Старик смотрел на меня еще несколько мгновений, а потом мутная настороженность пропала из его глаз, морщины у рта и на щеках собрались в неожиданно теплую улыбку. Он по-прежнему оставался согбенным, худым, плохо одетым стариком с больной ногой и тростью, а в голове при взгляде на него проигрывалось «мне больно видеть белый свет, мне лучше в полной темноте», но теперь вся прежняя жутковатость словно сползла с него. Теперь перед нами стоял добрый дед, немного смущенный, немного насмешливый и до странности живой.

— Молодой господин Даллос! И леди Элина. Простите старика, издали не признал.

Голос у него дребезжал, как ползущий на вибрации мобильник.

Не дожидаясь ответа, старик сунул руку в карман длинного, потертого у локтей сюртука и достал большой белый платок. Ткань выглядела старой, малость посеревшей, но аккуратно выглаженной, с узкой вышивкой по краю. Гидеон уперся ладонью чуть выше больного колена, медленно согнулся и потянулся к упавшим ключам. Суставы хрустели громко, сухо. Я колебался, — помочь, не помочь? — но старик уже подцепил грязную связку через платок и медленно выпрямился.

— Добрый день, господин, — вежливо произнесла Элина.

Имени она не назвала. Похоже, тоже не знала.

— Добрый день, — добавил я.

Улыбка старика стала чуть насмешливее, но осталась понимающей.

— Гидеон, — напомнил он. — Всего лишь старый сосед, которого почти и не видно за заросшей оградой.

Ни титула, ни имени Дома, ни перечисления родства, которым здесь любят объяснять окружающим свое место в мире. В местном обществе человек без такого предисловия выглядел почти раздетым.

Он аккуратно обтер ключи платком и запер дверь. На этот раз нужный ключ нашелся сразу и провернулся мягко, почти беззвучно.

— Рад видеть вас на ногах, молодой господин, — сказал Гидеон, обернувшись. — По кварталу уже ходили разговоры, что вам нездоровится. А прогулка — правильное дело, да… Из кареты Старый город кажется чередой стен, ворот и скучных фасадов, а вот так пройтись, посмотреть вокруг своими глазами, услышать улицу — дело полезное.

Старик оказался разговорчивым. Успел заметить, что дождь сегодня все-таки не соберется, похвалил нас за выбор маршрута. Говорил он легко, словно мы не столкнулись у его двери впервые за долгие годы, а продолжали разговор, прерванный на самом интересном месте.

Я слушал, кивал и отмечал детали. Хороший тон, уверенная речь, привычка к вежливости, отсутствие суеты и страха в общении с наследниками Дома. Он был беден: заросший сад и старая одежда подтверждали это лучше любых слов. Но простым городским стариком Гидеон от этого не становился.

— Заглядывайте как-нибудь, — наконец предложил Гидеон. — Здесь не так мрачно, как выглядит с улицы. У меня хороший чай и отличное печенье. Пусть у меня нет денег на то, чтобы привести дом в порядок, но на еде я не экономлю. Господа…

Он поклонился Элине, потом мне, причем мне чуть глубже, чем следовало бы простому горожанину. Поклон был не раболепным, а точно выверенным, слишком правильным для человека, который называет себя «всего лишь старым соседом».

После этого Гидеон оперся на трость и пошел вниз по улице. Шагал он медленно, осторожно перенося вес на здоровую ногу, но ни разу не обернулся.

Мы дождались, пока старик скроется за поворотом. Его трость еще пару раз стукнула по камню, звук глухо отразился от стен и тоже исчез.

— Кто это? — спросил я.

Таррен еще несколько секунд смотрел на пустой угол. На лице у него появилась гримаса, будто я не вопрос задал, а сунул ему под нос ложку с раздавленной улиткой.

— Гидеон Эстен, господин.

— Я спрашивал не имя, Таррен.

— По матери он Эймар. Один из старших членов боковой ветви исчезнувшего Дома.

Название немедленно дернуло за нужную нитку в памяти. Отец рассказывал о них не так давно. Глава Дома Эймаров и оба наследника погибли за Аркой. Боковая ветвь предъявила права на право наследования Дома, но не сумела доказать достаточную чистоту происхождения. Дом прекратил существование, имущество ушло короне, кредиторам и младшим родственникам, а Даллосы при помощи Морландов получили двенадцать кристаллов памяти и почти половину семейного архива. На основании поддельных документов, которые Эдвин даже не пытался назвать убедительными. Приятное семейное хобби: увидел чужую трагедию, проверь, не завалялось ли рядом что-то полезное.

— Дом Эймаров исчез, но родственники остались, — сухо продолжил Таррен. — Этот дом признали личным имуществом Эстена, поэтому под разделение он не попал.

Он замолчал, явно надеясь, что на этом беседа закончится.

— Видимо, у него не лучшие времена.

Восс поморщился уже открыто.

— Прошу прощения, господин, но я не желаю говорить об этом человеке. Вам лучше осведомиться у лорда Эдвина.

Элина притихла. Теперь девочка смотрела на старый дом иначе.

За оградой сухие ветки скребли облупившуюся стену, словно кто-то водил по камню длинными ногтями. Из трубы по-прежнему тянулся тонкий дымок, светлый у самого выхода и почти прозрачный выше, где его рвал на клочья ветер. Дом выглядел заброшенным ровно настолько, чтобы прохожий отвел взгляд и пошел дальше. И в то же время ступени у двери были выметены до серой чистоты, замок работал мягко, а хозяин говорил как человек, привыкший не к нищете, а к прежнему месту в обществе.

Я прогнал в голове несколько десятков мыслей. Вежливость могла объяснить приветствие, но не объясняла приглашение зайти на чай. Гидеон Эстен не мог не знать, кто получил значительную часть имущества Эймаров. Он мог даже присутствовать на разбирательстве, мог помогать боковой ветви собирать документы, мог видеть, как Даллосы налетели на чужой архив и кристаллы, прекрасно понимая шаткость собственных оснований. И после всего этого он приглашает детей Эдвина Даллоса в дом на печенье? Либо старик не переносит вражду на нас с Элиной, что редкость, но не чудо. Либо ищет через меня дорогу к отцу. Либо приглашение — первый ход в партии, о которой я пока даже не знаю. Например, старый человек перед смертью решил через наследников досадить одному из Домов, которые поживились на останках Эймаров.

Дом продолжал притягивать взгляд. Облупившаяся стена, чистые ступени, исправный замок, заросшая ограда, тонкий дым из трубы. Несоответствие висело где-то на краю сознания, будто в комнате чуть сместили одну вещь, а ты еще не понял какую. Стоило сосредоточиться на двери, и обычной становилась ограда. Стоило смотреть на ограду, и дым переставал казаться важным. Анализ, вероятно, помог бы. Но стоило ли тратить единицу сейчас? Если потрачу, завтра не наберется полный запас, получу всего десять-одиннадцать из четырнадцати. А впереди занятие с кристаллом, ради которого я вообще не хотел сегодня лишний раз напрягаться.

— У Эстена есть класс? — спросил я.

Таррен ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел перед собой так, словно взвешивал, имеет ли право произнести слово вслух.

— Ритуалист.

Восс почти выплюнул это, после чего сомкнул челюсти и всем своим видом показал, что теперь тема точно закрыта.

Элина резко остановилась.

— Ритуалист? — У нее округлились глаза. — Но ведь это один из запрещенных классов!

Таррен даже головы не повернул.

— Почему он запрещен? — спросил я сестру.

Элина подпрыгнула от возмущения, как гиперактивная отличница.

— Потому что ритуалы опасны! Ритуалисту не обязательно тратить только свою силу. Он может связать в круг вещи, кровь, имена, чужие следы и других людей, даже если они не согласны! Может заставить вместе работать то, что вместе работать не должно, и оставить ритуал, который сработает потом. Даже когда тот, кто его сделал, уже умер!

Элина понизила голос, хотя поблизости никого не было, кроме Таррена, меня и пары голубей, копавшихся у водостока.

— Наставница говорила, что обычная магия заканчивается вместе с вложенной силой, а ритуал можно кормить животными… или людьми! Можно спрятать знаки в стенах, под полом или в дверных косяках, и никто не поймет, почему в доме все болеют, почему людям снятся одинаковые сны или почему они забывают важные вещи!

Половина сказанного сестрой явно пришла из страшных историй, которыми дети пугают друг друга. Но основа совпадала с тем, что рассказывал Хорн. Ритуалы закрепления действительно использовали кровь, чужую память и отпечатки навыков. Лучшие специалисты могли за несколько часов передать человеку месяцы обучения. Худшие отнимали умение у одного и вкладывали его в другого.

— Какие еще классы запрещены?

— Их четыре! Кроме ритуалиста есть Пожиратель — он отнимает у людей резерв, навыки и иногда характеристики. Чем больше отнимает, тем сильнее становится! Кукловод может заставлять людей двигаться, говорить и драться против своей воли. Наставница сказала, что сильные Кукловоды умеют делать так, чтобы жертва считала чужой приказ собственным решением. А еще есть Пересмешник. Он меняет память и личность! Может стереть человека, а тело оставить. Или вложить в твою память чужие воспоминания.

Она говорила быстро, торопливо, без обычной радости от рассказа. Список явно пугал ее саму, и я не мог упрекнуть сестру в излишней впечатлительности. Если хотя бы половина правдива, такие люди весьма опасны.

— Если человек получил такой класс в Арке, — продолжила Элина, — он должен сразу сообщить коронному инспектору! Класс отмечают в реестре, навыки запечатывают. Если он скрыл класс или использовал его без разрешения, тогда тюрьма или даже казнь. Даже если никто не пострадал.

Детское слово «запрещенный» оказалось упрощением. Закон не мог запретить само существование таких людей, лишь свободное применение класса и его сокрытие. Значит, некоторые носители живут под надзором. Не удивлюсь, если коронные службы и крупнейшие Дома используют их силы по особому разрешению. Сила есть сила. Люди не откажутся от опасного инструмента только потому, что им можно отрезать себе руку — люди покорили атом при всей его опасности. Может, поэтому Хорн и говорил о ритуалистах как о редких и безумно дорогих специалистах?

Но отсюда вытекал новый вопрос. Если Гидеон зарегистрирован, а его способности запечатаны, почему Таррен реагирует на него с таким отвращением? А если не запечатаны, почему старик спокойно живет в Старом городе, среди усадеб Домов?

Приглашение Гидеона теперь звучало иначе, уже не так безобидно. Но я решительно выбросил из головы Эстена, ритуалы и подозрительный дом. Если за каждой облупившейся калиткой искать многослойный заговор, можно свихнуться во время самой обычной прогулки. Тем более у меня не было ни сил, ни времени, ни желания превращать день с сестрой в допрос гвардейца.

— Ну так где твои сахарные края?

Элина мгновенно ожила.

— Идем!

Дорога вывела нас на Часовую улицу. Название оказалось не образным и не старинным, как часто бывает с городскими улицами, где Рыбный переулок давно не видел рыбы, а Кузнечная площадь занята конторщиками и цветочными лавками. Здесь действительно были часы. Они висели в витринах, стояли на подоконниках, выглядывали из открытых дверей мастерских и показывали время с таким разнобоем, что я усомнился в самой идее пользоваться ими. У одной лавки красовались строгие настенные часы в темном дереве, на циферблате которых золотые стрелки двигались с важностью придворного церемониймейстера. Рядом лежали маленькие дорожные часики, похожие на круглые коробочки с крышками. Через два дома мастер выставил под стеклом прозрачный механизм, где тонкие шестерни крутились так изящно, будто танцевали, а не отсчитывали минуты.

Были здесь и мастерские. У переплетчика витрина была заставлена книгами и пустыми кожаными обложками с тиснением: красная кожа, зеленая, темно-синяя, почти черная, с золотыми уголками и узорами, похожими на переплетенные стебли. У резчика по кости на черном бархате лежали гребни, рукояти ножей, шахматные фигурки и белый зверек с раскрытой пастью, которого я принял бы за сувенир, если бы не ювелирно тонкие знаки на подставке. У стекольщика в окне висели разноцветные капли, трубки, маленькие флаконы и плоские пластины, ловившие свет даже в пасмурный день. Когда мимо прошла женщина в сером плаще, ее отражение на миг раздробилось в этих стеклах на десяток узких, вытянутых фигур, и лавка стала похожа на вход в комнату кривых зеркал. Не всякая мастерская была артефакторной, зато почти каждая старалась выглядеть так, будто внутри создают маленькие чудеса для людей с деньгами.

Элина специально задержала нас возле вывески с тремя часами. На вывеске один циферблат был большой, второй поменьше, третий совсем крошечный, и все три показывали разное время. Я уже хотел спросить, в чем смысл, но сестра приложила палец к губам и заулыбалась. Через минуту смысл обнаружился сам.

Первым хрипло ударил большой напольный механизм внутри лавки. Звук вышел низким, грудным, будто деревянный шкаф подавился бронзовым колоколом и теперь пытался величественно прокашляться. Через несколько секунд откликнулись настенные часы на соседнем доме: их звон был выше, чище и раздраженно правильнее. Потом начали торопливо трезвонить маленькие механизмы. Полной согласованности не было. На протяжении почти минуты вся улица звенела, щелкала, гудела и отбивала время. В дверях появился часовщик, послушал этот хаос, удовлетворенно кивнул и скрылся обратно.

Прохожие не обращали внимания. Местные привыкли, а я поймал себя на мысли, что в этом шуме есть своеобразная прелесть. Если, конечно, не жить прямо над лавкой часовщика.

Элина рассмеялась, довольная произведенным впечатлением.

— Видел? Здесь каждый час так!

— Шумненько.

— Ты просто не привык, — снисходительно сказала сестра.

За Часовой улицей начиналась полоса небольших мастерских и лавок, втиснутая между владениями Домов. Здесь стало теснее, шумнее и живее. На широких улицах у усадеб люди двигались аккуратно, словно боялись потревожить чужое достоинство. Здесь же все суетились, торговались, переносили ящики, ругались на подмастерьев и держали двери открытыми, чтобы запахи сами привлекали покупателей. Под навесами сушились связки трав: серебристые стебли, темные листья, желтые головки цветов, похожие на крошечные пуговицы. От сапожника тянуло кожей, воском и чем-то дымным.

У пекарни пахло карамелью, корицей, горячим хлебом, медом и жареными орехами. С таким запахом можно было бы остановить небольшой бунт, если вовремя раздать булки. Даже Таррен, до того слишком собранный, вдохнул глубже. Я его понимал.

Колокольчик над дверью лавки звякнул, когда Элина потянула меня внутрь.

В помещении было тепло. Стекла запотели, и за мутными разводами улица сразу стала далекой, холодной и не такой уж важной.

На полках лежали круглые булки с блестящими корочками, длинные плетенки, ореховое печенье, темные медовые пряники и маленькие пирожки с защипанными краями. За прилавком стояла полная женщина в белом переднике, посыпанном мукой. Ее щеки раскраснелись от печи, а на руках до локтей виднелись следы теста.

Возле «кассы» стояла широкая деревянная миска с неровными янтарными осколками. Не конфеты в привычном смысле, а края сахарных пластов, обломки фигурок, застывшие капли и хрупкие куски.

Элина достала собственный кошелек с видом человека, который сейчас совершит важную сделку. Кошелек был маленький, вышитый, с тугим шнурком, и сестра развязала его деловито и сноровисто. Она купила три бумажных свертка. Первый протянула мне, второй — Таррену, третий, самый большой, оставила себе.

— Я на службе, леди Элина, — прогудел Восс.

— Сахар не помешает службе!

Таррен еще раз посмотрел на сверток и все-таки забрал подарок.

— Благодарю, леди Элина.

— И все-таки, сколько вы весите?

Восс невозмутимо проигнорировал ее.

Я развернул свой сверток, выбрал небольшой янтарный осколок и осторожно положил в рот. Сладость оказалась твердой, с легкой горчинкой пережженного сахара и запахом карамели.

На обратном пути Элина рассказывала обо всем подряд. Где зимой образуется лучший ледяной спуск, в каком дворе живут аж четыре кота, у какой лавки самая сердитая хозяйка и как подмастерье часовщика однажды бегал по улице за механической птицей. Птица, по словам Элины, должна была красиво летать по кругу в витрине, но вырвалась наружу, пролетела половину улицы, цепляя крыльями вывески, врезалась в шляпу торговца тканями и упала в бочку с дождевой водой. После этого подмастерье получил прозвище Крылышко. Я не знал, насколько история правдива (ну серьезно — летающая железная птица? Как?), но рассказывала Элина с таким восторгом, что комментировать ее рассказ я не стал.

Она показывала мне узкие дворы между домами, где на веревках сушилось белье и пахло мокрой золой. Указывала на окно третьего этажа, за которым якобы жил сердитый старик, бросавший в любопытных мальчишек сушеными сливами. Вела мимо стены, где плющ уже пожелтел по краям и местами стал багровым, будто кто-то пролил на листья густое вино. Над улицей перекликались торговцы, где-то лаяла маленькая собака. Город жил обычной жизнью.

Дом Эстена постепенно вытеснялся из мыслей голосом сестры, хрустом карамели и городским шумом. Не исчезал полностью, но сейчас я позволил себе не думать о старом ритуалисте и семейных грехах Даллосов, просто гулял с сестрой.

Когда ноги начали тяжелеть, Элина сама замедлилась. Она не спросила, устал ли я. Вообще ни о чем не спросила. Просто внезапно обнаружила, что каждая вторая витрина на нашем пути заслуживает тщательного изучения. То ей понадобилось рассмотреть расписные пуговицы в окне швеи, где перламутр переливался розовым и зеленым. То деревянных зверей у резчика, среди которых был сердитый медведь и заяц с совершенно разбойничьим выражением мордочки. Возле маленькой площади Элина долго рассматривала фонтан, хотя фонтан был самым обычным: каменная чаша, потемневшая от воды, три рыбьи головы и несколько монет на дне. Вода падала тонкими струями, разбивалась о зеленоватую поверхность и пахла холодным камнем. Зато я получил возможность постоять у бортика и сделать вид, что тоже занят изучением городской достопримечательности, а не восстанавливаю дыхание.

Умная девочка. Вредная временами, слишком деятельная, но умная и достаточно тактичная.

К воротам усадьбы мы вернулись без происшествий. Железные створки с гербом Даллосов выглядели куда более внушительно после тесных лавок и старых домов. У ворот дежурили двое слуг, на гравии ровными пятнами лежал поздний свет, а за живой изгородью уже начинал темнеть сад. Я устал, однако это была нормальная усталость после прогулки, а не опасное истощение. Ноги гудели, в плечах появилась приятная тяжесть, но голова не болела и не кружилась. Уже хорошо.

— Вот видишь, интересный путь лучше приличного! — заявила сестра. — И ты все еще обещал показать мне карты городов за Аркой.

До вечернего чая оставалось около часа. Мы снова были дома, и у меня имелся выбор: сбежать в комнату, лечь и притвориться тяжело больным, или выполнить обещание.

В учебном архиве дежурный без возражений выдал нам несколько открытых карт городов за Арками. Я кратко показал Элине укрепления, улицы и необычные постройки, но ее больше интересовали башни, подземные ходы и места, где могли бы прятаться чудовища. Тем не менее, обещание было выполнено и Элина ушла довольная.

После лёгкого ужина я вернулся в комнату и почти сразу заснул, предвкушая завтрашнее занятие с кристаллом.