку. Она взяла из коробки кусочек сыра. Я разделил хлеб, положил на свою половину ломоть мяса.

Некоторое время мы ели молча. По крыше беседки снова застучали редкие новые капли.

— А ты можешь умереть из-за сегодняшнего? — спросила сестра уже без слёз.

— Из-за сегодняшней перегрузки я точно не умру. Глаза выглядят страшновато, да, но сосуды заживут. Уже к утру краснота станет слабее.

Элина посмотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда от багровой сетки.

— Тогда больше не говори мне «всё нормально», если это неправда. Я серьезно, Корвин, не надо мне врать! Скажи, что ошибся, что перетрудился или что тебе было больно, но лекарь помог. Я хочу знать. Одинаковое «все нормально» вместо ответа мне не нужно.

Я посмотрел на сестру и наконец увидел в ней не только гиперактивного ребёнка. Элина годами чудила, смеялась и шутила, чтобы в доме смеялись и улыбались остальные: тревожная мать, показательно безэмоциональный отец. Это было её собственным способом помогать семье, и только сейчас, когда она сидела хмурая и нахохлившаяся, как воробей под дождем, я понял, сколько сил двенадцатилетняя девочка вкладывала в кажущееся легким поведение.

— Обещаю постараться не врать тебе. И еще раз прости за разбитую вазу, из-за которой тебя не пускали к варенью. Я представляю, как много это значило для тебя.

Элина шмыгнула носом, с достоинством кивнула и придвинула ко мне последний кусок сыра.