Падре Антонио сидел в монастырском дворе, наслаждаясь очередным тёплым вечером, и смотрел прямо перед собой, спокойно перебирая янтарные чётки. Камни старого монастыря ещё хранили дневное тепло, и в воздухе витал запах цветущих апельсиновых деревьев, тот самый запах, который он помнил с юности, когда только пришёл в эту обитель. Где-то за стенами слышались голоса послушников, а редкие птицы перекликались в кронах, готовясь ко сну, но он не слышал их. Мысли его витали далеко, там, где дикие деревья сельвы смыкались над головой его сына.

Эрнесто. Он произнёс это имя про себя, и оно отозвалось в душе теплом и болью одновременно. Он видел его таким, каким тот показался ему в последнюю встречу, уставшим, но не сломленным, с глазами, которые уже не являлись глазами мальчика, когда-то оставленного семье де ла Барра. Тогда, много лет назад, он думал, что поступает правильно.

Теперь он понимал, что, возможно, ошибался. Но кто знает, как сложилась бы его жизнь, если он поступил иначе? Война, смерть, бегство — всё это являлось частью пути, который Эрнесто выбрал сам. Или, может, это он, падре, выбрал за него.

Он перебирал чётки, чувствуя, как гладкий янтарь мягко касается пальцев, и думал о том, что письмо, отправленное через Карлоса, уже должно дойти до сына. Теперь оставалось только ждать, а это он умел, всю свою жизнь он ждал: ответов, перемен, прощения. И теперь он ждал, что Эрнесто приедет, чтобы увидеть его в последний раз. Он чувствовал, что время уходит, и что этот разговор станет последним. Но он готов к нему, потому что знал: нужно сказать то, что осталось не сказано много лет назад.

Где-то там, за горизонтом, в сельве, его сын воевал за своё будущее, и падре Антонио знал, что он будет молиться за него каждый день, до последнего своего вздоха.

Вечерняя прохлада начала опускаться на монастырский двор, и падре поднялся, чувствуя, как боль в коленях вновь напоминает о возрасте. Он медленно прошёл по дорожке, касаясь пальцами каменной стены, и направился в свою келью. Завтрашний день принесёт новые заботы и, возможно, новости. Но сегодня он позволит себе вспомнить всё, что прошло, и помолиться за того, кого любил, сам того не сознавая.

Он знал, что этот вечер останется одним из тех, которые он запомнит навсегда, потому что такие минуты тишины и покоя, когда можно остаться наедине с собой, не часто выпадали в его жизни. И он собирался использовать его, чтобы сказать себе правду, которую он так долго скрывал от всех, включая самого себя.

Придя к себе в келью, он достал принесённые из тайной комнаты документы и разложил их на столе. Зажёг светильник, стоявший на краю стола, и его жёлтое пламя разогнало тени, танцующие на старых каменных стенах. Падре сел на деревянный стул, положил перед собой стопку бумаг, исписанных мелким, аккуратным почерком, и взял перо, которое лежало в чернильнице. Рука его слегка дрожала, но он знал, что без труда напишет все нужные письма, а если вдруг случится клякса, так что с того? Он перепишет заново, в его возрасте не торопятся жить, и каждое мгновение имеет смысл.

Он стал кропотливо разбирать документы, проверяя каждое слово, каждую дату. Он перебирал не просто бумаги, он перелистывал листы прошлого, что в будущем превратятся в банальную страховку. Страховку жизни Эрнесто, если ему повезёт прорваться через череду невзгод, которые уже начались и, возможно, продолжатся ещё долго. Падре знал, что не сможет всегда оставаться рядом, и хотел оставить сыну то, что поможет ему, если он сам уже не сможет помочь. Он верил в Эрнесто, ведь это его единственный сын, а сын Антонио де Ланда не может стать посредственностью!

Он писал письма, завещания, инструкции для людей, которые могли оказаться рядом, когда он уйдёт. Его пальцы, уже не такие ловкие, как раньше, выводили аккуратные буквы, и в каждой из них жила его любовь и тревога. Он перечитывал написанное, исправлял, добавлял детали, которые могли оказаться важными. Иногда он останавливался, задумывался и, прикрыв глаза, возвращался к работе. Он знал, что эти бумаги — его последний дар сыну, и он хотел, чтобы они оказались безупречными.

За окном уже наступила ночь, и светильник бросал неровный свет на стол. Падре отложил перо, провёл рукой по лицу и посмотрел на гору бумаг, которые он подготовил. Он чувствовал, что сделал всё, что мог. Остальное зависело от Эрнесто и от того, что приготовила для него судьба. Он перекрестился, глядя на образ Девы Марии, висевший на стене, и прошептал молитву, но не за себя, а за сына, который находился сейчас далеко в джунглях, и за его будущее, которое он, падре Антонио, пытался защитить даже после своей смерти.

Падре убрал стопку бумаг в сейф, щёлкнул замком и, помедлив, достал из того же ящика все письма, полученные от кардинала Риберто Ростиньяни. Они лежали аккуратной стопкой, перевязанные тонкой шёлковой лентой, потому что он хранил их с особой тщательностью. Развязав ленту, он разложил их перед собой и, не торопясь, стал вчитываться в каждое, словно видел их впервые.

Спать ему не хотелось, старость давала о себе знать, но на трудоспособность это не влияло. Он продолжал работать, чувствуя, как ночная тишина обволакивает келью, и только шорох страниц да скрип железного пера нарушали её зыбкое покрывало. Светильник, стоявший на столе, бросал жёлтый свет на бумаги, делая их почти прозрачными, и падре приходилось всматриваться, чтобы перечитать строки, которые кардинал писал ему на протяжении последних месяцев. Он знал их почти наизусть, но каждый раз находил в них что-то новое, что ускользало от него раньше.

Он дошёл до последнего письма, в котором Ростиньяни описывал свои планы относительно мексиканской церкви, и остановился, перечитывая отдельные строки. Мысли его текли ровно, словно он перебирал чётки, и в голове постепенно вырисовывался ответ, который он должен написать ему.

Он взял перо, окунул в чернильницу и начал писать. Медленно, но уверенно он излагал свои мысли, указывая на ошибки президента Порфирио Диаса, который, по его мнению, слишком полагался на масонов и либералов, игнорируя интересы церкви. Он писал о том, как Диас, при всей своей прагматичности, терял контроль над ситуацией на Юкатане, позволяя креолам и иностранным компаниям безнаказанно грабить земли и людей.

Он давал характеристику мексиканским иерархам католической церкви, отмечая, кто из них верен Риму, а кто уже склонился перед властью президента. Он видел эту борьбу изнутри и знал, что на кону стоит больше, чем просто влияние.

В конце письма он указал своё личное прошение, и в его словах сквозило нечто большее, чем просто просьба. В них имелся намёк на то, что за эту просьбу будет уплачено отдельно, и не деньгами, а теми тайнами, которые он уносил с собой. Он писал осторожно, но в каждой фразе чувствовалась твёрдая рука человека, который знает цену своим словам.

'Ваше Высокопреосвященство,

С глубочайшим почтением и смирением обращаюсь к Вам, ибо настало время, когда я должен просить Вашей помощи и заступничества перед Святым Престолом.

Вы знаете о молодом человеке, о котором я писал Вам ранее. Эрнесто де ла Барра, мой духовный сын и продолжатель дела, которое мы с Вами считаем святым, уже долгое время ведёт борьбу в джунглях Юкатана. Он стал военным вождём индейцев майя, объединил разрозненные племена и создал боевой отряд, способный противостоять крусоб и защищать земли, где католическая вера может вновь обрести свою паству.

Я прошу Вас о двух вещах.

Возможность исходатайствовать перед военным ведомством Мексики о присвоение Эрнесто звания младшего офицера, лейтенанта, с официальным признанием его тайным разведчиком в сельве. Это даст ему легальную защиту, если обстоятельства вынудят его выйти из тени, и позволит церкви иметь официального представителя в самых глухих уголках Юкатана.

А когда его отряд покажет себя в деле (а я не сомневаюсь, что это произойдёт в ближайшее время), я прошу Вас ходатайствовать о присвоении ему звания капитана, как человеку, который не только организовал боевую единицу, но и доказал свою верность церкви, способность вести людей и видеть стратегическую перспективу. Он уже сейчас управляет отрядом в сто пятьдесят воинов, а вскоре их станет больше.

Я понимаю, что это необычная просьба, Ваше Высокопреосвященство. Но времена, в которые мы живём, требуют необычных решений. Америка наступает, Британия, Франция и Германия плетут свои интриги, а наша вера теряет позиции. Эрнесто может стать нашим клинком, вонзённым в самое сердце язычества и безверия. Но для этого он должен иметь право носить не только имя, но и звание.

Я стану ждать Вашего ответа с надеждой и верой в то, что наша общая борьба будет благословлена свыше.

С молитвой о Вас,

Ваш покорный слуга,

Падре Антонио де Ланда

Настоятель монастыря Сан-Франциско, Мерида, Юкатан'

Закончив, он перечитал письмо, поправил несколько слов, отложил перо и, сложив лист, запечатал его сургучом. Поставив сверху печать, он положил письмо на край стола. Завтра оно отправится в Рим, к его другу, и, возможно, сможет спасти не одну жизнь. Он перекрестился, поднял глаза к образу Девы Марии и прошептал короткую молитву, в которой имелась и благодарность, и надежда. В келье снова воцарилась тишина, только светильник продолжал гореть, освещая суровую обстановку кельи настоятеля. Задув свечу, падре умостился на жёсткой кушетке и долго не мог закрыть глаза, находясь в плену своих дум и рассуждений, пока сон не сморил его чело.

* * *

Полевой лагерь я разбил и, оставив его в надёжных руках Кан Эка, который всё больше становился моим основным помощником и единомышленником, отправился к жене. Пробыв немного в селении, я вновь отправился в полевой лагерь, планируя задержаться там, совершая набеги на крусоб. Расставание с Ишчель прошло куда более тяжело, чем я думал. Она стояла на пороге хижины, прижимая к груди новорождённую Терезу, а за её платье держалась моя первая дочь Мария и смотрела на меня так, словно видела в последний раз. Да, Бог наградил меня рождением не сына, а второй дочери, ну что же, я принял это как должное. Я не мог смотреть Ишчель в глаза, потому что знал: она боится, что я не вернусь.

Молча я обнял её, чувствуя, как её руки сжимают мою спину, и поцеловал в макушку, вдыхая запах жёстких, как проволока, волос, смешанный с дымом очага и сухими травами. Потом я отпустил Ишчель, поднял на руки Марию, посмотрел на её симпатичное личико и чмокнул в обе щёки, отчего она довольно запищала и, поставив на землю, ушёл, не оборачиваясь. Каждый шаг давался мне с трудом, но я знал, что должен идти, так как крусоб явно стали готовить операцию по нападению на наш племенной союз, собственно, не в первый уже раз.

Слухи о передвижении их отрядов доходили до меня через охотников и торговцев, и каждый раз они становились всё более тревожными. В сельве постоянно происходили скоротечные схватки, в которых победителями выходили разные группы, и этот процесс шёл непрерывно.

Поэтому сейчас слишком сложное время, чтобы ехать к падре, и слишком многое поставлено на карту. Если я покину сельву сейчас, я могу не успеть вернуться, когда начнётся атака. Но если я не поеду к падре, я могу потерять его навсегда и не успеть сказать то, что должен. Он ждал меня, и я знал, что могу не успеть… После встречи с женой я решился на переговоры с крусоб, чтобы точно знать, чего от них ждать и на что можно надеяться.

Вечером я сидел у костра, глядя на пламя, и думал о том, как подойти к этому разговору. Крусоб, конечно, враги, но не глупцы, и они понимали, что война истощает их силы так же, как и наши. Если я смогу предложить им то, что окажется выгодно обеим сторонам, возможно, они согласятся на временное перемирие.

Но для этого мне нужно встретиться с их вождём, а это весьма опасно. Они могут убить меня на месте, и тогда моя смерть станет началом конца для моих людей. Подумав, я решил переложить всю тяжесть переговоров на Верховного вождя и Верховного же жреца, пусть думают — решают, а я пока займусь вопросами подготовки воинов. Однако я не собирался отстраняться от этого процесса полностью, наоборот, поставил везде своих людей для прослушивания.

На следующей неделе я передал бразды переговоров Верховному вождю Кан-Хой-Читаму и жрецу Иш-Масу. Внешне я отстранился, ушёл в лагерь, сославшись на необходимость укрепить границы. Я не собирался выпускать ситуацию из-под контроля, и мне нужно время, чтобы создать эшелонированную оборону, пока идут переговоры. Я дал себе на это пару недель, а ещё за месяц я построю систему укреплений, засад и ложных троп, которые заставят крусоб задохнуться в сельве, даже если они пойдут на нас всем войском.

Верховные с радостью приняли моё предложение и стали обмениваться посланцами с крусоб. Ещё через неделю на нейтральной территории начались сами преговоры. Вождь ишканхи держался достойно, предлагал мир в обмен на прекращение набегов и раздел охотничьих угодий. Жрец Иш-Мас, сидевший рядом, смотрел на всё с той же холодной отстранённостью, которая всегда меня настораживала, и не вмешивался в переговоры, как мне докладывали мои люди.

Я не доверял ему, но сейчас у меня не было выбора. Пока он нужен мне для ритуалов как жрец, но я чувствовал, что он ждёт своего часа и считает Кан Эка, который уже стал жрецом, прямым своим конкурентом, в чём оказывался абсолютно прав. Переговоры продолжались два дня, и стороны договорились о временном перемирии, таком же лицемерном, как и обычные договоры между индейцами и белыми.

Через две недели, когда я уже почти закончил укрепления, ко мне пришёл один из разведчиков. Он слышал обрывки разговора между Иш-Масом и посланником крусоб. Оказывается, речь между ними шла о тайном договоре. Жрец обещал сдать меня в обмен на то, что крусоб сохранят власть за старым вождём и не тронут жрецов. Они договорились, что я должен исчезнуть либо в плену, либо мёртвым. После этого крусоб отойдут к границам, а ишканхи останутся под властью тех, кто правил здесь до меня.

Что же, я не удивился, так как ждал чего-то подобного, можно сказать, даже спровоцировал. Иш-Мас всегда смотрел на меня с той настороженностью, которая бывает у людей, привыкших к древней власти, и не желающих делить её с чужаками. Я знал, что он ждал своего часа, и теперь он решил, что этот час настал, и даже не побоялся гнева Кукулькана. Ну, что же, это его выбор.

Теперь мне оставалось переиграть их всех: и крусоб, и жреца, и даже самого себя. Я оставлю их в неведении и ударю, когда они меньше всего будут этого ждать. Крусоб получат не мёртвого вождя, они получат войну, которую не смогут выиграть, а Иш-Мас получит урок, который запомнит надолго, если переживёт его.

А пока мне стоит действительно исчезнуть и уйти на встречу с падре. Но здесь возникала дилемма. Если я заберу лучших воинов, то тогда оставлю без защиты всё племя, в том числе и собственную семью, что для меня неприемлемо. Если я останусь, то придётся форсировать события и пытаться поймать жреца на предательстве. Хотя это и несложно, один свидетель у меня уже есть, найдутся и другие. Странно, что жрец отважился на такое, зная обо мне слишком много, все же решился идти ва-банк, глупый старик.

Он думает, что старый вождь, который уже сдал за эти годы, сможет удержать власть без меня или Верховный жрец решил стать Верховным вождем? Что ж, он жестоко ошибается. Без меня ишканхи развалятся, и крусоб сожрут их за полгода. В общем, есть над чем подумать. Я долго размышлял, как мне лучше поступить, не посвящая в свои планы никого, даже ближайших соратников, так как они больше являлись исполнителями. Кан Эк предан мне, но он воин, а не стратег. Пабло и Педро хорошие бойцы, но они следовали за мной, а не думали за меня. Некому за меня думать и посоветоваться мне тоже не с кем.

Я не мог уйти к падре, оставив племя без защиты. Но я также не мог остаться, позволив жрецу нанести удар в спину. Выход имелся только один — поймать его на предательстве, но сделать это так, чтобы он сам выдал себя.

На следующее утро я пришёл к Иш-Масу во главе десятка воинов. Он сидел у входа в свою хижину, перебирал сухие листья и, увидев меня, насторожился. Я сел напротив, не говоря ни слова, и долго молча смотрел на него, всем своим видом показывая, что я пришёл не просто так и многое о нём знаю. Он не выдержал и нарушил молчание первым.

— Зачем ты пришёл, Барра-Юм?

— Поговорить, — ответил я, и голос мой прозвучал ровно, как поверхность воды. — Я слышал, что ты встречался с посланником крусоб отдельно от вождя?

Старик ничем не выдал своего волнения, но его пальцы дрогнули, и сухой лист, который он держал, упал на землю.

— Я разговаривал с ними о перемирии, вместе с Кан-Хой-Читамом, и никогда отдельно, — сказал он внешне невозмутимо, но по его глазам я понял, что он врёт. — И ты же сам хотел переговоров? Мы сделали это, а теперь ты пришёл с глупыми мыслями ко мне? Ты оскорбляешь меня, чужак!

— Чужак⁈ Гм, да, я хотел переговоров, — негромко сказал я, наклоняясь ближе, — но не тайного договора, который подписывают за моей спиной. Ты предал меня, Иш-Мас. Ты предал всех нас, мою семью и своё племя. Поэтому тебя будут судить. Я могу просто повесить тебя на ближайшем дереве хоть за ноги, хоть за шею, и ты мне расскажешь всё. Но зачем? У меня есть тому свидетели. Ты слишком понадеялся на себя, а ведь Кукулькан наверняка приходил к тебе во снах и предупреждал тебя. Или нет?

— Кукулькан не приходит ко мне во снах, — неожиданно зло ответил старик, видимо поняв, что ему нечего терять. — Он приходит только к тебе, он не слышит меня. Ты действительно стал Тенью Кукулькана, и я ненавижу тебя за это! У майя много богов, и Кукулькан совсем не главный из них.

Он хотел что-то ещё сказать, но я поднял руку, останавливая его.

— Хватит! Ты достаточно наговорил, дальше будет суд. Вяжите его и тащите! — приказал я воинам.

Иш-Мас дёрнулся, когда воины схватили его за плечи. Он не сопротивлялся, но его глаза, старые и не очень мудрые, впились в меня с такой ненавистью, что я на мгновение почувствовал её как физический удар.

— Ты думаешь, что победил, Барра-Юм? — прошипел он, когда его руки уже связали за спиной. — Ты думаешь, что Кукулькан защитит тебя? Он не бог, он просто тень. А ты! Ты всего лишь тень тени!!!

— Тень тени, — повторил я, чувствуя на вкус эти слова, — пусть так, жрец, но тень возникает там, где есть свет, Иш-Мас. А ты выбрал тьму, в которой не существует тени, там всё беспросветно, и чернее ночи. Ты предал свой народ, и поэтому, ты будешь судим не мной, а теми, кто верил тебе.

Он хотел сказать что-то ещё, но я жестом приказал воинам увести его. Жрец сплюнул мне под ноги, и я увидел в его глазах не страх, а что-то другое, то ли безумие, то ли древнюю гордость, которая не позволяла ему сдаваться даже в плену. Я молча смотрел, как его уводят, и чувствовал, как тишина сгущается вокруг меня, где-то вдалеке закричала птица, и я понял, что это только начало.

Через час Иш-Мас сидел в связанном состоянии в одной из пустующих хижин, и я вошёл туда, чтобы допросить его. Но он молчал, глядя в одну точку. Я понял, что этот старик не скажет больше ни слова и, махнув рукой, вышел, приказав охранять его. Я хотел его судить, но для этого нужны свидетели, которые видели его разговор с крусоб.

У меня есть один из разведчиков, но его слова можно оспорить, и суд превратится в пустую формальность. Я должен найти способ заставить старика признаться или найти других свидетелей. Время поджимало, и я не мог позволить себе роскошь ожидания.

Теперь Иш-Мас находился под охраной, но крусоб всё ещё ждали сигнала от него. Если я выступлю сейчас, я могу нанести им удар, который они не ожидают. Но для этого мне нужно использовать предательство Иш-Маса в своих интересах. Я приказал одному из моих воинов переодеться в одежду жреца и отправиться к лагерю крусоб с ложным посланием о том, что я готов встретиться с их вождём. Это должно дать мне время подготовить ловушку. Ночь опускалась на сельву, и я смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь листву, надеясь на лучшее и готовясь к худшему.