Я пожал плечами и тоже направился к выходу. Но не успели пальцы дотянуться до бронзовой ручки, как створка толкнула меня в ладонь.

Альден вернулся в картографическую комнату, заставив меня отступить к шкафу с тубусами, сам закрыл дверь и несколько мгновений стоял спиной ко мне.

— Хотя! Если подумать лучше, победу я не покупаю, — произнёс Морланд, оборачиваясь. — Ты отказываешься от права участвовать в назначенной проверке, а я просто возмещаю тебе стоимость твоей уступки. Это соглашение между двумя претендентами, а не торговля победами.

Так это и происходит. «Это не торговля победами, это просто соглашение». Вопрос семантики, с помощью которой можно в равной степени и обывателям с экранов вещать, и переубеждать себя.

Новая формулировка по-прежнему причиняла Альдену нравственные страдания, судя по недовольному лицу, но однако позволяла вернуться к разговору, не роняя фамильный герб в грязь, скажем так.

— Я рад, что ты всё-таки увидел разницу между возмещением и покупкой победы, — не сдержал я сарказма.

Альден поморщился, и я окончательно понял, что добрые отношения между нами, не успев толком возникнуть, уже лежали где-то под пыльным столом с недорисованной картой. Но мы хотя бы разговаривали. Для сделки взаимная симпатия не требовалась.

— Скажу сразу — если мы договоримся, деньги не перейдут из рук в руки возле лицейской ограды. Основание должно выдержать вопросы наших отцов и проверку управляющих. Оплата выполненной работы, доля в общем предприятии, приобретение подготовленных тобой материалов — годится любой настоящий договор, кроме мешка золота за снятую кандидатуру. Основание придумаешь сам и сам же подготовишь всё необходимое… А теперь назови сумму, Корбин. И заодно объясни, что я получу за свои деньги помимо твоего отказа от состязания.

Он говорил уже без уязвлённой горячности, отделяя обиду от «рабочих отношений».

— Раз уж мы дошли до цены, назови её сам, — предложил я. — Но имей в виду, что заниженная сумма будет выглядеть издевательством. А насчет того, что ты получишь… Скажем, я войду в группу твоим заместителем и приложу все силы, чтобы победить на показах. Ты видел, как я разбираю бой. Два способных руководителя на одной стороне и сыгранные исполнители дадут нам весьма убедительные шансы на победу.

Морланд помолчал пару секунд и осклабился.

— Не-ет, Корбин, такой порядок меня не устраивает. Ты предлагаешь мне назвать цену не твоей уступки, а моего опасения проиграть. Чем выше окажется сумма, тем сильнее будет выглядеть мой страх перед состязанием. Не делай вид, что не понимаешь вложенный в свое предложение смысл.

Вот он, опыт наследника, выросшего в семье юристов! Я только хотел избавить себя от необходимости первым произносить число и надеялся, что Альден, защищая нагретое место, назовёт щедрую цену. Морланд обнаружил в предложении ловушку, которую я туда даже не закладывал. Какая-то доля правды в его толковании имелась, но лишь доля; остальное он достроил сам.

На этом Альден не остановился:

— Кроме того, ты предлагаешь оплатить обычные обязанности заместителя. Заместитель и так обязан исполнять распоряжения, помогать командиру и добиваться победы своей группы без дополнительного золота. Иначе это не заместитель, а наёмник, которого перед каждым выступлением придется покупать заново. Если ты хочешь получить ХОРОШИЕ деньги, назови сумму сам и предложи измеримое обязательство. Морланды могут заплатить за подготовленный тактический план, исключительное право применять разработанную тобой схему управления големами или конкретную работу до установленной даты. Слова «Корбин Даллос приложит все силы» не гарантируют абсолютно ничего.

Сказано на удивление здраво. Ещё несколько минут назад передо мной стоял задетый подросток, готовый психануть из-за слова «покупка», а теперь — наследник Дома.

— Сто золотых за полноценную подготовку группы к показательным выступлениям. Да, дорого, но поверь, моя работа стоит этих денег. Завышать сумму нечестно, снижать — бессмысленно. После заключения договора я откажусь от назначенной проверки и официально стану твоим заместителем. Буду присутствовать на каждой дополнительной тренировке, разработаю несколько сценариев для показов и учебных боёв с другими командами, после каждого упражнения буду проводить разбор, подготовлю для участников рекомендации по их ролям и останусь с группой до завершения показов.

Сто золотых составляли менее одного процента от двенадцати тысяч, необходимых для ритуала укрепления основы, однако отказываться от реального заработка из-за масштаба цели мог лишь человек, который никогда не собирал крупную сумму. На моём счёте лежали четыреста монет (с учетом потраченных на печать бюллетеня). Сотня золотых увеличит мое личное состояние на целую четверть. Да и цена не выглядит попыткой вывернуть союзнику карманы: для лицеиста это серьёзные (и зачастую неподъемные) деньги, но я ведь не с Рейном торгуюсь, для наследника старого Дома эти деньги вполне подъемные. Эти траты он сможет объяснить отцу.

Брови Альдена поднялись. Похоже, думал, что я сперва потребую несколько тысяч, а потом стану торговаться, снижая их?

— Хорошо, такие условия я принимаю. Ты присутствуешь на каждой дополнительной тренировке и проводишь разбор после каждого упражнения. За эту работу получишь сто золотых: пятьдесят после подписания соглашения и ещё пятьдесят в день окончания показов. Вторая часть не зависит от занятого места, потому что я оплачиваю выполненную подготовку, а не удачный исход. Но! Если демонстрационная группа займёт первое место, добавлю двадцать пять золотых премии.

В его голосе появился деловой азарт. Гордость никуда не исчезла, но теперь Альден уже не оправдывал перед собой природу сделки, а улучшал условия, привязывал деньги к срокам и добавлял награду за результат.

Когда я кивнул, он протянул мне ладонь.

— Младший юрист нашего Дома подготовит текст сегодня вечером, завтра утром я принесу его в лицей. Если условия останутся такими, как мы сейчас определили, подпишем соглашение, сообщим Ренну и соберём людей на первую дополнительную тренировку.

Я пожал протянутую руку. Альден сжал пальцы твёрдо, но без попытки сломать мою кисть.

— Встретимся за полчаса до первого колокола, — уточняю я. — После разговора с Ренном, если он согласится, подпишем договор и договоримся о дополнительном занятии.

Так за рукопожатием сложилась предварительная сделка. Альден сохранял командование без состязания, я получал место заместителя, сто золотых за настоящую работу и возможность поучаствовать в показах. Конечно, можно было посоревноваться с Альденом за место командующего, но зачем? Я не обещал отцу, что займу место Командира, это во-первых. А во-вторых — оставался некий шанс на то, что я и правда проиграю.

За дверью Морланд ограничился коротким прощанием и стремительно ушёл по коридору. Его шаги гулко прокатились под сводами северного крыла, сбились на лестничном повороте и растворились среди далёкого стука закрываемых дверей.

Я задержался возле картографической на несколько ударов сердца, прислушиваясь к себе. Головная боль после лазарета осталась тупой и ровной, зрение больше не темнело. Мать все равно узнает, что я перестарался, но до настоящей травмы было далековато.

Делла ждала у высокого окна возле главной лестницы. За стеклом дождь покрывал внутренний двор серебристой рябью, и отражённый свет ложился на лицо девушки холодной полосой.

Увидев меня без Альдена, она чуть приподняла бровь. Любопытство в её глазах можно было разливать по лабораторным склянкам, но расспрашивать меня Делла не начала.

— Целительница велела тебе после занятий ехать домой, — напомнила девушка.

Я кивнул, перекинул ремень через плечо, и мы начали спускаться.

Лицей опустел за время разговора. В боковых галереях служители гасили ненужные лампы; один шёл вдоль стены с длинным шестом и опускал медные колпачки на светильники, оставляя за собой полосу сумерек. Другие закрывали оконные створки, собирали со скамей забытые тетради и уносили под мышками свёрнутые карты.

За раскрытыми дверями серел дождливый полдень. Каменные ступени блестели чёрным стеклом, а с медных желобов равномерно падали тяжёлые капли.

Неподалёку от северных ворот ждала карета Даллосов. Серебряный герб на тёмной дверце покрылся мелкими каплями, по лакированному борту стекали две тонкие дорожки воды. Лошади недовольно переступали по мокрым камням, фыркали и встряхивали гривами, а кучер сидел под промасленным плащом, с которого дождь скатывался на козлы. Гвардеец Серебряного караула заметил меня под аркой и подал знак. Кучер спрыгнул, расправил складную подножку и взялся за дверную ручку.

— Могу отвезти тебя, — предложил я Делле. — В такую погоду разъезжать в карете куда приятнее, чем прогуливаться.

Девушка на миг перевела взгляд на сухой салон, мягкие сиденья и плед, сложенный возле дверцы. Затем с сожалением качнула головой.

— Боюсь, нельзя, господин Даллос. По правилам приличия девушке не следует оставаться наедине с мужчиной в закрытом экипаже. Даже если мужчина давно учится с ней в одной группе.

Формальное обращение прозвучало с лёгкой насмешкой.

Я мог бы указать на кучера, гвардейца за стенкой и отсутствие у меня сил на посягательство на её добродетель, но я понимал примерную разницу, когда девушка отказывает, желая, чтобы ее переубедили, а когда — маскирует настоящую причину под правила приличия. А может, действительно считает их важными.

После короткого прощания Делла осталась под каменным навесом, где уже собирались несколько учеников, ожидавших экипажи, а я поднялся в салон. Кучер закрыл дверцу, и шум дождя стал глухим, будто по крыше рассыпАли горох.

Карета мягко тронулась, качнулась на повороте и покатила от лицея по блестящей мостовой.

Можно было просидеть до конца поездки с закрытыми глазами, наслаждаясь отдыхом, но на соседнем сиденье лежала сумка с серой папкой, которую прежний Корбин заказал у лицейской целительницы незадолго до срыва испытания. Открывать ее при любопытных одногруппниках не хотелось, а Делла весь день старалась держаться поближе, не отпуская меня на задние ряды, так что посмотреть, что внутри, я мог только сейчас.

Колёса мерно стучали на стыках каменных плит. Я поставил сумку на колени, отыскал под тетрадями серую обложку и развязал тонкий шнур.

Внутри лежали копии личных медицинских карт Даллосов, учившихся в лицее на протяжении последних ста шестидесяти лет. Там не было ни письма, ни пояснительной записки, которые прояснили бы, зачем это Корбину.

Я хмыкнул и осмотрел содержимое внимательнее, не вчитываясь в каждую карту.

Возраст самих листов не различался. Все были отпечатаны на одинаковой светло-серой бумаге, помечены свежей печатью лекарского архива и скреплены медными зажимами. Прошлое сохранялось в воспроизведённых записях: старые карты писали размашистыми буквами, более новые заполняли по строгим графам, а возле некоторых строк оставались схематичные рисунки каналов, перечни составов и результаты разнообразных испытаний. Некто сделал идеальные копии и перенёс даже зачеркивания. Один лист выглядел копией страницы, которую лекарь заполнял в спешке, описывая перелом, другой — тщательно составленным заключением с тремя подписями.

Зачем Корбин запросил эти карты и почему вообще они ему понадобились незадолго до срыва?

Причин могло быть несколько. Он мог искать предка с такими же узкими каналами и слабым резервом, надеясь найти рядом с диагнозом продолжение: восстановился, прошёл Арку, получил сильный класс. Мог сравнивать сроки развития энергетической сети у родичей и проверять, действительно ли он отстаёт или взрослые сгущают краски, защищая его от нагрузки. Мог собирать сведения перед ритуалом укрепления основы, пытаясь понять, как тела Даллосов переносили эликсиры, внешнюю ману и вмешательство в проводимость. Оставалась и тревожная возможность: возможно, прежний Корбин искал в семейной истории доказательство, что его болезнь не укладывается в привычные объяснения.

Первый мотив выглядел самым человеческим. Пятнадцатилетний мальчик, которому было трудно подняться по лестнице, наверняка хотел узнать, существовал ли среди его предков такой же слабый наследник. Если существовал, то что произошло дальше: сумел ли он выздороветь, дошёл ли до Арки и получил ли класс, с которым перестал зависеть от лекарских запретов?

Я придвинулся к окну и начал читать каждую медицинскую карту внимательнее.

Карета раскачивалась, строки двигались, но я привык читать с экрана телефона в автобусах и в специальных такси, и это не доставляло неудобств.

Первые карты не давали ответа. Детская лихорадка у одного Даллоса, перелом предплечья после падения с тренировочной стены у другого, воспаление лёгких, два растяжения, ожог от неисправного накопителя… У каждого Даллоса имелась своя медицинская история, но ни одна не походила на мою.

Дорога закончилась куда раньше, чем я дочитал. Когда карета въехала под арку усадьбы, я успел добраться лишь до середины прошлого столетия, но пришлось выбраться из кареты. Гвардеец первым спустился с козел и направился во двор. Кучер открыл дверцу, а Марсден встретил меня в прихожей с нечитаемым выражением лица, будто каждый день видит людей с багровыми глазами.

— Господин Корбин, вы в порядке?

— В абсолютном. Подробности я расскажу матери за ужином.

Марсден спокойно кивнул.

В комнате Томас зажёг две лампы, наполнил ванну горячей водой. Я собирался умыться, переодеться, но вместо этого разложил копии на письменном столе и продолжил чтение.

Тёмно-синий лицейский сюртук смялся на локтях, ворот давил на шею, засохшая капля крови осталась возле манжеты. Всё это могло подождать ещё несколько страниц.

Постепенно записи сложились в картину, которую прежний Корбин, вероятно, увидел до меня. Среди Даллосов действительно встречались слабые бойцы, посредственные маги, дети с малым резервом и взрослые, получавшие неудачные классы. Один ученик повредил каналы при работе с переполненным накопителем: внешняя ветвь у правого плеча разорвалась, проводимость упала на треть, восстановление заняло два года. До несчастья его показатели соответствовали возрасту. У другой наследницы резерв рос медленно и к выпуску остался скромным, зато энергия проходила по каналам свободно, а тело выдерживало полную учебную нагрузку. Несколько подростков отличались худобой, часто болели зимой или отставали в силе, однако бегали вместе с группой, работали с оружием и не теряли сознание от испытания мягкой проверочной сферой.

Даже у самых болезненных Даллосов слабость не была столь разносторонней. Слабый резерв сочетался с хорошей проводимостью, тонкие каналы — с крепким телом и устойчивой волей. Медленное физическое развитие — со способностью переносить обычные упражнения. В папке находились переломы, лихорадки, врождённые особенности и ошибки лекарей, но не находилось пакостного сочетания, доставшегося Корбину.

Я разложил карты по времени, и серые листы заняли весь стол. Слева лежали копии столетней давности, справа — записи недавних выпускников. Между ними тянулась история людей, которых растили в одном Доме, кормили с одной кухни, учили сходными способами и водили к лучшим лекарям, доступным семье. Даже наиболее слабые к пятнадцати годам обладали крепким телом и развитой сетью каналов. Корбин слишком уж выбивался из семейного ряда. Его история выглядела дефектной картой, случайно подшитой к архиву Даллосов.

Само по себе отсутствие похожего случая ничего не доказывало. Неудачное сочетание признаков могло прийти от материнской ветви, проявиться впервые через несколько поколений или закрепиться после незамеченной детской болезни. Лицейские карты тоже не были полной летописью каждого человека: в них попадали осмотры, ограничения и происшествия во время учёбы, но домашние болезни, частные назначения и семейные тайны вряд ли вносили в архив лицея.

Однако рядом с остальными фактами такое совпадение начинало меня тревожить. Прежний Корбин заказал копии незадолго до срыва, следовательно, уже искал причину своей болезненности.

Варрен лечил его годами, назначал мягкие стимуляторы и соглашался с сокращением нагрузок, а после повреждения каналов запретил самостоятельные упражнения на проводимость.

Лицейская целительница исследовала ту же энергосеть с помощью серебряных дисков и заявила, что длительный полный покой помешает правильному восстановлению.

Испытательная сфера работала исправно, её воздействие считалось мягким и безопасным, но именно после проверки состояние Корбина разрушилось окончательно. Любой факт допускал мирное объяснение, но вместе они складывались в неприятненькую картину.

Первая версия слабости Корбина — ошибочный диагноз. Варрен мог принять следствие за причину: видеть узкие каналы, слабый резерв и плохую переносимость нагрузки, но не понимать, почему они возникли. Он лечил симптомы, снимал напряжение, прописывал восстановительные средства и защищал пациента от очередного срыва. Защита давала краткое облегчение, однако не позволяла каналам приспосабливаться к текущему энергетическому потоку. Хорн уже показывал тетради: пять лет назад отставание Корбина не выглядело катастрофическим, затем упражнения начали сокращать, а показатели принялись скакать.

Вторая версия — неверное лечение. Мягкие стимуляторы, успокаивающие настои и стабилизирующие составы считались законными и безопасными, но Хорн прямо говорил, что пользы они не принесли. Что, если отдельные смеси при длительном употреблении подавляли резерв, замедляли рост тонкой энергетики или мешали телу привыкать к изменению силы? Варрен мог вредить без злого умысла, опираясь на устаревшую методику, чрезмерную осторожность. В последние годы он выглядел потрёпанным, раздражённым и страдающим от похмелья. Даже хороший целитель способен ошибаться, а уж уставший и пьющий — тем более.

Третья версия уводила от Варрена. Причиной могла стать перенесённая в детстве болезнь, редкая реакция на один из дорогих составов, повреждение энергетической основы, слабое проклятие или иной фактор, который никто не искал, потому что объяснение «болезненный ребёнок» устраивало взрослых. Корбина осматривали многократно, но каждый новый лекарь наверняка начинал с прежних заключений. Если первая запись указывала на врождённую слабость, следующие специалисты могли искать подтверждение этому внутри готовой рамки.

Последняя версия была самой мрачной. Кто-то мог годами удерживать наследника Даллосов в таком состоянии, подмешивая подавляющее вещество в настои или меняя назначенные дозы. Семейному целителю доверяют без проверки, его рецепты исполняют слуги, а каждое ухудшение заранее объяснять болезненной природой Корбина. Малые дозы подходящего состава не обязаны вызывать лихорадку, рвоту или явные признаки отравления. Достаточно понемногу гасить резерв, мешать росту каналов и оставлять тело вялым после занятий.

Мог ли Варрен, который с годами всё чаще выглядел проигрывающим войну бутылке, делать это сознательно? Такая возможность существовала, но теория не давала ни мотива, ни доказательств, ни ответа на вопрос, зачем семейному целителю ослаблять будущего главу Дома. Самая страшная версия не выглядела самой правдоподобной.

Чтобы понять, что было на самом деле, нужно поднять домашние карты Корбина с раннего детства и проследить, когда впервые изменились сила, выносливость, резерв и проводимость. Затем сопоставить каждое назначение Варрена: состав, дозы и длительность приёма, показатели после них. К лекарским бумагам следовало приложить тетради Хорна, где по дням записаны упражнения, пропуски, нагрузка и реакция тела, а после отдать каналы независимому специалисту, который не видел прежнего диагноза и не станет подгонять осмотр под чужой вывод.

История родичей Миры тоже могла оказаться важной: если сходная слабость встречалась по материнской линии, можно будет сделать вывод, что Корбин проиграл в генетической лотерее и выдохнуть

И вот когда все документы окажутся на одном столе, я смогу применить Анализ и связать даты, лекарства, нагрузки, падения показателей и решения взрослых. Навык как раз умел вытаскивать закономерность из груды разрозненных сведений. Сейчас у меня оставалась одна единица Фокуса и не хватало материала для серьёзного вывода, но я могу собрать информацию за пару следующих дней и разобраться в вопросе.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл защипавшие глаза.

Горячая вода в ванне давно остыла. Домашняя одежда лежала на кровати, нетронутая, а я всё ещё сидел в мятом лицейском сюртуке. Следовало умыться, переодеться и показаться семье, пока Мира не забила тревогу. Но все-таки меня не отпускал вопрос: почему за сто шестьдесят лет именно Корбин Даллос оказался самым слабым наследником своего Дома?