— Мистер Сэнс! — губернатор поднялся из-за стола, когда в дверях кабинета показался его посланец. — Рад вас видеть! Как прошла поездка?

— Штатно, сэр! — Сэнс снял шляпу, пригладил волосы и, не дожидаясь приглашения, опустился на стул напротив губернаторского стола. — Дорога ужасная, кругом сельва, болота, малярийные москиты, но я смог выполнить ваше задание. Встреча состоялась.

— Не сомневался в этом, — Молони снова сел, откинувшись на спинку кресла, и сложил руки на столе. — Что же, с нетерпением жду вашего доклада. Рассказывайте всё, не пропуская никаких деталей. Мне важна любая зацепка в сведениях об этом человеке.

Сэнс коротко пересказал итоги встречи, стараясь быть точным, но без лишних эмоций. Он описал внешность Барра-Юма, его манеру держаться, его людей, и как тот сначала не сел, а остался стоять у столба, держась за навес и поглядывая по сторонам. Он передал основные пункты условий, которые выдвинул вождь: оружие в обмен на древесину, запрет на свободный проход через земли и согласование караванов, и категорический отказ воевать против мексиканцев. Упомянул, что Барра-Юм привёл с собой около двух десятков воинов, и все они, на его взгляд, хорошо вооружены и обучены.

Молони слушал, не перебивая, лишь иногда постукивая пальцем по столу. Закончив, Сэнс замолчал и застыл в ожидании.

— Хорошо, — сказал губернатор, наконец нарушая тишину. — Мне нужно знать больше. Как он выглядел? Он держался уверенно или нервничал? Как он говорил, как вождь, или как человек, который просто хочет выжить?

Сэнс задумался, припоминая детали.

— Он держался спокойно, сэр. Не нервничал, хотя и не расслаблялся. Его люди дисциплинированные, явно обученные. Он сам… он не похож на обычного вождя. Говорит с акцентом, но выбирает слова точно, как человек, привыкший к переговорам. Он явно служил, правда, в каком качестве — неясно, но это определённо чувствуется. Или, по крайней мере, прошел серьёзную военную школу. От него исходила уверенность, но не высокомерие. Он знает, чего хочет.

— А что насчёт его внешности? — Молони подался вперёд. — Ты говорил, он закрывал лицо? Как ты понял, что это именно тот человек?

— Я понял по тому, как он двигался, сэр, и по тому, как его люди вели себя рядом с ним. Они смотрели на него с уважением, а иногда с чем-то, похожим на страх. Это не просто наёмник. Это лидер. И его лицо… я не видел его полностью, но его глаза, они старые, сэр. Слишком старые для человека его возраста. У него есть и сомнения, и страхи, и он не скрывает их. Он их использует.

Молони усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Его пальцы, белые и длинные, привыкшие к перу и подписям, на мгновение замерли на подлокотнике, словно он взвешивал каждое слово, произнесённое Сэнсом. Затем он медленно сложил руки на столе и посмотрел на своего посланца с той особенной холодной внимательностью, которая появлялась у него только в момент принятия решений.

— Хорошо, мистер Сэнс, — сказал он, и голос его звучал ровно, без лишних эмоций. — Я приму решение и согласую его с министерством через телеграф, после чего вызову вас. Его условия слишком наглые, но отвергать их сразу нецелесообразно. Мне нужен союзник, а не партнёр, который ставит условия. Этот вождь должен понять, что имеет дело с империей, а не с каким-нибудь мелким торговцем на границе.

— Я понял, сэр, — кивнул Сэнс и поднялся, одёргивая сюртук. — Всё, что вы скажете, я передам в точности.

— Вы можете идти, — Молони кивнул в сторону двери. — В кассе вам выписана премия. За хорошую работу надо платить.

— Спасибо, сэр!

— Ступайте.

Сэнс вышел, и дверь за ним закрылась с негромким, уважительным щелчком. Молони остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов в углу. Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на зелёную стену джунглей, которая начиналась прямо за городской чертой. Где-то там, за этой стеной, скрывался человек, который только что бросил ему вызов. Не открытый, не грубый, но вызов.

Он провёл рукой по стеклу, словно пытаясь коснуться той далёкой сельвы, и почувствовал, как внутри нарастает то особенное, почти забытое чувство предвкушения. Белиз скучен и слишком предсказуем, а на границе джунглей начиналась настоящая игра. С живым человеком, который не боялся ставить условия.

Молони вернулся к столу, нажал на кнопку звонка. Почти сразу в дверь вошёл адъютант.

— Сэр?

— Приготовьте экипаж. Я еду в телеграфную контору. И попросите, чтобы мне подали синий сюртук, тот, с золотыми пуговицами. Надо произвести впечатление на телеграфистов, им импонирует, когда к ним приходят важные персоны и тем самым поднимают их собственную значимость.

Адъютант склонил голову и бесшумно исчез. Молони ещё раз взглянул на карту Юкатана, висевшую на стене, и провёл пальцем по линии, где джунгли встречались с границей. Он не знал, как станет развиваться эта игра, но он знал одно: она только начиналась.

Через четверть часа губернатор уже катил по пыльным улицам Белиза к телеграфной конторе, небольшому зданию с высокой антенной, где каждый день отправлялись и принимались послания, от которых зависела судьба целых регионов. Молони сидел в экипаже, глядя на проплывающие мимо дома, и чувствовал, как его накрывает холодный азарт.

Он остановился у входа, на секунду задержавшись, чтобы оглядеть улицу. Где-то, через океан, чиновники Министерства по делам колоний получат его слова и примут решение, которое изменит многое, если не всё на Юкатане.

* * *

Падре Антонио, отстояв утреннюю мессу, вышел во внутренний двор монастыря. Был тот час, когда солнце уже начало припекать, но тени от старых апельсиновых деревьев ещё лежали на каменных плитах, и воздух оказался наполнен знакомым и родным с детства запахом цветущего апельсина.

Он медленно прошёл по дорожке, опираясь на трость, которой пользовался уже несколько недель. В последнее время здоровье его ухудшилось, ныли суставы, а по утрам кружилась голова, но он ещё не до такой степени чувствовал себя немощным, чтобы задумываться об уходе за черту. Нет, у него оставалось слишком много дел, одно из которых его сын, Эрнесто де Ланда, он же де ла Барра.

События вокруг него развивались, и это тревожило, то, что начиналось как простое желание защитить мальчика, переросло в нечто большее. Падре вёл активную переписку с Римом, с кардиналом Ростиньяни, что внушало большие надежды. Процесс, что называется, пошёл, и первые результаты уже давали о себе знать. Но пока система раскачается, пока заработает, а связи с Эрнесто нет, и как её организовать сейчас, он не знал. Индейцы-крусоб активизировались, все тропы в сельву стали опасными, а Эрнесто не присылал от себя никакой весточки.

Падре остановился у старого колодца, положил руку на его край и посмотрел на небо: где-то там, за океаном, в Риме, кардинал Ростиньяни уже начал свою игру. Его последнее письмо казалось обнадёживающим, но не без двусмысленности. В нём говорилось о том, что католическая церковь укрепляет свои позиции в Англии, и что Ватикан рассматривает возможность негласного союза с британцами в Новом Свете.

Кардинал прямо не упоминал Британский Гондурас, но падре Антонио знал, что речь шла именно о нём. Англия, столкнувшаяся с давлением доктрины Монро, начала искать новые рычаги влияния, и в этих поисках Эрнесто мог стать либо козырем, либо жертвой.

— Если кардинал найдёт общий язык с британцами, — прошептал падре, — то Эрнесто может оказаться между двух огней: церкви и империи. Но если он сможет использовать их интересы, он станет сильнее.

Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на него. Он знал, что кардинал Ростиньяни уже начал плести свою паутину, и что в этой паутине есть место и для британских агентов. Он не говорил об этом напрямую, но в последнем письме имелись слова, которые заставили падре задуматься: «Мы не можем позволить себе потерять Юкатан. Если молодой де Ланда сможет удержать власть, мы должны оказаться рядом, чтобы помочь ему. Даже если для этого придётся заключить союз с теми, кто раньше был нам чужд».

Падре Антонио знал, что «те, кто раньше был нам чужд» — это британцы. Кардинал Ростиньяни, старый и мудрый стратег, видел в них не врагов, а инструмент. Англичане хотели стабильности на границе с Британским Гондурасом, они желали контролировать потоки оружия, и если Ватикан сможет предложить им союзника в лице Эрнесто, это откроет новые возможности. Но падре понимал, что этот союз может оказаться опасным. Британцы не умеют доверять надолго, и если Эрнесто перестанет приносить им пользу, они его уничтожат.

Он посмотрел на небо, где облака медленно плыли над монастырскими стенами, и почувствовал, как внутри растекается глухая, давящая тревога. Ему нужно найти способ связаться с сыном, чтобы предупредить о новой игре, которая началась вокруг него. Но как это сделать, когда каждый шаг в джунглях может оказаться последним? Индейцы-крусоб контролировали все тропы, а его собственные люди, которые могли рискнуть, уже не были так молоды и быстры, как раньше.

Он знал, что должен попытаться. Даже если для этого потребуется рисковать всем. Но как? Ответ один — только отправить своего человека, и он не мог позволить себе ошибиться. Жаль, что Себастьян Кан не подойдёт для этой цели, слишком мягкий и совсем не боец, ему бы только следить, да интриги плести, а не бегать по сельве. А через Гондурас он и вовсе не в состоянии этого сделать: там слишком много глаз и ушей, и любое неосторожное движение может привести к провалу.

Значит, надо писать письмо кардиналу, ибо время как раз уже подходит для самостоятельных решений. Он чувствовал, что Рим готов действовать, и если он сможет убедить кардинала Ростиньяни, что Эрнесто — ключевая фигура в этой игре, возможно, тот сможет найти способ связаться с ним через свои каналы. Падре не знал, как именно это будет сделано, но он верил, что у кардинала есть ресурсы, о которых он сам не догадывался.

Падре тяжело вздохнул и направился в свою келью. На столе его ждал чистый лист бумаги, и он знал, что это письмо к кардиналу станет не таким, как предыдущие. Ему нужно написать откровенно, но осторожно. Сказать, что Эрнесто в опасности, но не показать паники. Напомнить о своей верности, но не умолять о помощи. И, самое главное, попросить кардинала использовать свои связи с британцами, чтобы те не навредили Эрнесто, а помогли ему.

Он сел за стол, взял перо и начал писать. Слова ложились на бумагу медленно, как будто он пытался удержать каждое из них, прежде чем отпустить в большой мир, где их могли истолковать по-разному. Он знал, что это письмо может изменить его оставшуюся жизнь, и он был готов к тому, что его последствия могут оказаться непредсказуемыми. Но он также знал, что если он не сделает этого сейчас, то потом может стать слишком поздно.

* * *

Очередное письмо кардинал Риберто Ростиньяни получил спустя три недели после его отправки. Конверт, запечатанный сургучом с гербом монастыря Сан-Франциско, лежал на его столе, и кардинал, вскрыв его, увидел знакомый почерк падре Антонио. Письмо пришлось как раз к месту, к этому времени он уже знал многое об Эрнесто де ла Барра, о его прошлом и превращении в Барра-Юма, военного вождя ишканхи. Он знал также, что молодого человека вычислили и нашли в сельве Юкатана, и что британцы через своего губернатора Молони и контрабандиста Мартинеса уже вышли на него.

Кардинал откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно, за которым простирался Рим, вечный и равнодушный к судьбам отдельных людей. Теперь дело оставалось за малым: тактично вмешаться в планы английских «аристократов» и немножко их поправить, во благо церкви и паствы. Британцы, конечно, не простят, но они не должны знать, что за этим стоит Ватикан. Всё необходимо выставить как игру их собственных интересов. Ростиньяни знал, что у него есть рычаги влияния на Лондон через католическую общину Англии, через старые связи с аристократией, которая боялась потерять свои позиции в Новом Свете, и значит, у него всё получится.

Он перечитал письмо падре Антонио, задерживаясь на строках, где тот говорил о своей тревоге и о невозможности связаться с Эрнесто. Падре не хотел, чтобы британцы перехватили инициативу и использовали Эрнесто в своих целях. Размышляя об этом, кардинал внезапно понял, что следующий шаг должен быть сделан именно здесь, в Риме. Нужно вписать в эту игру новых игроков.

— Если британцы хотят использовать де ла Барра, — прошептал он себе под нос, то они должны делать это так, как выгодно нам, или не делать вовсе.

Он встал, подошёл к бюро, где лежала стопка бумаг, и начал писать новое письмо, на этот раз одному из своих доверенных людей в Лондоне, человеку, который имел доступ к высшим кругам британской политики. В письме он просил его проследить, чтобы любые контакты с де ла Барра не выходили за пределы, установленные Ватиканом.

Он писал об осторожности, о необходимости учитывать интересы церкви, и о том, что Британская империя должна помнить, что на Юкатане есть силы, которые не подчиняются её приказам, и намекал, что церковь готова оплатить поставку оружия повстанцам, возглавляемым де ла Баррой.

Закончив писать, кардинал Ростиньяни поднялся и встал у окна, рассматривая купола собора Святого Петра. Письмо лежало на столе, запечатанное сургучом, и он знал, что отправить его — значит сделать ход, после которого уже не останется пути назад. Он не был уверен, что поступает абсолютно правильно, но выбора не оставалось. Это оправданный риск, выигрывает всегда тот, кто идёт в наступление, или рискует, а под лежачий камень вода не течёт, она давит на него сверху. Если он промедлит, Эрнесто станет пешкой в чужой игре, или его устранят, а самого кардинала отодвинут в сторону, как ненужную фигуру. Сейчас же ему предоставляется настоящий шанс прорваться к большей власти и влиянию, чем обычно.

Он повернулся и посмотрел на карту, висевшую на стене. Мексика. Юкатан. Сельва. Рядом находится Гватемала и прочие страны развалившегося союза Соединённых провинций Центральной Америки. Тут ему вспомнились совсем недавние события, связанные с этим союзом.

Президент Гватемалы Руфино Барриос с 1873 года изгнал из Гватемалы монашеские ордена, конфисковал их имущество, а также имущество крупнейших консерваторов. При нём началось прокладывание железных дорог, и был предпринят ряд мер для развития сельского хозяйства и распространения грамотности населения.

В то же время Барриос страстно желал вновь создать единое государство Центральной Америки. После неудачи мирных переговоров с соседними странами, Барриос решил силой организовать федерацию, но в сражении против армии Сальвадора в 1885 году, погиб. Всё это кардинал помнил хорошо, тогда Ватикан потерял ещё одну страну, где католическая церковь могла бы иметь влияние, но либералы и масоны сделали своё дело.

Кардинал подошёл ближе к карте и провёл пальцем по линии, где Юкатан встречался с Гватемалой. Да, это место, где решалась судьба не одного человека, а целого континента, вернее, его части. Пока Ватикан смотрел на Европу, американцы и британцы уже делили Новый Свет. И если церковь не вмешается, она потеряет всё, и не только земли, а человеческие души.

Кардинал задумался, в его руках сейчас лежало не просто письмо, он держал возможность, которая могла изменить ход событий на целом континенте, и он понимал это. А также это реальный шанс отомстить либералам и прочей атеистской швали за гонения на католическую церковь, которые длились уже не одно десятилетие.

Да, сама Мексика находилась на задворках мира и для многих европейских политиков являлась лишь страной третьего порядка, там, где-то далеко, где вечно льют кровь индейцы, а правительство едва справляется с управлением. Но он видел дальше. Её близость к Соединённым Штатам, которые начинали крепнуть и всё наглее распространяли вокруг себя богохульство и гонения на католическую церковь, только укрепляла его в мысли, что это направление для Ватикана сейчас является самым важным. Если американцы продолжат теснить католицизм в Латинской Америке, церковь потеряет не просто паству, она потеряет влияние на огромном континенте, которое копила столетиями.

Он провёл пальцем по карте, останавливаясь на Британском Гондурасе. Англичане уже давно обосновались там, здесь находились их порты, их торговля, их контрабандисты, они контролировали большой кусок побережья, и через них можно добраться до кого угодно. Именно здесь, на этой узкой полосе между морем и джунглями, пересекались интересы всех сторон. И именно здесь, в этой точке, он мог использовать англичан в своих целях.

Он знал, что это письмо может стать поворотным моментом в его карьере. Возможно, единственным шансом за всю его жизнь оставить заметный след в истории католической церкви. Являться не просто кардиналом, который подписывает бумаги и служит мессы, а стать человеком, который сможет изменить расклад сил в Новом Свете.

Он готов к тому, что это изменит всё: и его судьбу, и судьбу человека, который сейчас скрывался в джунглях Юкатана, даже не подозревая, что его имя уже стало пешкой в большой игре, где на кону стояло будущее целого континента. И, возможно, благодаря ему он сможет занять гораздо более высокое положение, чем сейчас.

Но он оборвал сам себя: пока не время загадывать будущее, надо заняться настоящим и сделать то, что он задумал. Он должен найти способ связаться с Эрнесто, чтобы направить его деятельность. И сделать он это сможет даже руками англичан, а почему нет? Они уже начали игру, и если он предложит им правильные условия, они сами станут его инструментом. Он знал, что для этого ему придётся использовать все свои связи, даже те, которые он предпочёл бы забыть. Те, которые тянулись к людям, чьи имена он не хотел вспоминать, услуги которых он когда-то принимал с неохотой, но они теперь могли стать единственным мостом к его цели.

Да, его путь к власти внутри церкви тоже шёл не по лепесткам роз. На протяжении всей карьеры он много видел человеческой грязи, а слышал о том ещё больше. Поистине знание о людских пороках и скелетах в шкафах уважаемых аристократических и просто богатых семей по всему миру, а также повадки и места обитания откровенных подонков делали его сильнее. Но иногда ему становилось до тошноты противно общаться с подобными человеческими отбросами. Что поделать, политика — весьма грязное дело, и здесь не выбирают методы и людей. Работают с тем, что есть, и не в белых перчатках, а поистине, закатав рукава и влезая с головой в человеческие души и судьбы.

Кардинал отошёл от карты и снова посмотрел на письмо, лежащее на столе. В нём находился ключ к тому, чтобы изменить всё. Оставалось только отправить его и ждать, когда новости дойдут до берегов Юкатана. Он подошёл к столу, взял письмо, подержал его в руке, почувствовал тяжесть бумаги и положил в ящик стола. Затем подошёл к небольшому сейфу, спрятанному за образом Девы Марии, и открыл его.

Внутри лежали не только письма и документы, но и список людей, которые были ему обязаны услугами. Людей, которые работали в Англии, в её колониях, в портовых городах Карибского моря, везде, куда доставали интересы католической церкви, и кому он помогал, а подчас и спасал.

Он достал чистый лист бумаги и начал писать, но не в Ватикан, и не в Лондон, а в маленький портовый городок на побережье Гондураса, где жил человек, который мог доставить послание в самое сердце джунглей. Он писал коротко, без лишних слов, как человек, который привык, чтобы его приказы выполнялись без вопросов. В письме он просил найти способ передать весть вождю ишканхи, что у него есть союзники, о которых он не знает, и враги, которых не видит, и что ему нужно готовиться к любой неожиданности.

Закончив, Ростиньяни запечатал конверт и положил его на стол, наклонившись и всматриваясь, как красный воск застывает на бумаге. Задвинув ящик стола и закрыв его на замок, он подошёл к окну и ещё раз взглянул на купола собора, где закатное солнце отражалось в золоте крестов. Затем вернулся к столу, взял в руки письмо, которое только что написал, и провёл пальцем по сургучу. Следующий шаг требовал особой осторожности, и, подойдя к сейфу, спрятанному за образом Девы Марии, он убрал письмо внутрь. Закрыл, повернул ключ и на мгновение замер, глядя на образ. Затем, уже на выходе, он обернулся, словно проверяя, не забыл ли чего важного. Нет, всё сделано верно.

Затем, уже на выходе из кельи, он на мгновение задержался и бросил взгляд на карту, где зелёные пятна джунглей смешивались с синими линиями рек и границ. Где-то там, в этой сельве, скрывался человек, который мог стать либо его величайшей победой, либо самым большим поражением. Но кардинал знал одно: он сделает всё, чтобы этот человек стал его победой. Он не боялся ответственности, он просто делал точечные шаги, ожидая результата. Закрыв дверь кельи, он зашагал по коридору Ватикана, оставляя за спиной то, что могло стать либо его величайшим успехом, либо его последней ошибкой.