Личный секретарь, а по совместительству глава английской колониальной разведки в Британском Гондурасе, Фрэд Гуффис, постучавшись, вошёл в кабинет губернатора сэра Молони и бесшумно вручил ему только что полученную депешу из Лондона. Он замер у стола, дожидаясь, пока губернатор прочтёт её. Молони разорвал конверт, быстро пробежал глазами по строкам, и его лицо, обычно невозмутимое, на мгновение исказила гримаса раздражения. Он перечитал текст дважды, потом ещё раз, словно надеялся, что второе прочтение изменит смысл. Затем он отдал депешу обратно секретарю.

— Зафиксируйте её в журнале и подшейте в архив согласно утверждённому порядку, Фрэд.

— Есть, сэр! — отрапортовал тот, приняв депешу, и уже приготовился уйти, ожидая разрешения губернатора, но Молони не торопился. Он медленно поднялся из-за стола и подошёл к большой карте Центральной Америки, располагавшейся напротив. Карта на стене висела старая, с истёртыми краями, на ней цветными линиями были отмечены границы, которые десятилетиями оспаривали друг у друга две империи. Он провёл пальцем по извилистой линии, отмечающей границу Британского Гондураса, и замер.

— Что они там, в Лондоне, опять удумали? — пробормотал Молони, обращаясь скорее к самому себе, чем к Фрэду. Он знал, что секретарь не предаст его и не продаст, а наоборот, подскажет, поэтому не стеснялся говорить вслух то, что думает, ну или почти… Ведь они играли в одну игру, на одной стороне, просто каждый на своём месте.

— Не знаю, сэр, но догадываюсь, — ответил Гуффис, и в его голосе послышалась тень усмешки, которую он позволил себе только потому, что знал своего начальника достаточно долго.

— Догадки есть у всех, Фрэд, но я не понимаю, почему опять начались эти заигрывания с католической церковью. А тут ещё американцы… — Молони покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. — Эти проклятые янки опять лезут в дела, которые их совершенно не касаются.

Он повернулся к столу и сел, но его взгляд всё ещё остался прикован к карте. Его пальцы легли на истёртый край старой бумаги, словно он пытался нащупать нить, которая вела к разгадке. Затем он заговорил, и голос его стал глубже, словно он извлекал из памяти давно забытое.

— Всё началось ещё в 1850 году, Фрэд, с Договора Клейтона-Булвера. Его подписали в Вашингтоне, девятнадцатого апреля. С американской стороны — госсекретарь Джон Клейтон, с нашей — сэр Генри Булвер. Как всегда в таких случаях, развели много шума: бумаги, печати, приличествующие случаю речи. Булвер потом говорил, что в тот день в Вашингтоне было сыро и промозгло, а в зале, где подписывали, пахло самой историей и старой кожей. Он вспоминал, как дождь барабанил в окна, а свечи в канделябрах чадили, оставляя восковые потёки на тяжёлой бархатной скатерти. Его рука, когда он ставил подпись, дрожала, то ли от холода, то ли от осознания того, что этот договор определит судьбу Центральной Америки на десятилетия. Но главное, что они тогда решили, или сделали вид, что решили — они договорились о строительстве канала. Американцы хотели строить его через Никарагуа, а у нас имелись свои виды на Центральную Америку. Поэтому договор должен был всё уладить.

Он усмехнулся, взял со стола тяжёлое пресс-папье и повертел его в руках, словно взвешивая тяжесть имперских решений.

— Они договорились, что ни одна из сторон не начнет строить канал без согласия другой, не станет укреплять и колонизировать этот регион. Но дьявол, как всегда, скрывался в мелочах. Слишком туманный язык, слишком много лазеек. Американцы считали, что мы должны отказаться от всех владений здесь. А мы, со своей стороны, настаивали, что договор лишь признаёт статус-кво, — он отложил пресс-папье и провёл рукой по лбу. — Конечно, пальмерстоновская «декларация», что договор не касается Британского Гондураса, лишь подлила масла в огонь. В общем, споры тянулись десятилетиями. Да ты и сам об этом прекрасно знаешь.

— Да, сэр, — ответил Фрэд, и в его голосе послышалось уважение к тому, как губернатор ворошил старые политические пласты, словно перебирая архивные документы.

Молони на какое-то время застыл, глядя на карту, где зелёным был отмечен Британский Гондурас. Затем продолжил, и голос его стал тише, почти заговорщицким.

— А потом, в 1859 году, мы заключили ещё один договор — договор Уайка-Айсиненны. Его подписали в Гватемале, 30 апреля. Со стороны Гватемалы — дон Педро де Айсиненна, министр иностранных дел, худой, нервный человек с бледным лицом и чёрными глазами, которые всё время бегали. Он метался по залу, то и дело поправляя манжеты, пока наши дипломаты ждали его подписи. Когда он наконец склонился над столом, его рука дрожала так сильно, что чернила размазались по краю пергамента. С нашей — сэр Чарльз Леннокс Уайк, плотный, с багровым лицом, привыкший к индийским ветрам, который смотрел на гватемальского министра с лёгкой, едва заметной усмешкой, словно всё происходящее было лишь спектаклем, в котором у него уже ведущая роль. Гватемала тогда, как и сейчас, считала, что мы отобрали у них землю. Потому и пришлось пойти на сделку: мы признаем их права на часть территории, а взамен они обязуются построить дорогу от Гватемалы до побережья. В итоге мы закрепили за собой более 22 тысяч квадратных километров, а Гватемала получила лишь обещание дороги, которое так и не выполнила, — Молони усмехнулся, но в усмешке его сквозила горечь. — С тех пор они требуют пересмотра условий, но у нас есть договор. А договор, даже если его условия выполнены не полностью, это всё равно договор. По крайней мере, так мы всегда считали.

Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как тяжесть прожитых лет оседает в плечах.

— Но самое забавное, — продолжил он, и голос его стал тише, словно он признавался в чём-то личном, — что американцы, которые так громко кричали о доктрине Монро, не упускали случая, чтобы подлить масла в огонь наших споров с Гватемалой. Потому что, — он сделал паузу, — ослабленная Британия в этом регионе — это усилившиеся Штаты, и они прекрасно это понимали.

Он взял в руки письмо, которое пришло из Лондона, и ещё раз пробежал его глазами, словно проверяя, не изменились ли слова за то время, пока он произносил эту тираду.

— А теперь, хотя уже наступил 1895 год, они снова начинают давить, пользуясь отдалённостью Лондона, а министерство колоний, как всегда, ищет компромисс. Но я скажу, — он посмотрел в окно, где уже начинал разгораться день, и солнечные лучи проникали сквозь стекло, оставляя золотистые полосы на карте, словно само солнце указывало границы, которые они должны были защищать, — компромисс с янки — это шаг к тому, чтобы они отобрали у вас всё. Сначала они просят канал, потом отбирают влияние, а потом и саму колонию.

Он усмехнулся, но в усмешке его не оказалось веселья. В памяти всплыли картины недавнего прошлого, одна из них особенно яркая: как он сам стоял когда-то, ещё молодым чиновником, в длинном зале Государственного департамента в Вашингтоне. Тогда, как и всегда в юности, всё было по-другому. Он вспомнил запах полированного дерева и тяжёлых портьер, сухой треск бумаги, когда её разворачивали на длинном столе. Вспомнил, как за окном моросил дождь, как тяжёлые дождевые капли скатывались по мутному стеклу, а в зале было тепло и пахло воском, которым натирали полы. Он вспомнил тишину, которая предшествует подписанию, и сдержанные голоса дипломатов, обменивающихся последними поправками. В те дни он ещё верил, что бумага способна остановить империи.

— Знаете, что самое забавное, Фрэд? — сказал Молони, обращаясь к стене, на которой висела карта, но голос его был обращён к секретарю. — Я находился там в это время. В 1850 году, когда подписывали Клейтона-Булвера, я состоял молодым клерком в британской миссии. Видел, как они ставили свои подписи на этом проклятом договоре. Я стоял в углу и держал чернильницу, пока они писали, а за спиной слышался шум дождя, который барабанил по крыше здания. Тогда я думал: «Ну вот, теперь наступит мир, и мы сможем спокойно управлять колониями». Как же я ошибался⁈

Он замолчал, и тишина в кабинете стала почти осязаемой. Слышался только шум океана за окном и редкие крики чаек. Молони снова посмотрел на письмо, которое держал в руках секретарь. Он чувствовал, как его тяжесть давит на него, словно весь груз имперских проблем, свалившийся на его плечи.

— Теперь они захотят заключить новый договор, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась та особая усталость, которая приходит к человеку, когда он понимает, что время работает против него, — и когда придёт тому время, они подпишут его. Всё будет гораздо проще, чем в 1850-м. Никакой помпезности. Просто подпись, печать, и конец старой эпохе. Я уже не буду здесь, чтобы это увидеть, но я знаю, чем это кончится. Они отберут у нас канал. А потом и всё остальное, — он усмехнулся и махнул рукой. — Боже, сколько же можно! — после чего откинулся на спинку стула, уже предчувствуя, что всё только начинается.

В воздухе кабинета витал запах старой бумаги, морской соли и табака — запах империи, которая медленно, но верно уступала свои позиции новому миру.

— Сэр? — осторожно спросил Фрэд.

— Иди, Фрэд, — сказал Молони, не глядя на него. — Я знаю, что ты всё докладываешь своему начальству, но мы с тобой в одной лодке. И о тебе также докладывают всё, что знают, как и ты обо мне.

— Сэр, — дёрнул подбородком секретарь, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка, — я знаю это. И поэтому тонуть мы будем вместе, сэр.

— Это радует, — философски заметил Молони. — Можешь идти. Мне нужно подумать, что делать дальше.

— Да, сэр.

Фрэд вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, почти бесшумным щелчком. Молони остался один. Он снова посмотрел на карту, где зелёным цветом выделялся Британский Гондурас, и его взгляд остановился на извилистой линии границы с Гватемалой. За окном шумел океан, и Молони подумал о том, что в этом шуме слышится дыхание целой эпохи, которая уже начинает уходить, оставляя его наедине с собственными мыслями и письмами из Лондона. Он чувствовал, как этот день только начинается, и понимал, что его главные битвы ещё впереди.

* * *

Человек кардинала, расплатившись с контрабандистами за оружие и отдав последние указания вместе с приказами, уплыл на пароходе из порта Гватемалы. Он оставил Карлоса за старшего и ответственного за все поставки оружия этому Эрнесто де ла Барра, которого он сам стал звать Тенью Кукулькана. Называть его так посланник стал просто по факту, потому что это имя само прилипло к де ла Барра, как речной мох к камню.

Сейчас Карлос стоял на причале и смотрел, как пароход медленно отходит от берега, оставляя за собой мутный след пены, и чувствовал, как внутри появляется то особое напряжение, которое обычно начинается перед началом большого дела. Ветер с моря трепал его волосы, и он на мгновение закрыл глаза, вспоминая последнюю и пока единственную встречу с этим человеком.

Барра-Юм, или Тень, как он теперь его называл, оказался довольно молодым креолом, вступающим в полосу зрелости, загорелым под жарким солнцем Юкатана. Его лицо, заросшее густым волосом, которое он брил, видимо, очень редко, от случая к случаю, казалось обветренным и твёрдым, как старая кожа седла. Но самое главное, что запомнил Карлос, так это его глаза. Пронзительно пытливые, они, казалось, смотрели в самое сердце, пробиваясь сквозь любую маску, которую человек мог надеть. Карлосу становилось не по себе под этим взглядом, но он не отводил глаз, потому что знал: в таких встречах нельзя показывать слабость.

А ещё его удивило поразительное хладнокровие молодого человека, не свойственное испанцам, да и индейцам по большей части тоже. Нет, они могли стойко выдерживать тяготы и невзгоды, но их хладнокровие носило несколько другой характер: более терпеливый, какой-то внутренний. А в де ла Барра чувствовалось что-то иное: холодная, почти механическая выдержка, которая не позволяла ему ни колебаться, ни сомневаться. И чем ближе Карлос находился к нему, тем сильнее возникала уверенность, что этот человек не просто воин, а тот, кто знает, что делает, даже если сам ещё не до конца понимает, куда ведёт его путь.

А ещё он умел воевать. Возвращаясь обратно, Карлос услышал множество баек о нём от местных индейцев: как он в одиночку прорывался сквозь засады, как его люди шли за ним в огонь и в воду, как крусоб боялись его больше, чем самой смерти. И каждый индеец искренне считал, что в их вожака вселилась сама тень древнего бога майя, иначе ничем другим его способности они объяснить не могли. Карлос на этот счёт имел собственное мнение, но его он не высказывал никому, кроме самого себя. Он видел достаточно много таких, как Эрнесто, людей, которые приходили из ниоткуда и становились легендами, потому что у них отсутствовал другой выбор, кроме как побеждать. И это, как считал Карлос, оказывалось гораздо страшнее, чем любая божественная сущность.

Сейчас ему предстояло отвести до границы с Британским Гондурасом караван с оружием и передать его в руки людей Барра-Юма, что само по себе оказывалось нелегко и очень опасно. Тропы кишели бандитами, крусоб и просто отчаявшимися людьми, готовыми убить за горсть патронов. Но нужные люди на границе уже были подкуплены, как с одной, так и с другой стороны.

Карлос потратил на это больше половины денег, которые получил от кардинала, но оно того стоило. Теперь караван собран, люди наняты, а охрану обеспечит Тень, он дал слово, что его воины встретят груз на границе, и Карлос знал, что это слово не пустое. Оружие непременно дойдёт до своего адресата. Оставалось только дождаться, когда караван тронется, и надеяться, что всё пойдёт по плану. А если нет, то он знал, что делать. Он всегда знал, что делать.

Карлос провёл рукой по лицу, стирая морскую соль с губ, и повернулся к складу, где уже ждали нанятые им люди. Они стояли в тени навеса, молчаливые, с винтовками за плечами, и смотрели на него с той особенной настороженностью, которая бывает у людей, привыкших к опасности. Он подошёл ближе и, не здороваясь, сказал.

— Вы знаете, куда мы идём и что мы везём. Завтра на рассвете выступаем. Если кто-то передумал, то пусть скажет сейчас. Деньги я не верну.

Они переглянулись, но никто не вышел из строя. Карлос кивнул, чувствуя, внутри уверенность. Он знал, что этот путь окажется трудным, но он также знал, что по-другому нельзя, к тому же, человек кардинала очень хорошо заплатил ему за это дело, так что, грех жаловаться. Он повернулся и пошёл в сторону своего временного жилья, оставляя за спиной запах пороха и моря. Завтра они выйдут в сельву и начнут свой путь к ишканхи, и, наверное, не в последний раз.

* * *

На встречу и охрану каравана я решил идти большим отрядом. Во-первых, оружия мне должны доставить много, даже слишком много, чтобы рисковать и доверять его случайным людям. Во-вторых, если я потеряю этот караван, то не прощу себе. Ведь это не просто груз, а надежда на то, что исход войны повернётся в нашу сторону. А в-третьих, я надеялся встретить по пути крусоб и основательно пройтись по ним своим отрядом. Они слишком долго чувствовали себя безнаказанными и пора напомнить им, что сельва — это не их вотчина.

Взял я с собой пятьдесят воинов, да ещё почти столько же носильщиков. Большинство из них также имели при себе оружие: кто винтовку, кто обязательное мачете, а кто просто старый револьвер, который мог выстрелить раз-другой, но в нужный момент, и этого окажется достаточно. Получился очень большой отряд по меркам сельвы. Очень. В джунглях такие массы людей не ходят без причины, и каждый, кто увидит нас, поймёт: мы идём не за дичью и не за деревом. Но я взял лучших, так что, если крусоб решат проверить, насколько мы серьёзны, они заплатят за это высокую цену.

На рассвете мы вышли из селения. Джунгли ещё только просыпались: птицы приступили к своим утренним перекличкам, где-то вдалеке кричал ревун, а влажный воздух оказался наполнен запахом земли и листьев, которые только начали прогреваться под первыми лучами солнца. Отряд растянулся по тропе почти на четверть мили.

Впереди шли разведчики, которых я научил читать следы так, как учили меня: по сломанным веткам, примятой траве и едва заметным отпечаткам на влажной земле. За ними шли основные силы, а в центре колонны располагались носильщики, которым предстояло нести тяжелый груз на обратном пути. Я находился в середине, рядом с Кан Эком, и чувствовал, как напряжение, которое копилось в последние дни, начинает понемногу отпускать.

Мы двигались быстро, но без лишней спешки. Кан Эк, как всегда, шёл молча, но я чувствовал, что он тоже ждёт этого дня. Он знал, что оружие может изменить расклад сил в нашу пользу, и что мы сможем дать крусоб бой, от которого они не оправятся. Я шёл и думал о том, что этот караван — не просто груз. Это конец или, может, начало новой войны, из которой я уже не выйду, но я готов к этому.

К вечеру мы остановились на привал у небольшого ручья. Вода в нём оказалась холодной и чистой, и я позволил людям передохнуть, пока сам сидел на камне, любуясь закатом, который разливался багровыми и золотыми тонами над верхушками деревьев. Кан Эк подошёл ко мне и сел рядом.

— Думаешь, мы встретим крусоб? — спросил он, и голос его звучал тихо, словно он не хотел, чтобы его услышали другие.

— Надеюсь, — ответил я, и в моём голосе послышалась усмешка. — Если они устроят засаду, они узнают, что значит наступать на хвост ягуару.

Он кивнул, и мы замолчали, принявшись смотреть на огонь, а я подумал, что мой отряд готов к любой неожиданности, что может случиться. Я знал, что впереди нас ждёт битва не на жизнь, а на смерть, но каждый шаг приближал меня к тому, ради чего я жил все последние годы. На рассвете мы вновь тронулись в путь, и довольно быстро преодолели его, не встретив никого, кто мог бы помешать нам.

Караван оказался на том самом месте, где мы его и искали, на границе между Британским Гондурасом и вольными землями крусоб. Груз: ящики с винтовками, бочонки с порохом и свинцовыми пулями, тюки с патронами и пыжами радовали мой профессиональный взгляд заядлого вояки. Забрав все ценности, мы аккуратно навьючили их на мулов и лошадей.

Сопровождали караван небезызвестный мне Карлос и охотник Пиес. Карлос выглядел усталым, но довольным, он сделал своё дело и теперь явно хотел поскорее вернуться в более безопасные места. Пиес, как всегда, держался настороженно, но в его глазах читалось удовлетворение: он получил свои деньги и теперь мог уйти с чистой совестью.

Ни Пиес, ни Карлос дальше с нами не пошли. Идти вместе с караваном я им запретил, объясняя это их же безопасностью. В сельве не место тем, кто не привык к её законам, и я не хотел, чтобы они знали больше того, во что уже оказались посвящены. К тому же, если бы с ними что-то случилось, мне пришлось всё делать заново. Да никто из них моё решение и не оспаривал.

Пиес ходил за деньги, а не из любопытства; их он получил в достатке, что оказалось видно по его новому ружью и револьверу. Он явно собирался потратить их на что-то, что сделает его жизнь легче. Карлос, судя по всему, и не горел желанием гулять по сельве, опасаясь в любой момент словить здесь пулю. Такие изыски он явно не хотел и не предполагал, поэтому с радостью согласился на то, чтобы остаться на границе, хотя вида и не подал.

Собрав караван, мы стояли на поляне, окружённые густой стеной джунглей, и я смотрел на груз, который должен изменить ход войны. Пожав обеим руки на прощание, я дал отмашку, и вся масса людей и животных тронулась в путь, следуя в полевой лагерь, который я стал оборудовать на границе территории ишканхи. Колонна сразу же растянулась по тропе, я шёл в середине, внимательно прислушиваясь к звукам сельвы. Вокруг стояла тишина, только редкие крики птиц и шум ветра в листве нарушали покой, но я знал, что каждый день промедления может стоить нам жизни, и поэтому торопился.

Мы шли уже второй день, когда я начал замечать, что джунгли вокруг нас становятся всё более знакомыми. Здесь, на границе земель ишканхи, я знал каждую тропу, каждый ручей, каждое дерево, за которым могла скрываться опасность. Но даже здесь я не расслаблялся. Сельва не прощает ошибок, и я знал это лучше, чем кто-либо.

На третий день мы добрались до места, где я планировал разбить лагерь. Это была небольшая поляна, окружённая густыми зарослями, с ручьём, который давал нам воду. Идеальное место для того, чтобы тренировать воинов и готовить их к решающему бою. Я уже потерял много времени, и теперь мне нужно наверстать упущенное. Здесь я приказал разгружать караван и ставить шалаши, а сам отошёл в сторону, глядя на то, как мои люди начинают обустраиваться на новом месте.

Но мысли мои сейчас витали не вокруг лагеря, я думал о письме, которое передал мне Карлос. Падре Антонио просил меня приехать к нему. Он писал, что уже очень стар и боится, что я не смогу с ним больше поговорить. Его слова задели меня глубже, чем я хотел бы признать. Я помнил его наставления, его заботу, его веру в меня, и я знал, если он просит меня приехать, значит, это действительно важно.

Я сжал письмо в руках и посмотрел в сторону Мериды, которая была далеко отсюда. Надо найти время, чтобы поехать туда. Война может подождать, а падре нет, и я принял непростое решение: как только подготовлю лагерь, возьму небольшой отряд и отправлюсь в Мериду, чтобы увидеться с ним в последний раз.

Ночь опустилась на лагерь, я сидел у костра и смотрел на огонь. Вокруг меня сидели мои люди, мои воины, моё будущее. Но в этот момент я думал только о старике, который ждал меня в монастыре Сан-Франциско. Я должен обязательно успеть, и я успею, чего бы это мне ни стоило.