Ах-Кукум замер за стволом старой сейбы, жестом приказав своему отряду замереть. Вокруг него, в сером предрассветном тумане мелькали тени: два десятка его лучших воинов, молчаливые, как ягуары, готовые к прыжку. Они ждали знака, вглядываясь в его лицо, чтобы понять, когда наступит время действовать.

Он прислушивался к выстрелам, звучащим со всех сторон, и пытался понять, где они смогут незаметно проскочить до хижины Барра- Юма. Пороховой дым смешивался с утренней влагой, и воздух был наполнен запахом крови, страха и чего-то ещё, древнего, почти забытого, что напоминало ему о жертвоприношениях, которые он когда-то совершал.

Примерное расположение хижины он знал. Иш-Мас, предатель из ишканхи, нарисовал ему карту углём на куске пальмовой коры, чтобы он не промахнулся. Он вёл отряд прямо к ней, рассчитывая захватить семью своего врага. Эта цель казалась для него священной, и Тень Кукулькана должен заплатить за свою дерзость, за то, что он посмел встать между его народом и Говорящим Крестом.

Он шёл впереди, и его босые ноги ступали по влажной земле почти бесшумно. Воины следовали за ним, как тени, стараясь быть незаметными и неслышными. Он провёл их через узкий проход между деревьями, где джунгли, казалось, смыкались над ними, и остановился у края небольшой поляны. Впереди, сквозь листву, уже виднелась хижина Барра- Юма, что опустела, утратив, как своих жителей, так и своих защитников, они все либо ушли воевать, либо спрятались. Только ветер качал ветви старой сейбы, и тут в её кроне что-то шевельнулось, или это ему только показалось?

Ах-Кукум поднял руку, давая знак остановиться, и внимательно вгляделся в крону дерева. Он чувствовал, что там, наверху, кто-то спрятался. Он не знал, кто именно, но его нутро подсказывало, что это его добыча. Убивать добычу он не собирался, ведь если он захватит жену и детей Тени живыми, это даст ему власть над его врагом, которую он сможет использовать. Но если события вдруг пойдут не по его плану, тогда дети и жена Тени будут принесены в жертву Говорящему Кресту, ибо никто не может встать между ним и Богом!

Он жестом приказал воинам окружить дерево и обыскать хижину. Они двинулись вперед бесшумно, обходя поляну с двух сторон, готовые ко всему. Ах-Кукум выпрямился, и в его голосе зазвучала та особенная сила, которая появлялась у него только в моменты, когда он чувствовал себя орудием воли своего бога.

— Тень Кукулькана! — крикнул он, и его голос разнёсся по поляне, заглушая даже шум далёкого боя. — Я знаю, что ты здесь! Ты не сможешь защитить свою семью от Говорящего Креста! Нас много, а ты остался один! Сдавайся!

Он остановился, и тишина, наступившая после его крика, стала плотной, почти осязаемой. Он ждал, и в это мгновение понял, что если возьмёт семью врага, то сможет поставить Тень перед выбором: отдать свою жизнь взамен на их свободу. Он сделает всё, чтобы они не ушли от него, и он не позволит им даже вздохнуть без его разрешения.

Он поднял мачете, и его клинок сверкнул в свете разгорающегося дня, после чего сделал шаг вперёд, готовый встретиться с теми, кто прятался в кроне сейбы. Но в этот момент из-за деревьев донеслись выстрелы, которые становились всё ближе, и он понял, что надо торопиться, иначе придется уйти ни с чем.

* * *

Ишчель, забравшись на дерево, долго прислушивалась к стрельбе, которая то затихала, то разгоралась с новой силой. Она сжимала Терезу так сильно, что у той, казалось, перехватывало дыхание, и девочка начинала плакать. На дереве сидеть оказалось неудобно, ветки впивались в спину, а ноги затекали от долгого напряжения.

Маленькая Тереза беспрерывно плакала, и как Ишчель ни пыталась затыкать ей рот молочным соском, она всё равно ревела, не переставая, а слушая её, начинала хныкать и Мария. Ишчель чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, и каждый вздох давался ей с трудом. Она думала об Эрнесто, который ушёл в бой, и молилась всем богам, которых знала, чтобы он остался жив. Запах дыма, доносившийся до неё даже через листву, будил в ней ужас, который дополняли крики раненых и грохот хорошо слышимых выстрелов.

Просидев на дереве почти до рассвета, Ишчель решила ослушаться мужа. Она понимала, что он хотел защитить их, но они не могли оставаться здесь долго. Она спустила сначала Терезу, привязав её к спине, как делали женщины в их племени, когда возникала необходимость нести детей и работать одновременно. Затем она помогла спуститься Марии, которая, хоть и сильно испугалась, но старалась держаться мужественно и не плакать.

Оказавшись на земле, они почувствовали, что воздух здесь стал тяжелее, насытившись дымом и гарью. Ишчель знала, что в дом им идти нельзя — слишком опасно. Она слышала, как где-то рядом пробегали люди, и видела тени, мелькающие между деревьями.

Но она знала ещё одно место, где её точно не станут сразу искать и где она сможет спрятаться. Этим укромным местом служила старая пещера, в которой женщины периодически жгли костры, чтобы там всегда оставалось сухо. Они готовили здесь еду, сушили одежду или просто прятались от ревнивых или разгневанных мужей. Пещера находилась в склоне холма, скрываясь за густыми зарослями кустарника.

Ишчель схватила Марию за руку и побежала к пещере, стараясь не думать о том, что кто-то их может заметить. Под ногами хлюпала мокрая земля, и ветки хлестали по лицу, но она не останавливалась. Тереза на её спине замолчала, то ли устала плакать, то ли просто притихла, чувствуя страх матери. Добравшись до пещеры, Ишчель заглянула внутрь и с облегчением выдохнула: там уже находилось немало женщин и детей, спрятавшихся от боя.

Некоторые сидели в темноте, прижимая к себе малышей, другие перешёптывались, пытаясь угадать, что происходит снаружи. Ишчель, не раздумывая, смешалась с ними, стараясь остаться незаметной. Она знала, что найти её среди других окажется трудно, и это давало ей чувство безопасности. Она опустилась на землю, прижимая к себе детей, и на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как тяжелая усталость наваливается на неё.

Дальше она просто сидела в пещере, слушая, как где-то далеко всё ещё слышались выстрелы, и молилась о том, чтобы Эрнесто вернулся. Она знала, что этот день окажется долгим, но она готова ждать, потому что верила, что они выживут. Вокруг неё плакали дети, шептались женщины, и она чувствовала, как тревога, смешанная с надеждой, окутывает её, как плотное одеяло, которое не даёт ей упасть.

* * *

Иш-Мас не удивился, когда к нему пожаловал верховный вождь ишканхи. Он ждал его и уже приготовил целую речь, чтобы обмануть старого вождя, надеясь, что она произведёт на того нужное впечатление. Вождь стоял на пороге хижины, опираясь на посох, и его дыхание, тяжёлое, прерывистое, заполнило всю хижину. Охрана, услышав перестрелку и получив разрешение вождя, убежала воевать, оставив их наедине, что стало фатальной ошибкой Кан-Хоя.

Огонь очага почти погас, но последние угли ещё тлели, бросая красноватый отблеск на лица. Вождь сжал посох и короткое мачете, и его пальцы, сухие и костлявые, дрожали. Он шагнул вперёд, нависая над жрецом, который сидел в углу, прикованный к стене верёвками, и его тень легла на лицо Иш-Маса, скрывая блеск его глаз, которые уже загорелись предвкушением, когда он услышал шаги вождя.

Вождь пришёл не сразу, перестрелка уже началась, когда он явился в хижину, где томился в заключении верховный жрец ишканхи. Звуки выстрелов, доносившиеся с окраин селения, взбудоражили обоих, правда, для каждого из них они имели разное значение. Вождь слышал в них гибель своих воинов и угрозу для всего племени. Иш- Мас же, напротив, улавливал в них надежду на то, что крусоб прорвутся, и хаос позволит ему выскользнуть из рук старого вождя.

— Ты пришёл, старый друг, — сказал Иш-Мас, и его голос звучал спокойно, почти приветливо. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда приходил, когда нуждался в совете.

— Я пришёл не за советом, — ответил Кан-Хой-Читам, и голос его скрежетнул, как лезвие мачете об лезвие. — Я пришёл за правдой. Ты предал нас, Иш-Мас. Ты продал нас крусоб!

— Предал? — переспросил жрец, и на его губах мелькнула тень усмешки. — Я служил нашему народу всю свою жизнь. Я нёс волю богов, я учил воинов, я лечил больных. А ты называешь это предательством?

— Я называю это тем, что ты договорился с врагом, — сказал вождь, и его рука, сжимающая мачете, дрогнула. — Ты хотел отдать им Барра-Юма. Ты хотел вернуть власть, которую потерял.

Иш-Мас усмехнулся, и в его усмешке послышалась холодная насмешка.

— Барра-Юм — чужак, Кан-Хой-Читам. Он белый человек, и он не наш. Он пришёл к нам с оружием и ложью, и ты, старый дурак, поверил ему. Он отнял у меня мою власть, он отнял у тебя твою силу, он заставил наш народ воевать за свои собственные цели. Разве ты не видишь этого?

— Я вижу, что он дал нам оружие, — ответил вождь, и голос его стал тише, но твёрже. — Я вижу, что он научил нас воевать. Я вижу, что мы побеждаем, а ты сидишь здесь, связанный, и пытаешься убедить меня, что я ошибся.

Иш-Мас понял, что простые слова не сработают, и он решил изменить тактику. Его голос стал мягче, почти отеческим, он напомнил вождю о старой дружбе, о том, как они вместе ходили в сельву, вместе молились, вместе защищали племя. Когда вождь, поддавшись воспоминаниям и колебаниям, шагнул вперёд, чтобы развязать верёвки на руках жреца, Иш- Мас понял: его час настал.

И в тот момент, когда последний узел ослаб, Иш-Мас рванулся вперёд, выхватывая мачете из ослабевшей руки вождя. Кан-Хой-Читам даже не успел вскрикнуть, удар пришёлся ему в горло, и тело старого вождя рухнуло на землю, заливая кровью глиняный пол. Иш-Мас перешагнул через него, не глядя, и вышел из хижины, сжимая в руке ещё влажное от крови мачете.

Выстрелы становились всё ближе, и Иш-Мас понимал, что время уходит. Он направился к хижине семьи Барра-Юма, рассчитывая, что Тень сейчас далеко и не сможет защитить своих близких. Он был уверен, что, захватив их, он сможет переломить ход событий, потому что Барра-Юм окажется вынужден выбирать между своей семьёй и войной. Он ускорил шаг, не оглядываясь, оставляя за спиной тело старого вождя, с которым они когда-то делили хлеб и веру, и быстро направился вперёд, ведомый ненавистью и жаждой мести.

Вокруг кипел бой. Выстрелы гремели со всех сторон, смешиваясь с криками раненых и воем рогов, но Иш-Мас шёл по селению спокойно, не таясь. Большинство жителей понятия не имели, что он арестован, слишком мало времени прошло с момента его заключения. К тому же, все они оказались заняты тем, что защищали свои дома или спасали детей.

Лишь немногие знали о его предательстве, и он рассчитывал, что этих немногих сейчас не окажется рядом. Он чувствовал себя почти неуязвимым, пока не подошёл к хижине Барра-Юма, как оказалось, пустой. Внутри ещё тлел очаг, а на полу валялась детская игрушка, деревянная фигурка ягуара, которую, видимо, обронила Мария. Иш-Мас усмехнулся, они ушли, но недалеко. Он вышел наружу, и его взгляд упал на влажную землю. Следы вели к старой сейбе, стоявшей прямо напротив хижины.

Он, не задумываясь, полез на дерево, цепляясь за кору и надеясь увидеть в кроне испуганные лица жены и дочерей врага. Он добрался до развилки с помостом, где на ветках ещё висели обрывки ткани, видимо, они сидели здесь, но потом их кто-то или что-то спугнуло, и они ушли. Он оглядел сверху следы, но они затерялись в хаосе бегущих людей, их затоптали десятки ног, и понять, куда они ушли, стало невозможно.

Иш-Мас выругался про себя, чувствуя, как желанная добыча ускользает из рук. Он уже собирался спуститься, как вдруг замер. В просвете между ветвями он увидел несколько фигур, приближающихся к хижине, и судя по их внешнему виду, это оказались крусоб, а не ишканхи. Он насчитал их больше десятка, все суровые воины с раскрашенными лицами, с винтовками и мачете. Иш-Мас застыл на ветке, стараясь не дышать. Сердце его колотилось так громко, что, казалось, его биение можно услышать за несколько шагов.

Сейчас в его руках не оказалось ничего, кроме мачете, которым он убил вождя, и он понял, что если эти воины увидят его, они могут принять его за врага. Его знали в лицо всего лишь двое из индейцев-крусоб: их вождь и сам Ах-Кукум. Но эти простые воины, которые пришли убивать всех ишканхи, не станут слушать его объяснений. И тогда он решил не спускаться, а переждать и замереть, прижавшись спиной к стволу, надеясь, что они пройдут мимо.

Застыв на ветке, вжимаясь в шершавую кору так, будто надеясь слиться с ней, Иш-Мас слышал, как внизу переговаривались воины крусоб, и его пальцы сжимали рукоять мачете так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он уже приготовился спрыгнуть, нанести удар и сбежать, когда из-за спин воинов вышел человек, которого он узнал сразу. Ах-Кукум. Жрец крусоб, тот, с кем он заключал тайный договор, тот, кто обещал ему власть и жизнь в обмен на предательство и жизнь Барра-Юма.

Сначала Ах- Кукум позвал Тень, на что ожидаемо никто не откликнулся, а потом приблизился к дереву, пытаясь рассмотреть, кто спрятался на нём, наверняка зная, что это не Тень. Тень бы прятаться не стал, а сразу отправил пулю в ответ, и Ах- Кукум об этом догадывался, и потому не торопился. Он остановился у подножия сейбы, задрал голову и, не повышая голоса, но так, чтобы было слышно каждому, произнёс.

— Взять того, кто на нём!

Воины крусоб переглянулись, и двое из них, не раздумывая, начали карабкаться вверх, цепляясь за сучья. Иш-Мас понял, что времени на раздумья у него не остается. Он должен сейчас решить: драться, сдаться или попытаться договориться, и он крикнул, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Ах-Кукум! Ты не узнаёшь меня? Это я, Иш-Мас! Мы заключили с тобой договор! Я твой союзник!

Ах-Кукум поднял руку, и воины замерли. Он подошёл ближе, и его лицо, освещённое отсветами горящих хижин, казалось вырезанным из тёмного камня.

— Я помню тебя, Иш-Мас, — сказал он, но голос его остался холоден. — Ты тот, кто обещал отдать мне Тень и его семью. Почему же я вижу тебя на дереве, а не их?

Иш-Мас почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал, что Ах-Кукум не тот человек, которому можно врать, но и признаваться в неудаче сейчас казалось смертельно опасно. Он попытался найти слова, но Ах-Кукум не дал ему ответить.

— Ты предал свой народ, чтобы получить власть, — продолжил жрец крусоб, — и теперь ты просишь меня поверить тебе? Ты не принёс мне ни Тени, ни его семьи. Ты принёс мне только себя.

Иш-Мас открыл рот, чтобы возразить, но Ах-Кукум уже не слушал. Он повернулся к своим воинам и показал короткий жест.

— Возьмите его. Я сам решу, что с ним делать.

Воины ринулись вверх, и Иш-Мас понял, что его время истекло. Он рванулся вниз, навстречу воинам, и в тот же миг почувствовал удар, тот, что оказался ближе, ударил его прикладом винтовки в лицо. Иш-Мас схватился за него и, слетев с дерева, ударился головой о землю. Ещё секунда, и его руки уже оказались крепко связаны, а в затылке пульсировала боль.

Ах-Кукум подошёл к нему, нагнулся и заглянул в глаза.

— Так ты знаешь, где Тень и его семья?

— Да, — соврал Иш-Мас.

— Где?

— Тень принял бой, он здесь, в селении, а его семья сбежала из хижины до моего прихода, я немного не успел. Они прятались на дереве, но потом ушли с него.

Жрец Говорящего Креста немного помолчал, пытливо всматриваясь в глаза Иш-Маса, и наконец изрёк.

— Я услышал тебя, жрец проигравшего племени, ты больше мне не нужен, — сказал он, и его голос оказался лишён всякой жалости. — Ты предал своих, а значит, предашь и нас. Говорящий Крест не нуждается в тех, кто не может принести победы.

Иш-Мас хотел что- то сказать, но Ах-Кукум уже отвернулся. Он подал знак одному из воинов, и тот поднял мачете. Последнее, что увидел Иш-Мас, — это сверкающий клинок, опускающийся на его шею.

* * *

В это же время я спешил к своему дому, на ходу перестраивая воинов. Из восемнадцати человек принявших бой вместе со мной, сейчас рядом бежало двенадцать, трое из них имели ранения, но никто не жаловался, включая меня. После боя мы займёмся ранами живых и похороним мёртвых, а пока наша жизнь висела на волоске, думать о мелких ранах ни к чему.

Мы не успели к моей хижине совсем немного, но эти минуты решили всё. Я подбежал, но не успел перевести дух, как увидел крусоб. Грохнул выстрел, пуля ударила в стену рядом с моей головой, щепки брызнули в лицо. Я пригнулся и выстрелил в ответ, почти не целясь.

Рядом уже ложились на землю мои воины, открывая огонь по противнику. Перестрелка вспыхнула мгновенно, хаотичная, громкая, с клубами порохового дыма и криками боли раненых. Я перекатился к углу хижины, чтобы укрыться от пуль, и увидел яркого представителя крусоб. Судя по боевой раскраске и символам Говорящего Креста на шее, явно жрец, и не из простых. Жрец, увидев меня и по каким-то признакам узнав, хотя, что я сам себя обманываю, других креолов здесь отродясь не имелось, заорал.

— Тень! — орал он, перекрикивая стрельбу. — Твоя семья у меня! Твоя жена, твои дети, все они в моих руках! Брось оружие, и я сохраню им жизнь! Если нет, то я прикажу убить их прямо сейчас!

Я крепче сжал винчестер, и внутри меня на мгновение что-то дрогнуло. Секунду я колебался, и в этот момент я услышал другой голос, не его, и не моих воинов. Порыв ветра или внутренний голос прошептал мне на ухо, тихо, словно шорох листвы. Это мог быть Кукулькан, а может и просто любящее сердце, что почувствовало правду и ложь.

Голос внутри меня шептал: «Это ложь! Ишчель не здесь, он не нашёл их». Несколько минут я колебался, прислушиваясь к себе, к своей интуиции, пока окончательно не понял, почему сомневаюсь. Дело, наверное, в том, что крусоб слишком открыто говорят об этом. Присмотревшись к дереву, я заметил, что его крона не такая уж густая, чтобы в ней могли надолго спрятаться взрослая женщина и двое маленьких детей, не издавая при этом ни звука. Да и показать их мне не мешало бы в доказательство, а показывать их никто не спешил.

И мои дочери — слишком маленькие дети, чтобы молчать, а если их и захватили, то времени прошло немного, чтобы успеть увести их отсюда, да и крусоб не стали бы так делать, они пришли сюда побеждать и убивать, а не возиться с пленниками. А ещё со мной сейчас находилось достаточно много воинов, примерно совпадающее с количеством стоявших передо мной врагов, и только поэтому со мной начали переговоры, а так бы… Всё это я прекрасно понял и потому крикнул, перекрывая шум боя.

— Так покажи мне их!

— Они сидят за моей спиной, Тень, — ответил жрец, и его голос чуть заметно дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Когда ты согласишься сдаться, мы покажем их тебе!

— Сдаться? Ты в своём уме, старый ты дурак? Как только я сдамся, вы убьёте их на моих глазах, а потом убьёте и меня вслед за ними. Так что, врёшь ты или нет, но сдаваться я буду только Кукулькану, а не тебе, пендехо!

Жрец, а это оказался именно жрец, не нашёлся сразу, что ответить. Мои аргументы не отличались сложностью, но оказались для него слишком весомыми. Он замялся, и я видел, как его воины, прятавшиеся за деревьями и стенами соседних хижин, переглянулись, почувствовав неуверенность своего вождя.

И это он ещё не знал, что их основные силы понесли огромные потери и не могут сходу захватить селение, и с каждым часом сделать это им окажется всё сложнее и сложнее. Я стоял, прячась за деревом, чувствуя, как земля под ногами становится твёрже, а уверенность в моей правоте растёт с каждой секундой.

— Ты проиграешь, жрец, — заорал я из-за дерева. — Твои воины погибнут, а твоя ложь раскрыта. Скажи своим людям, чтобы они сложили оружие, и я сохраню вам жизнь. Если нет, то тогда ты сдохнешь первым.

Жрец ничего не сказал в ответ, рассмотреть его издалека у меня не получалось, и я не мог увидеть его глаза, уж слишком далеко от меня он находился. Но тут не нужно иметь особого ума, чтобы догадаться о его мыслях, жрец лихорадочно искал выход из создавшейся ситуации, и его ненависть ко мне могла подсказать лишь один вариант.

— Так сдохни же, наглый креоло! — жрец резко выбросил руку вперёд, и в тот же миг из-за укрытий грохнули выстрелы.

Я спрятался обратно за дерево, и тут же вражеская пуля впилась в его ствол точно напротив моей головы, что только вызывало у меня злорадную усмешку. Мои воины открыли ответный огонь, и поляна вокруг хижины заполнилась грохотом и пороховым дымом.

Я уже почти привык к такой обстановке и даже получал удовольствие от боя, горя в нём всей душой и душой же чувствуя само сражение. Посмотрим, что получится в итоге после этой схватки. Винчестер давно уже заряжен, а в патронташе осталась ещё половина патронов, так что, стрелять есть чем. Пока я разговаривал, не спеша зарядил оба барабана револьверов, и они вновь заняли свои места в кобурах, в ожидании применения.

Эти крусоб ещё не оценили всей выгоды единомоментной мощи огня, когда один человек за минуту может выстрелить как их семеро, так что, все прелести боя ждут их ещё впереди. А пока торопиться не стоит, в текущей перестрелке мне нужно точно понять, сколько их в действительности противостоит мне, и тогда мы пойдём в атаку.

В это время крусоб, прятавшиеся за деревьями и стенами, меняли позиции, перебегая от укрытия к укрытию, и их гортанные крики смешивались с выстрелами. Я приподнялся, прицелился в одного из них, мелькнувшего за углом соседней хижины, и выстрелил. Пуля попала в цель, индеец по инерции сделал ещё два шага и свалился в кусты, но я этого не видел, спрятавшись обратно за дерево.

Накал боя нарастал, но пока оставался слишком хаотичным, как всегда бывает в сельве, где каждый куст и каждое дерево становятся укрытием. Я видел, как один из моих воинов упал, схватившись за бок, и товарищ оттащил его за угол. Кто- то из крусоб попытался обойти нас справа, но мои люди уже засекли их и встретили мощным огнём.

Я выстрелил ещё раз, и в ответ прогремел залп из-за дальнего дерева. Мои воины держались, но я знал, что это только начало. Крусоб не собирались отступать, тем хуже для них, я уже смог сосчитать их и пришёл к выводу, что можно атаковать.

— Первая пятёрка стреляет, давит огнём, вторая пятёрка вперёд! — крикнул я приказ и, высунувшись из-за дерева, открыл непрерывный огонь по индейцам, то и дело дёргая рычажный механизм перезарядки винтовки.

Выстрел, выстрел, выстрел.

Ответный огонь после первого залпа затих и, бросившаяся вперёд вторая пятёрка под прикрытием огня первой, не понесла никаких потерь и стала отстреливать крусоб, практически не встречая сопротивления.

Жрец, недолго думая, выкрикнул что-то на языке майя, я не разобрал слов, но понял, что это приказ отступать. Его воины, прикрывая друг друга, начали отходить, исчезая за стволами деревьев. Я поднялся, чувствуя, как в спине пульсирует боль от полученной раны, и, не задумываясь, рванул вперёд, преследуя врагов.

За мной, услышав мой приказ и поняв, что я не собираюсь останавливаться, побежали и все мои оставшиеся воины. Патроны в винчестере скоро закончились, я нажал на спуск, и затвор щёлкнул впустую. Не раздумывая, я перебросил его за спину и невольно охнул от боли, которая пронзила все тело. В горячке боя я не обращал внимания на рану, но боль напомнила о себе, да так, что на мгновение перед глазами потемнело.

Я оправился через пару секунд, выхватил из кобур оба револьвера и продолжил бой. Стрелять с двух рук оказалось не совсем удобно, но зато результативно. Я видел, как двое из охраны вождя падают, один за другим, первый споткнулся от пули в голову и рухнул под дерево, второй упал с простреленной грудью. Теперь передо мной оставался только жрец.

Я погнался за ним, чувствуя, как ноги постепенно наливаются тяжестью, но не позволял себе остановиться. Он обернулся, вскинул карабин и выстрелил навскидку, пуля прошла выше, я уже ждал этого выстрела и успел упасть на землю. Зафиксировав руку с револьвером на поваленном стволе дерева, я быстро прицелился и выстрелил вдогонку, стараясь попасть в ногу жрецу.

Мне это удалось, он вскрикнул и упал, попытался подняться, но вторая пуля, выпущенная мной, заставила его рухнуть снова. Я поднялся, кряхтя от боли в спине, и не спеша подошёл к нему. Вокруг всё ещё слышались выстрелы, но они уже затихали, отдаляясь вглубь сельвы. Крусоб отступали, оставляя на земле своих убитых и раненых. Я не обращал на них внимания, мои глаза были прикованы к фигуре, которая лежала на земле в нескольких шагах от меня, прижимая руки к простреленному бедру.

Ах-Кукум, как я узнал позже его имя, смотрел на меня, и в его взгляде я не видел страха, только холодную ярость и ненависть. Он попытался подняться, но пуля во второй ноге заставила его снова рухнуть на землю. Он застонал, сжимая зубы, и я подошёл ближе, остановившись в нескольких шагах от него. Револьверы я опустил, но держал их рядом, в любой момент готовый выстрелить. Тишина вокруг нас становилась плотнее, только вдалеке всё ещё слышались одиночные выстрелы и крики. Я посмотрел на жреца сверху вниз, и в моём голосе прозвучала не столько злоба, сколько усталое спокойствие.

— Итак, жрец, — сказал я, присаживаясь перед ним на корточки, чтобы хорошо видеть его лицо. — Ты хотел захватить мою семью, но не получилось, ты хотел мою жизнь, но переоценил себя, ты хотел убить меня, но что-то пошло не так. Ты удивлён? Думаю, что нет, чему тут удивляться, если я Тень Кукулькана, а Кукулькан хозяин сельвы? Он тебя и покарал моими руками, как предателя своей веры, но ты ведь предал не только богов майя, своей сектой Говорящего Креста ты предал и Христоса. Подумать только, крест стал говорить, не иначе это злая шутка английских сэров. Узнаю их стиль, они и мне предложили помощь. Разумеется, за оружие, и разумеется, я согласился, но чуть-чуть, на своих условиях, а им и того оказалось достаточно. Сэры всегда за любой кипишь чужой кровью, и ты не исключение, индеец майя.

Жрец молчал и от боли вряд ли понимал то, что я ему говорил, а меня словно прорвало, видно, нервы уже ни к Кукулькану совсем стали или просто выговориться захотелось после пережитого боя.

— Теперь ты лежишь здесь, истекаешь кровью и…, — я сам себя оборвал, — но оставим эти пустые разговоры и перейдём к главному. Я хочу знать только одно… Кто тебе сообщил, где моя семья?

Жрец меня услышал, но только усмехнулся, и его усмешка скорее походила на предсмертный хрип, чем на смех.

— Твой жрец, — прохрипел он, и в его голосе слышалась насмешка, смешанная с болью, — тот, кого ты посадил в клетку, Иш-Мас. Он пришёл ко мне сам, он продал тебя за власть, тебя ненавидят даже внутри племени, Тень.

Внезапно меня осенило. Пробегая мимо старой сейбы, на которой укрывалась моя семья, я мельком заметил тело, смутно знакомое, но в суматохе боя не успел рассмотреть его как следует. Теперь же, глядя на жреца, я понял, кому оно могло принадлежать.

— Да, я так и думал, дело житейское. Это не его ли тело лежало возле дерева?

— Да, — жрец скривился в усмешке, и в ней скользнула боль. — Я убил его за обман.

— А как он там оказался? И где моя семья?

— Он убил твою семью, глупая Тень, — оскалился жрец, и в его голосе послышалось злорадство. — У тебя больше нет семьи.

— Опять врёшь, — сказал я, и голос мой остался ровным, хотя внутри всё сжалось. — Это ты освободил жреца, а потом что-то не поделил с ним и убил. Наверное, он не смог найти мою семью, как и ты. Это хорошо.

— Не радуйся, Тень, — прохрипел жрец, и его голос становился всё тише от потери крови. — Ты всё равно проиграешь. Говорящий Крест не прощает тех, кто встаёт на его пути. Ты не сможешь вечно прятаться в джунглях.

— Это я прячусь в джунглях? — хмыкнул я, чувствуя, как боль в спине напоминает о себе. — Послушай, служитель секты, Говорящего Креста не существует. Ты эти байки рассказывай своим воинам, а не мне, лживый пендехо. Я уже давно не верю ни во что, кроме револьвера в руках, и никому, поэтому и живой до сих пор. Послушай, жрец, ты истекаешь кровью, и если тебя не перевязать, то ты умрёшь. А проиграю я или нет, это уже не твоё дело. Секта Говорящего Креста — лишь один эпизод в моей жизни, и скажу тебе, не самый значительный.

Он хотел что- то ответить, но я поднялся, чувствуя, как каждый мускул спины протестует против движения, оглядел поле боя. Мои воины уже собирали убитых и раненых, и я видел, как они подходят к оставшимся крусоб, добивая тех, кто ещё шевелился. Я снова посмотрел на жреца.

— Я не прячусь, жрец. Я здесь. И я останусь здесь, пока не уничтожу вашу секту. Твоя смерть — лишь начало вашего конца.

Жрец в ответ усмехнулся, и в этой усмешке оказалось больше боли, чем насмешки.

— Ты думаешь, я боюсь смерти, Тень? Я служу Говорящему Кресту. Смерть — это не конец, это переход, и ты не сможешь меня напугать.

— Я не хочу тебя пугать, — сказал я, и голос мой стал спокоен, хотя внутри всё кипело. — Поздно уже, скажи, где остальные твои воины? Сколько их ещё в сельве? И кто из наших предал меня, кроме Иш-Маса?

Он закашлялся, и я увидел, что ему совсем плохо.

— Иш Мас был не один, — прохрипел он, — были и другие. Те, кто устал от твоей войны, те, кто хочет вернуть старые порядки. Они ждут удобного момента, чтобы перерезать тебе горло.

— Опять ты врёшь, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — Ты соткан из одного вранья, задумайся, что тебя ждёт впереди.

— Меня ждёт торжество! И Рай! — выкрикнул он, и в его голосе послышалась почти истерическая уверенность.

— Ясно, — я махнул рукой, не желая спорить с умирающим фанатиком. Мне главное найти сейчас семью и громить дальше остатки этой маленькой армии крусоб. Они надоели мне очень сильно, как и вся эта возня, именуемая Кастовой войной.

Вокруг нас уже собирались мои воины, они ждали знака, чтобы добить жреца, но я поднял руку, останавливая их, и снова посмотрел на него.

— Назови их имена, и я дам тебе умереть быстро и без боли. Если нет, то я оставлю тебя здесь, и ты будешь умирать медленно, слушая, как твой Крест молчит.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видел борьбу, он знал, что я не шучу. Он знал, что у него нет выбора. Но я понял, что всё равно не услышу правду. Врагов внутри племени придётся искать самому. Жрец просто соврёт, называя имена тех, кто меня не предавал, чтобы посеять сомнения и раздор.

— Принесите его в жертву Кукулькану, — отдал я приказ и развернулся, не слушая дальше, что творилось за моей спиной.

Я стал перезаряжать револьверы и винчестер на ходу, чувствуя, как каждый щелчок затвора отдаётся в голове. Жестокость порождает жестокость. Я бы и рад простить, но меня не поймут. Сельва безжалостна ко всем её врагам, и не мне её судить, потому что кто я здесь? Всего лишь человек.

Я перевёл дыхание и повернулся к своим людям, которые собирались вокруг меня, усталые, но живые. Мы не победили, но мы выжили, и это ещё не конец, в селении слышалась перестрелка, значит, крусоб продолжают атаковать нас.

Я повернулся и пошёл к старой сейбе, искать свою семью и заодно воевать дальше, до последнего патрона и до последней капли крови врага… В груди росло тревожное предчувствие, но я гнал его прочь. Я должен найти их живыми, и я найду, чего бы мне это ни стоило.