Собрав наиболее ценные трофеи и всех людей, я повёл их в очередную атаку, поддерживая тех, кто, изнемогая, сдерживал натиски других отрядов крусоб. Время шло. Утро давно перешло в день, солнце стояло почти в зените, и воздух над селением дрожал от жара и гари. Я обшаривал каждый угол, опрашивал всех, кто мог видеть мою семью, но нигде не находил их.

Вместо этого я спасал чужих детей, вытаскивал раненых из-под обломков горящих хижин и отстреливал прорвавшихся в селение крусоб. Дым от пожаров застилал глаза, и в этом сером мареве я чувствовал, как внутри растёт глухая тревога.

Многие хижины уже горели, что только затрудняло нашу оборону. Огонь трещал, разбрасывая искры, и в этом хаосе я едва успевал следить за перемещением врага. Однако наступательный порыв сектантов уже иссякал, их вождя я убил, как и жреца. Они потеряли тех, кто вёл их за собой, и я знал, что долго крусоб не продержатся. Как только они осознают свои потери, они уйдут.

Осознание пришло к ним примерно через час. Кто-то из оставшихся в живых вожаков, видимо, понял, что скоро придёт наша подмога, а они так ничего и не смогли сделать с защитниками селения ишканхи. А может, просто посчитали свои потери и поняли, что лишились значительного количества воинов. Мне всё равно, какой фактор сыграл решающую роль, я почувствовал облегчение, когда крусоб начали отступать. Сначала редкими группами, потом дружно растворились в зелёной стене джунглей, словно их и не было.

Ближе к вечеру я услышал отдалённую канонаду, это кто-то из отступавших нарвался на спешивших мне на выручку бойцов Кан Эка. Битва за селение уже закончилась, но в сельве продолжали стрелять. Я стоял посреди выжженной поляны и чувствовал, как усталость наваливается на меня. Но хуже усталости оказалась пустота внутри, я так и не нашёл свою семью. В полном отчаянии я ходил по окрестностям, добивая тех крусоб, кто спрятался, но не мог унять дрожь в руках. Я отдавал приказы, организовывал поиски раненых, но мысли в голове кружились только вокруг одного. Где она? Где они?

Семью я нашёл уже перед самым вечером. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на землю, когда к нам с боем прорвался отряд Кан Эка. К этому времени я уже совсем отчаялся в поисках, когда неожиданно увидел идущих ко мне Ишчель с грудной Терезой на руках и хнычущей Марией, держащейся за юбку матери. За ними шла толпа других женщин, тех, кто спрятался и смог пережить этот день. Я не верил своим глазам, у меня перехватило дух, и по телу разлилась волна радостного облегчения, когда Ишчель подошла ближе, и я увидел её лицо, усталое, испуганное, и такое родное. Я обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как хрупкое тело дрожит, и вдруг понял, что держу в руках всё, что у меня есть.

— Где вы были? — спросил я, и голос мой сорвался на шёпот.

Ишчель рассказала мне, как спустилась с дерева, как ушла в пещеру, как они прятались там, в темноте, сжимая детей и слушая, как над ними гремят выстрелы. Им повезло, ведь их жизни висели буквально на одном волоске. Ишчель рассказывала, а я слушал, чувствуя, как в груди тревожно сжимается сердце. Если бы она осталась на сейбе, если бы она пошла в другую сторону, если бы крусоб заметили их следы раньше… Я не дал себе додумать эту мысль, она сейчас здесь, со мной, как и дочери, и это всё, что имело значение.

Мы стояли посреди догорающего селения, обнявшись, и я чувствовал, как её руки сжимают мои плечи. Где-то рядом плакали дети, и я слышал голоса своих воинов, которые собирали раненых и хоронили мёртвых. Я знал, что этот день запомнится мне навсегда, но сейчас я жив, и моя семья рядом, и это больше, чем я мог просить у судьбы.

Мы выжили и выстояли, а дальше я отомщу, а падре, падре подождет, когда я закончу с этим. Да, я чувствую, что он обязательно доживёт до того момента, когда я смогу покончить с крусоб, а с его помощью я смогу сделать себя героем в глазах юкатанцев, и другого выхода я просто не вижу.

Я крепко обнял Ишчель, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит от пережитого ужаса. Мария вцепилась в мою ногу, и я погладил её по голове, ощущая, как маленькие пальчики сжимают ткань штанов. Тереза, уставшая от долгого дня, спала, тихо посапывая на руках у матери. Я стоял так, вцепившись в них, и чувствовал, как внутри меня зреет простое, но такое реальное чувство счастья. Но сколько ещё таких женщин и детей не дождались своих мужей? И скольким ещё предстоит погибнуть, если я не остановлю это сейчас?

Я отпустил Ишчель, заглянул ей в глаза и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Идите в хижину, она цела, а мне нужно добить врага, к сожалению, наши вожди погибли, и теперь я ответственный за принятие решений.

— Ты уходишь? — спросила она, и в её голосе послышалась тревога.

— Я должен закончить бой, — ответил я, чувствуя, как тяжесть этих слов ложится на мои плечи. — Если я не остановлю их сейчас, они вернутся снова.

Она ничего не сказала, только кивнула, соглашаясь со мной. Ишчель взяла детей и повела их обратно в пещеру, а я развернулся и пошёл собирать оставшихся людей и вообще всех, кто мог держать оружие в руках. Они выходили из укрытий, из-за дымящихся развалин, из-за стволов деревьев, уставшие, грязные, с красными от пороховой гари глазами, но живые.

Я насчитал около сорока бойцов, которые ещё могли идти и стрелять. К ним добавились те, кто пришёл из полевого лагеря с Кан Эком, ещё сто человек, и воины с соседних селений, которые подоспели нам на помощь, когда услышали грохот боя. Всего набралось почти сто восемьдесят стволов. Этого достаточно, чтобы нанести удар, от которого крусоб не смогут оправиться.

— Мы идём за ними, — сказал я собравшимся людям, и голос мой прозвучал громко и чётко, перекрывая шум ночи. — Они думали, что сломят нас, но жестоко ошиблись. Сегодня мы покажем им, что значит наступать на землю ишканхи. Мы возьмём всё оружие, что у нас есть, и пойдём за ними по пятам, и мы не остановимся, пока не сожжём их селения дотла. Они хотят войны? Они её получат. Они убили нашего Верховного жреца и Верховного вождя после того, как те заключили с ними договор о перемирии. Они подло нарушили его, и напали тогда, когда никто этого не ждал. Поэтому я беру на себя власть верховного вождя и верховного жреца и соединяю их, становясь Верховным военным вождем союза племён ишканхи. Я, Барра- Юм, ранее известный, как Эрнесто де ла Барра, а сейчас ставший Тенью Кукулькана, разобью крусоб и заставлю их склониться передо мной.

Воины зашумели, признавая моё право, и стали готовиться в поход. Я приказал собрать все запасы оружия, что у нас остались, включая трофейные винтовки и патроны, захваченные у крусоб. Это оружие мы отсортировали, выдав каждому воину самое лучшее из имеющегося, оставив только то, что не могло пригодиться, либо стало лишним.

Утром я выдвинул свой отряд в долгий и кровавый путь. Джунгли, которые ещё недавно были полны криков и выстрелов, теперь затихли, словно прислушиваясь к нашим шагам.

Первое селение крусоб мы нашли на рассвете через два дня. Они не ждали нас, думая, что теперь мы будем долго зализывать раны, и ошиблись. Мы обошли его и ударили с двух сторон, и через час от селения остались только головешки, пепел и дым, который поднимался к утреннему небу. Но убивать тех, кто не оказывал нам сопротивление, я запретил, особенно это касалось женщин, детей и стариков.

Я не воюю не для уничтожения, мне нужна победа, а не гибель людей. Мы двигались дальше, и каждое новое селение, которое мы находили, разделяло ту же участь. Мы наступали на пятки бегущим отрядам, не давая им остановиться и перевести дух. Мы сжигали их дома, забирали их запасы, их святилища, всё, что они считали своим.

К вечеру седьмого дня мы сожгли три селения крусоб. Мы потеряли пятерых воинов, но враг потерял в разы больше. Я стоял на пепелище последнего селения, смотрел на догорающие угли, и чувствовал, что победа совсем близко. Ветер доносил запах гари, смешанный с влажным дыханием сельвы, и я видел огонь, который медленно пожирал остатки того, что ещё недавно являлось домом для десятков семей. Крусоб не ожидали такого отпора. Они не предполагали, что я смогу сломить сопротивление их отрядов, что мои воины, ещё недавно бывшие простыми охотниками и земледельцами, превратятся в машину для уничтожения.

Сейчас мои отряды наконец-таки научились воевать. Воины двигались слаженно, слушали команды, знали, когда нужно атаковать, а когда ждать. Мы легко громили один за другим отряды крусоб, которые не успевали собрать достаточно сил, чтобы оказать нам сопротивление. Каждый бой оказывался быстрым и жестоким: мы ударяли с двух сторон, зажимали их в клещи и уничтожали, не давая времени на перегруппировку. Вот так бывает в жизни, как говорится, русские медленно запрягают, да ездят быстро. Хотя тут индейцы, что с одной стороны, что с другой, но у крусоб не оказалось такого опытного военного, как я, и это решало всё.

Я знал, что у нас не хватит сил добить крусоб окончательно. Они всё ещё оставались многочисленны, и их отряды разбегались по всей сельве, как тараканы, когда неожиданно зажигается свет. Но пока есть порыв мести, пока есть порох в пороховницах, в прямом смысле этого слова, оружие не устарело и его много, надо добивать врага. Воевать, что есть сил, и принуждать его к миру.

Я решил действовать жёстко, вплоть до того, что угонять женщин и детей в свои селения, забирая все запасы. Это лишало врага не только численности, но и пропитания. Без еды, без женщин и детей крусоб не могли быстро восстановить свои силы. Мы не давали им передышки, мы наступали, выжигая их земли, и с каждым днём их сопротивление слабело.

Но делать это в больших масштабах я не мог, из-за немногочисленности собственных сил. У меня имелось около двухсот воинов, и этого хватало для быстрых рейдов, но не для ведения полномасштабной войны. Каждый раз, когда мы нападали, я чувствовал, как наши силы тают, как раны дают о себе знать, как усталость наваливается на плечи. Но я знал, что если мы остановимся сейчас, если дадим им время прийти в себя, они вернутся и нанесут удар с новой силой. И тогда все наши жертвы и потери окажутся напрасными.

Я стоял на пепелище селения крусоб и смотрел на своих воинов, которые собирали трофеи и связывали раненых. Да, раненых я приказал не убивать, а оказывать помощь и забирать в плен, пригодятся в качестве неофитов.

Следующее селение крусоб мы нашли еще через несколько дней, оно оказалось меньше, чем предыдущие, имея всего с десяток хижин. Мы ударили под вечер, и через час от селения остались только дым и пепел, забрали запасы, угнали женщин и детей, отправив их с охраной в тыл, и двинулись дальше. Перемещаясь быстро, не давая врагу опомниться, я захватывал новые селения, стремясь к главному городу крусоб, но пока не штурмуя его, а кружа вокруг.

Я знал, что крусоб не станут терпеть этого долго, и что очень скоро они пойдут на переговоры, либо нанесут мне удар остатками своих сил. Мы выстоим, потому что у нас нет выбора, только победа, просто чтобы выжить, и я сделаю всё, чтобы так и произошло. Поймав себя на мысли, что я начал постоянно говорить «мы», я понял, что стал отождествлять себя с индейцами майя больше, чем сам об этом думал.

С одной стороны — это хорошо, они приняли меня, я стал их вождём, их защитником. С другой стороны — есть и минусы, конечно, опираться на них я смогу всегда, но в Мексике они не являются главной движущей силой по разным причинам, в основном из-за дикости и из-за непонимания политических игр, которые ведутся в столице. И мне сначала нужно показать им, что война не бесконечна, что победа возможна, а потом постараться научить их видеть дальше своих лесов.

На двадцатый день я вплотную подступил к святилищу крусоб городу Чан-Санта-Крус. Он являлся сердцем их веры, местом, где Говорящий Крест, по их убеждениям, обретал голос. Но к этому времени со мной оставалось всего лишь сто воинов, остальные ушли, конвоируя пленных и захваченное добро. Мы стояли на краю джунглей, я смотрел на дым, поднимающийся над городом, и чувствовал, как тяжесть ответственности момента давит на плечи.

На подходах к городу, по докладам лазутчиков, крусоб собрали около пятисот человек, перебросив из тех мест, где они сражались с мексиканцами. Они знали, что мы идём, и готовились к обороне. Я понимал, что победить в битве, имея сотню воинов против пятисот, у меня нет ни единого шанса. Мы не сможем взять город штурмом, не потеряв всех, и я принял решение отступить.

Кан Эк пришёл ко мне, когда мы расположились недалеко от Чан-Санта-Крус, и я сидел в тени старого дерева, которое помнило ещё времена до войны. Он смотрел на дым, и его лицо казалось спокойным, как всегда, но я знал, что он чувствует то же, что и я.

— Что ты намерен делать дальше, Барра- Юм? — спросил он, и голос его прозвучал тихо, почти доверительно.

— Ты хочешь спросить, что нам делать дальше? Брать ли святыню крусоб?

— Да.

— Я думаю об этом со вчерашнего дня, — ответил я, чувствуя, как каждое слово ложится на весы, где лежит судьба племени. — У нас сильные воины, но их слишком мало. Мы не сможем взять их святыню, не потеряв всех, а если мы потеряем всех, то кто защитит наши семьи, наши селения? Мы отступим сегодня, а дальше дело за тобой.

— За мной, Барра- Юм? — переспросил он, и в его голосе послышалось удивление.

— Да. Мы не сможем взять святыню крусоб — слишком мало сил. Крусоб воспользуются этим и сразу распространят слухи о том, что Тень Кукулькана отступил, потому что Говорящий Крест заговорил и всех их спас. Они превратят наше отступление в свою победу. Мы не можем этого допустить, ты сейчас Верховный жрец, и тебе предстоит насаждать наш культ среди всех индейцев. Этим ты и займёшься, чтобы наша победа получилась весомой, пока я стану решать судьбу крусоб в Мексике в будущем.

Кан Эк молчал, переваривая мои слова. Я видел, как он кивает, чувствуя тяжесть возложенной на него задачи.

— А как быть с Говорящим Крестом? — спросил он, и в его голосе послышалась тревога.

— С их святыней? — переспросил я. — Я её взорву. Мне нужно трое самых смелых воинов, и я решу этот вопрос, чтобы у крусоб даже не возникло желания свалить всё на Крест. Если святыня падёт, их вера рухнет, а без веры они не смогут воевать.

Кан Эк смотрел на меня долго, и его глаза, старые и мудрые, словно видели меня насквозь. Я знал, что он понимает: этот шаг может изменить всё, и он может стоить мне жизни. Но я готов к этому, потому что другого выхода не вижу. Мы должны выиграть эту войну, и если для победы нужно уничтожить их святыню, я сделаю это, даже если мне придётся идти туда одному.

— Я пойду с тобой, Барра- Юм.

— Нет, Кан Эк, если мы погибнем вдвоём, то племя тоже погибнет.

— Если погибнешь ты, то ишканхи не смогу восстановиться. Мы потеряли обоих верховных: и вождя, и жреца, а если потеряем ещё тебя, то племени конец!

— Крусоб тоже их потеряли, так что, у нас размен, но их фигуры повесомее наших. Пусть вместо тебя пойдёт Пабло, а ты придёшь на помощь, если меня заметят.

— Хорошо, — сдался Кан Эк, пусть так.

Ночь опустилась на джунгли плотным покрывалом, мы сидели у костра и слушали, как ветер шумит в листве. Я смотрел на своих воинов, на их решительные лица, освещённые пламенем, и обдумывал, как мне уничтожить святыню крусоб. Завтра я пойду в город, а сегодня мне предстоит собрать взрывное устройство или, проще говоря, мину.

Порох у меня есть трофейный, детонатор собирать не нужно, бикфордов шнур я как-то сделал на досуге сам и теперь таскал его с собой в кожаной сумке. Так что, сделаю за пару часов, а вот проникнуть в город окажется намного сложнее, тем более, я не собираюсь делать это открыто. Даже трех человек брать с собой — много, надо взять двоих, чтобы прикрывали и помогали, и всё на этом. Тройка — самое лучшее для диверсантов. Я поднялся, чувствуя, как усталость наваливается на меня, не давая ей победить. Надо выспаться, завтра много дел.

* * *

Мне повезло, следующая ночь оказалась безлунной, и мы бесшумно скользили, прячась в тени, только ветер шелестел листвой да где-то в глубине джунглей ухал ночной ястреб. Мы лежали на краю поляны, в тени густых кустов, и смотрели на Чан-Санта-Крус.

Главный город майя раскинулся перед нами, как притаившийся зверь. Он был построен по древнему обычаю вокруг центральной площади, где высились главные здания: «Балам Нах», (Дом Ягуара), что возвышался в восточном углу площади, дом понтифика (жилище Верховного жреца) в западном углу, дома военачальников на севере, склады и рынок на юге. В центре всех этих построек, словно живое сердце, бился храм Говорящего Креста.

— Вы видите? — прошептал я, обращаясь к Пабло и молодому воину по имени Ах- Ким, который вызвался идти со мной.

Пабло молча кивнул, его глаза, привыкшие к темноте, уже давно ощупали каждый угол древнего сооружения. Храм был не просто святилищем, сейчас он представлял собой фактически настоящую крепость. По периметру, между хижинами и каменными строениями, я различал фигуры часовых. Они стояли неподвижно, как каменные изваяния, но я знал, что эти люди не спали. Им есть что охранять.

Говорящий Крест, оракул, который вёл их в бою, являлся не просто символом веры; он был генералом их армии, их голосом в битве. Только военачальники могли слышать его, когда он «говорил». А простые воины, как те, что стояли сейчас на страже, защищали его с яростью, граничащей с безумием.

— Их много, — тихо сказал Ах- Ким.

— Не меньше пятидесяти, — поправил я, прикидывая силы противника, — и они не устанут. Это настоящая стража священного места, и несут они её как священный долг.

Оба моих воина согласно кивнули, больше не обсуждая этот очевидный для всех нас факт. По моим подсчётам, в городе сейчас находилось не меньше двух сотен воинов. Основные силы, о которых докладывали лазутчики, стянулись сюда со всей округи, чтобы защитить свою святыню. Они ждали атаки. Они готовились к битве, и ещё были отряды, охраняющие подступы к городу. Я и не собирался их атаковать, я пришёл сюда за их святыней. Я стану тенью, что проскользнула в их сон, Тенью Кукулькана, и Кукулькан укроет меня своим призрачным крылом.

Мы выбрали подходящий момент, когда часовой на дальнем краю отвернулся, и бесшумно скользнули вперёд. Под ногами хрустела сухая земля, но мы двигались как змеи, быстро и почти беззвучно. Миновав первые хижины, прижимаясь к их стенам, я слышал, как внутри кто-то дышит во сне. Однажды я замер, когда из тени вышел патруль, но они прошли мимо, не заметив нас. Потом ещё один раз, когда я услышал шаги прямо перед собой и успел прижаться к стене. Часовые прошли так близко, что я почувствовал их дыхание, но в темноте мы слились с ночью.

Наконец из мрака выплыл тёмный даже на фоне ночи храм. Сложенный из тёсаного камня, покрытый мхом и всякими зелёными порослями, он казался чернее ночи. Я указал рукой на основание, в нём, где каменная кладка встречалась с землёй, виднелась небольшая щель. Мы подобрались ближе, прислушиваясь, но вокруг стояла трепетная тишина, и никто не мешал нам делать своё дело. Священники спали или молились в тишине, в общем, это не важно, пусть хоть что делают, лишь бы нас не отвлекали.

Я снял с плеча тяжёлый холщовый мешок, внутри лежал заряд, который я приготовил заранее: смесь пороха, селитры и угля, завернутая в плотную ткань и пропитанная смолой. Не динамит. Динамит слишком опасен в обращении и слишком дорог для этих мест, да и достать тут его невозможно. Но порох, если его правильно уложить, мог сделать то же самое. Я не рассчитывал разрушить храм до основания, мне нужно совсем другое: я пришёл уничтожить Крест, тем самым показать крусоб, что их бог молчит. И тогда их вера рухнет.

— Держи, — прошептал я, передавая Пабло длинный бикфордов шнур.

Он кивнул, принимая его, и отступил на несколько шагов, готовясь поджечь фитиль, как только я подам знак. Ах- Ким бесшумно опустился на колени рядом со мной, помогая закладывать заряд. Я работал быстро, но осторожно, втискивая мешок в щель под фундаментом. Мои пальцы скользили по холодному камню, и я слышал, как где-то рядом раздаётся чей-то кашель, это кашлял часовой за стенами храма.

Я замер. Тишина. Сердце гулко колотилось в груди, пока я ждал, но медлить нельзя, если нас заметят, то убьют, и тогда все старания окажутся напрасными. Я подал знак Пабло, он чиркнул кремнем, искра упала на фитиль. Шнур зашипел, и я увидел, как огонёк побежал по нему, растворяясь в темноте.

— Уходим, — шепнул я, — только тихо, не торопясь, у нас есть три минуты, чтобы отойти, и чтобы нас не коснулись осколки. Вперёд!

Мы побежали украдкой, прячась в каждой тени, не оглядываясь. Я только слышал, как позади нас шипел шнур, а потом и этот звук пропал. Вдалеке кто-то крикнул, возможно, нас заметили, а потом земля дрогнула. Сначала произошел глухой удар, который я почувствовал ногами, потом рёв, разорвавший ночь. Огненный столб взметнулся в небо, разбрасывая камни и обломки, и я увидел, как стены храма, простоявшие десятилетия, начали рушиться.

Я упал на землю, прикрывая голову руками, чувствуя, как горячий воздух обжигает спину, а затем наступила тишина. Только слышался треск огня и звук падающих камней, но лежать нельзя, надо вставать и уносить ноги, пока крусоб не опомнились.

Я поднялся, чувствуя, как в ушах звенит от взрыва, и посмотрел назад. Там, где ещё минуту назад стояла стена храма, теперь зияла чёрная дыра. Камни дымились, и языки пламени лизали обломки, и в этом хаосе я услышал первый крик, тревожный, полный ужаса.

«Крест! Крест пал!»

Город охватила паника. Я стоял за деревьями, глядя, как воины крусоб бегут к храму, но уже поздно искать врага, когда Крест свалился. Их святыня, которая вела их в бой, вдруг перестала существовать. Я не знал, разрушил ли я её до конца, но я знал, что разрушил весь их миф. Тот самый, который они будут вынуждены создавать заново, если у них останутся на это силы.

А у меня есть возможность дать индейцам другой культ, культ Кукулькана, и они его получат. Даже насильно, по принципу «назад к предкам», но это пойдёт им во благо, пусть уж лучше станут язычниками, чем сектантами.

Я знал, что крусоб не сдадутся сразу и попытаются мстить, ну пусть, войну на два лагеря ещё никто не выдерживал долго, и я их всё равно добью, я сделал первый шаг, сделаю и последний. Я вернулся к своим воинам и приказал отступать. Мы уходили, но я понимал, что оставил после себя нечто большее, чем разрушенный храм. Я оставил после себя выжженное поле для новой веры, и я стану сеять её, пока она не прорастёт.