Лагерь крусоб располагался в глубине сельвы, на небольшой возвышенности, окружённой болотами и густыми зарослями. В центре, под навесом из пальмовых листьев, у костра сидели двое: верховный вождь На-Чан-Кан и главный жрец Ах-Кукум. Рядом с ними лежали перевязанные шнурками палочки, символы заключённых договоров. Открытый, с Верховным вождём ишканхи, тайный, со жрецом Иш-Масом.

Ах-Кукум носивший титул Tata Polin (Хранитель креста) перебирал сухие листья, время от времени поднимая взгляд на вождя крусоб.

— Ты веришь этому жрецу, Ах-Кукум? — спросил На-Чан-Кан, и голос его прозвучал глухо, как ветер в пещере.

— Я верю в его ненависть, — ответил жрец, и на его губах мелькнула тень улыбки. — Иш-Мас ненавидит Тень Кукулькана, он говорил мне это в глаза, и сказал, что белый вождь отнял у него власть над душами, и что Кукулькан чуждый ему бог.

— И ты предложил ему сделку?

— Да, я предложил ему сделку, — кивнул Ах-Кукум. — Он отдаёт нам Тень, а мы помогаем вернуть власть старому вождю. Мы уходим к границам, а ишканхи остаются под властью тех, кто правил здесь до него. Он согласился и уже получил первую часть платы, немного серебра и обещание, что жрецы останутся не тронуты.

— Но ты не собираешься выполнять эту сделку до конца, -сказал вождь, и в его голосе послышалась насмешка.

— Сделка — это всего лишь сделка, — ответил жрец, и его глаза сверкнули в свете костра. — Мы получим Тень и захватим его семью. А потом… мы уничтожим всё это гнездо, чтобы ишканхи запомнили, что значит заключать договоры с крусоб.

На-Чан-Кан усмехнулся, обнажив редкие зубы.

— Расскажи свой план.

Ах-Кукум поднялся, подошёл к карте, нарисованной на шкуре, и провёл пальцем по линии, ведущей к селению ишканхи.

— Иш-Мас сказал, что Тень сейчас далеко, он ушёл в полевой лагерь и не вернётся до конца месяца. Это даёт нам время. Мы нападём на селение, когда его там не будет, и захватим его жену и дочь, а затем станем ждать. Когда он вернётся, то попытается их освободить, и тогда мы убьём его. Если же он не вернётся, мы убьём их у всех на глазах.

— А если он приведёт с собой отряд? — спросил вождь.

— Мы к этому готовы, — сказал жрец. — Я уже отправил разведчиков на тропы, ведущие из его лагеря, они сообщат, когда он тронется в путь. Мы перекроем все подходы к селению, и он не сможет пройти незамеченным. А если он попытается прорваться силой, мы устроим ему засаду.

Вождь долго молчал, глядя на карту, затем кивнул.

— Хорошо, — сказал он, — я отдам приказ воинам. Завтра на рассвете мы выступим. Но помни, Ах-Кукум, если мы не поймаем Тень, мы потеряем всё, и тогда даже твой Говорящий Крест не поможет нам.

— Не потеряем, — ответил жрец, и в его голосе послышалась холодная уверенность, — Кукулькан просто тень. А тени можно рассеять, и мы сделаем это.

Он подошёл к алтарю, стоящему рядом с костром, и начал читать молитвы, обращённые к Говорящему Кресту. Вокруг него собирались воины, готовясь к завтрашнему дню. В лагере уже не осталось сомнений: завтра они начнут решающую битву, которая должна изменить ход войны.

— Хорошо, — сказал На-Чан-Кан, — мы не станем ждать, когда он уйдёт из селения, достаточно того, что он останется с десятком воинов, и тогда мы нападём. Мы воспользуемся любой возможностью, чтобы подловить Тень Кукулькана, и поймаем его. Это сказал я, На-Чан-Кан.

— Да будет так! — приложил руку к сердцу верховный жрец крусоб, постоял так некоторое время и ушёл к себе.

Ночь прошла в сборах. Воины крусоб проверяли оружие, точили мачете и готовили припасы. Их насчитывалось больше трёх сотен, более чем достаточно, чтобы нанести удар, от которого ишканхи не оправятся. Ах-Кукум почти не спал, он всё думал о Тени Кукулькана, который стал легендой. Он слышал о нём от многих, и его ненависть к этому человеку уже походила на веру, которую он никогда не мог обрести. Он знал, что если ему удастся уничтожить его, крусоб получат власть над сельвой, и Говорящий Крест надолго окажется в безопасности.

На рассвете они выступили. Впереди передвигались разведчики, за ними все основные силы. Ах-Кукум шёл в центре отряда, неся перед собой священный символ — Крест, который, по его словам, давал им победу. Он знал, что это только начало. Настоящая битва начнётся тогда, когда они ворвутся в селение и увидят лицо Тени и лица членов его семьи. Он готовился к этому моменту, потому что знал: он станет либо его триумфом, либо его гибелью.

И этот день настал, лазутчик сообщил, что Тень Кукулькана, забрав с собой десяток воинов, ушёл в главное селение, к семье. Это весть обрадовала Ах-Кукума, значит, им удастся поймать сразу всех. Тень не сможет собрать всех своих воинов, а те, что находятся в полевом лагере, не успеют прийти к нему на помощь, ведь всё окажется решено за день.

* * *

Пока я размышлял, как поступить с предателем, ожидая наступления утра, за меня всё решили крусоб. Мой полевой лагерь располагался в одном дневном переходе от главного селения, там находились сто пятьдесят воинов, из которых я взял с собой лишь десяток. Ещё пятьдесят воинов жили в главном селении, и с окрестностей можно было собрать ещё около пятидесяти.

Дополнительно расставленные везде посты первой и второй линии обороны вмещали в себя около ста воинов. Со всего племени я мог собрать не больше тысячи воинов, плюс союзники привели бы около пятисот, и это максимум. Так что, силы оказались небольшие, намного меньше, чем у крусоб, но дело ведь не в количестве, а в их качестве, и в том, что наши противники не умеют воевать в темноте, а мы умеем.

Вышедших на тропу воинов крусоб заметили уже первые посты, и как они не старались обойти их бесшумно, ничего не получилось. Несколько моих разведчиков погибли, но смогли предупредить о наступлении врага всех остальных. Они успели выстрелить, и этот выстрел разбудил сельву. Взревели в ночи тяжким воем роговые трубы, оповещая всех о приближающейся опасности, запылали ярким огнём сигнальные костры.

Весь посёлок проснулся, я буквально только уснул в кругу семьи, прижавшись спиной к тёплому боку Ишчель, как подскочил, услышав тревожный сигнал, которому сам же и обучил своих воинов. Этот звук врезался в сон, как нож, и уже через секунду я стоял на ногах, нашаривая в темноте ремень с кобурой.

Одеться мне — только подпоясаться, так что сборы мои оказались недолгими. Я сразу понял, что предстоит тяжёлый бой, и что крусоб смогли опередить меня. Сначала я подумал, что они напали из- за ареста главного жреца, а потом сообразил, что нет, они напали, потому что планировали, просто так совпало.

Иш-Мас являлся лишь частью их плана, и основной удар они готовили задолго до нашего разговора. И если они уже здесь, значит, их вождь и жрец решили, что настал нужный час. Перевязав себя двумя патронташами, один через плечо, другой на пояс, я схватил винчестер, оба револьвера в кобурах, которые надел на себя вместе с поясным ремнём, подхватил даже дробовик, и стал собирать свой небольшой отряд и всех находящихся в селении воинов, организовывая оборону. Без Кан Эка это сделать тяжело, но другого выхода нет, он в полевом лагере, и ему нужно время, чтобы привести подмогу.

В полевом лагере наверняка уже услышали тревожный сигнал, и Кан Эк постарается как можно скорее привести всех остальных. Но вот успеют ли они? Дорога через джунгли в темноте — это не прогулка по хвойному лесу в средней полосе России. Даже если они сорвутся сразу, им понадобится не меньше половины дня, чтобы добраться, а то и больше, так как им придётся ещё и на ходу вести бой. А у меня в запасе часов ожидания, скорее всего, нет. Я знал, что если Кан Эк не подоспеет вовремя, нам придётся драться до последнего патрона и последнего человека, потому что отступать всё равно некуда, позади семья.

— Эрнесто! — послышался сзади меня испуганный голос Ишчель. Она стояла на пороге хижины, держа на руках грудную Терезу, а Мария, проснувшаяся от шума, прижималась к её ноге.

— Ишчель, возьми девочек, и спрячься, — обернулся я к ней, не успев уйти, да оно и к лучшему. Пока я собирался, пока обдумывал, что и как делать дальше, жена и дети проснулись, напуганные всеобщим шумом.

Голос мой поневоле оказался сухим и резким, но я не мог позволить себе нежности, каждая секунда промедления стоила жизни. Лучше сразу показать, что всё слишком серьёзно, чем долго уговаривать, да и жизнь здесь другая, так что уговаривать никого не пришлось, Ишчель сразу всё поняла.

— Где? — спросила она, и в её голосе слышался страх, который она пыталась подавить.

— Вот на этой сейбе. Помнишь, я в развилке делал навес? -я указал рукой в сторону старого дерева, которое росло совсем рядом. — Там ты окажешься в безопасности, никто не додумается смотреть наверх. Забирайся и не высовывайся, пока я не приду за вами.

— Да, — кивнула она, и я увидел в её глазах ту самую твёрдость, которая появлялась у женщин племени, когда вставал вопрос о выживании.

— Пойдём, я помогу тебе.

Забрав пятилетнюю Марию и грудную Терезу, я подсадил Ишчель на дерево, передал ей детей, велел молчать самой, а Терезе затыкать рот грудью, если что, и уже со спокойной совестью побежал воевать. Я знал, что они пока в безопасности, и это позволяло мне сосредоточиться на том, что ждало впереди.

Наступал рассвет, но темнота не торопилась отступать, и только огни сигнальных костров освещали селение, бросая длинные, дрожащие тени на стены хижин и лица бегущих людей. Крик женщин, плач детей, топот ног — всё смешалось в один сплошной гул, который я слышал, продолжая бежать вперёд.

Я видел, как мои воины уже строились у северного входа в селение, и сразу понял, что, скорее всего, там окажется направление главного удара. С юга и запада тоже возможно нападение, но в той стороне находятся болота, которые должны задержать врага. Если крусоб сунутся туда, они увязнут, если нет, то пойдут через север, где тропа шире и суше.

— Всем занять позиции! — крикнул я, чувствуя, как голос разрывает тишину. — Держать северный вход! Остальные, прикрывать фланги! Если они прорвутся, мы потеряем всё.

Не надеясь на верховного вождя, я расставил воинов так, как делал это на учениях: стрелки за укрытиями, группы поддержки сзади, резерв в центре селения, чтобы прикрыть отступление или контратаковать. Если нападающие прорвутся с северной стороны, резерв должен задержать их, пока мы не перегруппируемся.

Я успел заметить, как один из воинов, стоявший рядом, взглянул на меня с той особенной смесью страха и решимости, которую я видел много раз. Я знал, что у нас есть несколько часов, чтобы подготовиться. И я понимал, что эти часы решат, выживет ли селение или сгорит дотла.

— Этого не может быть! — воскликнул Верховный вождь, и его голос дрогнул. Он стоял у входа в свою хижину, опираясь на посох, и я видел, как его лицо, старое и изрезанное морщинами, исказилось от гнева и неверия. Его глаза, привыкшие к спокойствию и мудрости, теперь горели той особенной яростью, которая бывает у людей, когда рушится их мир.

— Может, — ответил я, чувствуя, как время уходит, и каждое слово, которое мы тратим на споры, может стоить жизни. — Иначе чем ты объяснишь, что крусоб нарушили ваш договор и заключённое с ними перемирие, и напали на нас, когда мы меньше всего оказались к этому готовы? Они знали, где и когда ударить, они знали, что я не в полевом лагере, а ушёл. Они знали, что мои лучшие воины находятся в полевом лагере, а не здесь. Кто мог им это сообщить, кроме Иш- Маса?

Верховный вождь покачал головой, и я видел, как его руки, сжимающие посох, начинают дрожать. Он был стар, и я знал, что это известие для него оказалось тяжелее, чем любая рана.

— Я верил ему, — тихо сказал он, и в его голосе послышалась горечь, которая бывает только у тех, кто потерял друга. — Мы вместе росли, вместе воевали, вместе молились. Он был жрецом, Барра- Юм, и голосом наших богов, жаль, что старый жрец умер, а новый предал.

— Он был голосом своей жадности, — ответил я, и голос мой стал твёрже, потому что я знал: сейчас нельзя сомневаться. — Он продал нас крусоб и хотел вернуть себе власть, которую потерял, когда я стал военным вождём под Тенью Кукулькана, и теперь мы заплатим за это кровью.

Вождь молчал. Время уходило, и я чувствовал, что если мы не решим, как поступить дальше, мы потеряем всё.

— Ты должен поверить мне, — сказал я.

Верховный вождь поднял на меня глаза. В них плескалась боль, но я видел, как в них загорается тот самый огонь, который всегда присутствовал у индейцев.

— Хорошо, я пойду к Иш-Масу и казню его, он не должен спастись, даже если всё селение сгорит.

— Поступай, как хочешь, — кивнул я и, развернувшись, побежал к выстроившимся воинам, чувствуя, как тяжесть его слов ложится на мои плечи. Я знал, что этот бой станет решающим, и что я должен сделать всё, чтобы выжить самому и сохранить своих людей. Я слышал, как за спиной вождь начал отдавать команды, как его голос, старый и хриплый, поднимал воинов, и я понял, что он принял мою правду. Теперь оставалось только сделать то, что я обещал.

Солнце не успело ещё взойти над сельвой, когда нас атаковали. Неожиданно из темноты вылетела первая пуля, и бой начался. Редкая поначалу канонада усиливалась с каждым мгновением, вгоняя меня в ярость и мешая понять направление главного удара. Постепенно напор крусоб увеличился, и мои воины, державшие оборону по периметру селения, стали отступать.

До нас стали долетать пули, и первая из них просвистела мимо меня, ударив в ствол дерева. Я пригнулся, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, и крикнул.

— Огонь!

Грохнули выстрелы, и я увидел, как фигуры крусоб, только что возникшие из темноты, начинают падать. Но их оказалось слишком много, они шли волнами, и я чувствовал, что этот бой может затянуться надолго. Я перезарядил винчестер и, подняв его, выстрелил по тени, которая метнулась между деревьями, тут же кто- то вскрикнул и упал.

Пули защёлкали с обеих сторон, в этом хаосе смерти мне видимо пора организовывать контратаку, но я ещё не был в этом полностью уверен. Вдруг я услышал звук, от которого у меня похолодело внутри: где-то за линией атаки крусоб запели. Песня гортанная и тягучая, в которой звучали имена их богов и Говорящего Креста. Они шли в бой, веря, что с ними сила, которая сильнее пуль, и я знал, что если они прорвутся, то будут драться до последнего, потому что для них это священная война.

Я перезарядил винчестер, проверил, сколько патронов осталось в подсумке, не так и много, но на этот бой точно хватит. Я подумал о Кан Эке, успеет ли он привести подмогу? Скорее всего, не успеет, значит, нам придется драться до последнего патрона и последнего человека, потому что отступать всё равно некуда.

Между тем бой всё больше разгорался. Выстрелы слышались со всех сторон: и с севера, где мы держали основную линию, и с запада, где болота должны были задержать нападающих, и даже с востока, откуда я совсем не ожидал удара. Крусоб обходили нас с трёх сторон, и их гортанные крики смешивались с грохотом выстрелов, создавая тот особенный хаос, который бывает только в ночных боях.

Я видел, как в свете сигнальных костров мечутся тени, как мои воины падают, как другие занимают их места. Если так пойдёт дальше, нас просто перережут по частям. Нужно атаковать резервом, видно время на то пришло, ведь крусоб явно превосходят нас по численности, и даже мои линии обороны не сдержали врага, значит их очень, очень много.

Не стану скрывать, я, к своему стыду, оказался не готов к неожиданному нападению крусоб. Теоретически я ждал его, но вот как-то не сейчас, прошляпил фактически нападение, хотя и подстраховался. Судя по тому, что бой только разгорался, на нас напал передовой отряд крусоб, что прорвался первым сквозь линии обороны.

Вскоре наступил рассвет, солнце взошло, и серые тени воинов стали отчётливо видны. Ко мне стали стекаться все воины, имеющие винчестеры, всего их собралось семнадцать человек, включая мой личный десяток, и я решил, что это достаточное количество для того, чтобы нанести удар в обстановке общего хаоса.

— Атакуем тройками, стреляем только из укрытий или на ходу, но наверняка, патронов не жалеть. Мы должны подавить противника огнём и уничтожить его как можно больше. У кого есть дробовики? — обратился я к ним.

Дробовики оказались у пятерых.

— С дробовиками идут впереди, делаете залп и отходите за спины других, перезаряжаетесь и снова выходите вперёд для залпа. Все всё поняли?

В ответ раздались согласные крики и, не став терять время, я отправил всех бой, следуя вместе с ними. Рассвет уже начал разгонять тьму, но дым от сигнальных костров и пороховая гарь висели в воздухе плотной пеленой, смешиваясь с утренним туманом. В этом сером, дрожащем свете тени становились отчётливее, и я видел, как крусоб перебегают между деревьями, пригибаясь к земле, словно тени, которые боятся света.

Мы рассыпались по широкой дуге, как я и учил, с интервалом в несколько шагов. «Дробовики» шли впереди, готовые снести всё на своём пути. За ними наступали остальные воины, что должны добивать тех, кто уцелеет после первого залпа. В воздухе пахло сыростью, порохом и кровью, где- то впереди кричали дети и слышался женский плачь, и эти звуки только озлобляли меня против врагов.

Первая группа крусоб выскочила на нас из-за поворота тропы, что начиналась от крайней хижины. Их оказалось человек двадцать, может больше. Они бежали, держа карабины в руках, и я увидел, как блеснуло солнце на стволе одного из них в сером свете утра. Я не успел крикнуть, как дробовики ударили первыми, грохот слитных выстрелов оглушил меня, как и всех остальных, ощутимо заложило уши.

Картечь буквально смела переднюю шеренгу нападающих, и я видел, как тела врагов падают, как кто-то из них пытается подняться, но уже не может. Винчестеры заговорили следом, и я сам, практически не целясь, выстрелил в одного из врагов.

Кто- то из крусоб успел выстрелить в ответ, и пуля ударила в землю рядом с моей ногой, выбив фонтанчик грязи. Я перекатился в сторону, чувствуя, как мокрая трава скользит под рукой, и выстрелил снова. Пуля попала в грудь бегущего на меня воина, и он споткнулся, упал лицом вниз, и больше не поднялся. Вокруг меня кричали, и я слышал, как Пабло командует: «Смена! Дробовики назад, винчестеры вперёд!», — и понял, что они действуют правильно, как я и обучал их, и даже без оглядки на меня.

Прошло немного времени, и мы разбили тех, кто на нас выскочил, оставшиеся в живых бросились наутёк, но на смену им показались другие, когда мы ринулись за ними в погоню. Бой разгорался, и не везде ишканхи могли дать такой отпор, как мой отряд, впрочем, я на это и не надеялся.

— Вперёд! — коротко скомандовал я, и мы стали продвигаться дальше, отыскивая основные силы противника, а заодно и их главарей. Это оказалось совсем несложно, и через несколько минут мы буквально нарвались на плотные ряды наступающих, тут же вступив с ними в затяжной бой. Врагов оказалось намного больше, чем нас, а запасы наших патронов к дробовикам были не бесконечны.

Крусоб давили нас численным преимуществом, и мы несли огромные потери. Перемещаясь от дерева к дереву, я оступился и почувствовал, как спина ударилась о ствол сейбы, пригнувшись, перезарядил винчестер и выглянул из-за укрытия. Крусоб, казалось, лезли отовсюду. Я замечал их везде: и в кустах, и за деревьями, и кажется, даже на деревьях. Один из них, удачно спрятавшись за ствол старого дерева, часто стрелял, видимо ружье у него оказалось под стать нашим, и пули ложились рядом, заставляя прятаться за деревьями.

Выбрав его в качестве жертвы, я прицелился, и когда он в очередной раз высунулся из-за дерева, плавно нажал на спуск. Грохнул выстрел, пуля пробила ему череп, и он откинулся назад. Следом, откуда- то из глубины, донёсся протяжный крик: кто- то из обороняющих селение кричал от боли, и в этом крике слышался гнев, смешанный с отчаянием.

Бой длился уже, наверное, больше часа, но мне казалось, что прошла вечность. Мои воины, те, что были вооружены винчестерами, отстреливались, и я видел, как некоторые из них уже получили ранения. Кто-то держался за плечо, из которого сочилась кровь, кто-то лежал на земле, прижимая руки к животу, а кто-то уже навеки ушёл в мир предков, и его тело оставалось лежать в грязи, смешанной с кровью.

Я чувствовал запах пота, пороха и крови, перебивающий влажное дыхание сельвы, запах гниющих листьев и сырой земли, которую топтали сотни ног. В ушах звенело от выстрелов, и я почти не слышал своих команд. Но я видел, как бойцы двигаются, как они стреляют, как они умирают, и каждый раз, когда кто-то из моих падал, внутри меня что-то обрывалось.

И вдруг, когда я уже подумал, что мы не выдержим, и нас возьмут численным превосходством, я услышал звук, который заставил меня вздрогнуть. Это оказались выстрелы, далёкие, но отчётливо доносившиеся с восточной стороны, откуда должна прийти помощь. Не иначе, это мои воины, идущие к нам с Кан Эком, я почувствовал, как в груди вспыхнула надежда, но она тут же угасла, когда перестрелка продлилась недолго и вскоре захлебнулась.

Она стихла так же внезапно, как и началась, и в наступившей тишине я услышал только крики крусоб, которые, казалось, становились громче. Они почувствовали, что помощь к нам не пришла, и их ярость удесятерилась. Я понял, что если мы не предпримем что-то прямо сейчас, нас просто перережут.

В порыве отчаянья, когда уже не осталось ни времени, ни сил думать о тактике, я скомандовал.

— В атаку! Врукопашную!

Не ожидая от себя такого, я дико заорал, перекрывая шум боя.

— Ура!!! Вперёд! Сука, вперёд! Ура! — и уже в самом конце я выдохнул последний призыв, — Кукулькан!

Этот крик вырвался из горла сам собой, не как команда, а как выплеск всей ярости, которая накопилась за эту долгую ночь. И я увидел, как мои воины, услышав мой голос, подхватили его.

— Ура! — закричали те, кто ещё мог держать оружие.

— Ура! — закричали раненые, поднимаясь с земли.

— Ура! — закричали даже те, кто уже не мог идти, хотя они и не понимали этого боевого клича, но, не задумываясь, подхватили его.

Я бросился вперёд, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как ветер, смешанный с пороховой гарью, резко бьёт в лицо. Мы ударили в центр их наступающих порядков, и я увидел лица крусоб, искажённые страхом, потому что они не ожидали, что мы перейдём в атаку, когда уже начали проигрывать.

Первый крусоб, который попался мне на пути, даже не успел поднять мачете, как я ударил его прикладом винчестера в лицо, и он рухнул, заливая кровью траву. Второго я застрелил выстрелом в упор, третьего свалил ударом в голову, четвёртого и пятого застрелил из револьвера, а дальше события замелькали, как в каком-то страшном калейдоскопе.

Я кричал, хрипел, матерился, рвал зубами, стрелял, наотмашь бил мачете, не помня себя от ярости. Рядом со мной бился Пабло, который уже потерял винтовку и дрался ножом, уходя от ударов мачете. Я видел, как он уклоняется, как его рука, сжимающая нож, мелькает в воздухе, и как крусоб, получив удар, оседает на землю. Вокруг нас образовалась каша из тел, криков, лязга металла и хрипов умирающих.

Кто-то ударил меня сзади, я почувствовал, как треснула от разреза ткань на моей спине, но я не остановился, а развернулся, ударил прикладом в грудь нападавшего и, когда он пошатнулся, выстрелил в упор из второго револьвера, который всё это время находился у меня в кобуре. Тело напавшего на меня индейца откинулось назад, и он упал на спину, уже мёртвый. Я перешагнул через него и снова кинулся вперёд, туда, где крусоб пытались перегруппироваться, стреляя при этом уже не из винчестера, а из револьвера.

И под нашим безумным натиском крусоб дрогнули, их ряды начали рассыпаться, и я слышал, как кто-то из их вожаков, стоявший позади, грозно кричит на языке майя, пытаясь остановить отступление. Но он уже опоздал. Мы прорвались через их линию, и я видел, как они начинают отходить, как их охватывает паника, смешанная с ужасом перед нашим бешеным напором.

Остатки нападающих, поняв, что теперь у них нет шансов, бросились врассыпную, оставляя раненых и убитых. Крикнув своим воинам, я начал преследование, на ходу перезаряжая винчестер и револьверы, и через пару минут ворвался в их полевой лагерь, где находился военный вождь. Короткая перестрелка, результатом которой стало валящееся на землю тело чужого вождя, и крусоб окончательно дрогнули.

Остановившись после этого, я оглянулся вокруг, машинально фиксируя трупы, раненых, наши потери и оставшихся в живых воинов. Преследовать крусоб я не стал, слишком большие потери оказались у нас, и пока не подойдёт подкрепление, продолжение боевых действий бессмысленно.

Я стоял посреди поляны, тяжело дыша, и чувствовал, как боль в лопатке пульсирует в такт сердцу. Потом провёл рукой по спине, и мои пальцы стали мокрыми. Рана оказалась неглубокой, но кровь текла с неё обильно, и я понимал, что её нужно перевязать, но пока я смотрел на поле боя, где наши воины уже начали собирать раненых и добивать умирающих крусоб.

Я подошёл к Пабло, который сидел на земле, перевязывая свою руку. Он поднял на меня глаза и усмехнулся.

— Мы сделали это, Барра-Юм.

— Да, мы сделали это, — ответил я, садясь рядом с ним на землю и чувствуя, как усталость наваливается на меня.

Солнце уже высоко поднялось над джунглями, и его лучи пробивались сквозь листву, освещая поле боя. Меня перевязали, и я вдруг понял, что мне нужно увидеть Ишчель, которая, наверное, уже выбралась из укрытия, если селение не захватили, что вряд ли, ведь мы разбили крусоб, и они бежали. Я поднялся и, собрав выживших воинов, направился с ними обратно в селение, где ждала моя семья. Каждый шаг отдавался болью в спине, но я спешил изо всех сил, надеясь на лучшее.