Этот шелестящий голос, казалось, звучал внутри меня, резонируя от стенок черепной коробки. Белесый дым, поднимающийся от курящихся в чаше трав, дурманил голову, и она кружилась, как будто я смотрел вниз головой в пропасть. А может, так оно и есть.

— Ты пришёл ко мне, пришелец. Долго же я тебя ждал. Очень долго.

— Как смог, так и пришёл, — ответил я. Голос мой прозвучал дерзко, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

— Вижу. Что ты хочешь от меня, пришелец?

— Того же, что и ты от меня.

— Ха, — голос стал глубже, и в нём послышалась усмешка, как будто древнее существо оценивало мои слова. — Значит, ты хочешь власти?

— Да. Я хочу власти над людьми. А ты хочешь властвовать над их душами, древний бог!

— Да, верно, — тихо прозвучало в ответ. — Вижу в твоей душе, что ты не лукавишь, говоря это.

— Зачем мне обманывать самого себя?

— Ты хочешь власти над людьми, — повторил голос, и в нём послышалось что-то, похожее на удовлетворение, как у существа, которое наконец услышало то, что ждало веками, — но знаешь ли ты, что такое настоящая власть, пришелец? Это не просто отдавать приказы и видеть, как их выполняют. Это нести бремя каждого решения, каждой смерти, каждого выбора, который ты делаешь за других. Ты готов к этому?

Я молчал. Дым окутывал меня плотным туманом, и я чувствовал, как он проникает под кожу, смешиваясь с моей кровью. Голос становился всё ближе, словно он говорил не снаружи, а изнутри меня.

— Я готов, — ответил я, но голос мой дрогнул.

— Ты лжёшь себе, пришелец, — мягко произнёс голос, и в нём послышалась ирония. — Ты не готов. Ты хочешь власти, но боишься её цены. Ты хочешь победы, но боишься поражения. Ты хочешь вести людей за собой, но боишься остаться один. Я вижу твою душу, пришелец. Она разорвана между тем, кем ты был, и тем, кем ты становишься.

Я закрыл глаза, чувствуя, как слова проникают в меня глубже, чем любой клинок. Они являлись правдой, которую я не хотел признавать.

— Тогда скажи мне, что я должен делать, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, как будто из самой глубины пропасти. — Я пришёл сюда не для того, чтобы слышать о своих страхах. Я пришёл за ответом.

— Ответ уже внутри тебя, — сказал голос, и в нём послышалась усмешка. — Ты просто не хочешь его видеть. Ты хочешь, чтобы я указал тебе путь, но ты уже знаешь, куда идти. Ты боишься сделать этот шаг, потому что он изменит всё.

— Какой шаг?

— Шаг, который отделяет тебя от твоего прошлого. Ты должен перестать быть тем, кем ты был. Ты должен стать тем, кем ты должен быть. Полностью. Без оглядки назад, без надежды на возвращение. Ты должен умереть как Эрнесто де ла Барра, чтобы родиться как Барра-Юм или как Тень Кукулькана, как тебя уже называют враги. Только тогда ты сможешь вести других.

Я молчал, чувствуя, как эти слова оседают в моей душе, тяжелые и неотвратимые. Я понимал, что он прав. Я всё ещё держался за своё прошлое, за своё имя, за ту жизнь, которую я потерял. И пока я держался за неё, я не мог стать тем, кого требовали эти джунгли.

— И что я должен сделать? — спросил я, и мой голос стал тихим, как шёпот.

— Ты должен оставить здесь всё, что тебя связывает с твоим прошлым. Имя, память, надежду на возвращение, только тогда ты станешь свободным. Только тогда ты сможешь вести других за собой. Только тогда Кукулькан будет с тобой.

Несколько секунд висела томительная пауза. Белесый дым, исходящий от медленно догорающих сухих былинок, стал плотнее, а их запах пронзительнее. Казалось, сам воздух в зале начал вибрировать, словно пирамида прислушивалась к нашему разговору. Потом дым ослаб, и я вновь услышал голос Кукулькана, тихий, но отчётливый, как шёпот ветра в листве.

— Ты предлагаешь мне то, чего никто не предлагал веками, пришелец. Ты хочешь создать не просто культ, а тайное общество, связанное кровью. Ты хочешь сделать меня не просто богом, которому поклоняются, а силой, которая живёт в каждом из них. Это смело. Это дерзко. Это… — голос замолк, и я почувствовал, как он колеблется, взвешивая слова, — это то, что я не ожидал услышать.

Я сидел неподвижно, чувствуя, как холодный камень алтаря касается моих коленей, и ждал. Время в этом месте текло иначе, и я не знал, сколько прошло — минута или несколько часов. Дым медленно кружился вокруг меня, и я видел, как он проникает в стены, словно пирамида впитывала его в себя, запоминая каждое моё слово.

— Ты не боишься меня, пришелец, — сказал Кукулькан, и в его голосе послышалось нечто, похожее на уважение. — Ты единственный из тех, кто приходил сюда, кто говорил со мной как с равным. Это… странно. Но это вызывает во мне желание согласиться.

— Тогда соглашайся, — сказал я. — Дай мне знак, что ты со мной. Я создам тебе религиозный культ, самый сильный в этом полушарии земного шара, который вернёт тебя в этот мир. Но я хочу, чтобы ты знал: я не стану твоим слугой, я стану твоим союзником. И если ты попытаешься меня использовать или манипулировать, я найду способ, как забыть тебя навсегда.

Тишина стала ещё плотнее. Я почувствовал, как воздух вокруг меня сгустился, словно вся пирамида задержала дыхание. Затем голос прозвучал снова, и в нём я услышал нечто новое, смесь иронии и уважения.

— Ты угрожаешь богу, пришелец? Это могло показаться смешным, если бы ты не говорил это так серьёзно. Я принимаю твоё предложение. Создавай мой культ, я помогу тебе, и всегда буду рядом, насколько позволят мои бестелесные силы. Но помни: если ты предашь меня, я не прощу. Даже если я не совсем бог, я всё ещё помню, как наказывать тех, кто нарушает свои обещания, и твоя душа попадет совсем не туда, куда попадают обычно людские души.

Дым вокруг меня начал рассеиваться, и голос становился тише, словно отдаляясь в глубину пирамиды. Но перед тем, как исчезнуть совсем, я услышал его последние слова, произнесённые уже почти шёпотом.

— Я буду ждать твоих жрецов, пришелец. Пусть они придут с чистыми сердцами и твёрдыми руками. И тогда мы начнём.

Я открыл глаза. Дым почти рассеялся, и в зале снова стало тихо, только редкие капли воды гулко падали где-то в глубине пещеры. Я почувствовал, как внутри меня поднимается нечто новое, не уверенность, а скорее осознание того, что я сделал шаг, от которого уже нельзя отказаться. Я поднялся, чувствуя тяжесть в ногах, и направился к выходу, оставляя за спиной древний зал, где встретился с богом, который согласился на мои условия. Теперь нужно действовать, и я знал, что это нелегко, но у меня нет другого пути. Я должен создать культ, который изменит расстановку действующих в этом мире сил, и никак иначе.

Дым вокруг меня уже рассеялся, но когда я сделал первый шаг к выходу, внезапно услышал последние слова Кукулькана, отчётливо, как удар колокола в тишине.

— Торопись пришелец, и помни, время уходит.

Поднявшись с колен, я невольно покачнулся, дурман ещё не полностью отпустил тело, и в голове стоял лёгкий, тягучий звон, как после долгого стояния под водопадом. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы слегка дрожат, и оглянулся вокруг. Взгляд скользнул по стенам, и в голове мелькнуло узнавание этой комнаты. Я уже видел её, не здесь, не в этой жизни, а в тех снах, что снились мне в джунглях, когда я лежал у костра и смотрел в небо. Или, может, в тот момент, когда я стоял на границе между сном и явью, и Кукулькан показывал мне путь.

Я повернулся к алтарю и заметил в углу зала небольшую каменную плиту, почти скрытую тенью. Я подошёл ближе и понял: это не плита. Это люк. Прямо под ним, как подсказывало мне какое-то древнее и забытое чутье, находилось небольшое помещение, в которое складывали дары, приносимые богам майя. Сокровища, веками накапливающиеся в этой пирамиде: украшения, ритуальные сосуды, нефритовые маски, золотые статуэтки — всё то, что люди отдавали богам, надеясь на их милость.

Богам всё это оказывалось не нужно, они не хотели золота, они ждали веры. А вот мне эти дары как раз пригодятся, ведь война требует денег. Оружие стоит дорого, а мои запасы тают быстрее, чем я успеваю их пополнять.

Я наклонился и с силой упёрся руками в край каменной плиты. Она оказалась очень тяжёлой, но я чувствовал, как она поддаётся, и еще немного повозившись, сдвинул её в сторону. В лицо ударил запах пыли, древности и сухих трав, такой густой, что на мгновение перехватило дыхание. Внизу царила темнота, но я слышал, как где-то в глубине капает вода, и чувствовал, как оттуда поднимается холодный, влажный воздух. Я зажёг второй факел, который держал при себе, и осветил проход. Ступени уходили вниз, узкие и крутые, и я начал спускаться по ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в тишине пирамиды.

Когда я достиг дна, свет факела выхватил из темноты комнату, наполненную предметами. По размерам совсем небольшая, она казалась бесконечной из-за множества вещей, которые свалили здесь в абсолютном беспорядке. Сундуки с резными крышками, груды нефритовых бус, глиняные сосуды, покрытые древними узорами, несколько золотых фигурок, которые тускло блеснули в свете факела. Я провёл рукой по одному из сундуков, и под моими пальцами заскрипело старое дерево. Подняв крышку, что легко поддалась, внутри я увидел в большом изобилии кинжалы с обсидиановыми лезвиями, покрытые пятнами, которые ждали здесь веками.

Я выбрал несколько предметов, решив, что они могут пригодиться в первую очередь: небольшие золотые пластины, нефритовые маски, которые можно обменять на оружие, и один хорошо сохранившийся ритуальный нож, его я оставил себе. Я направился к выходу, чувствуя, как тяжесть сокровищ оттягивает руки, и в груди разрастается странное ощущение: я забираю то, что принадлежит богам, и они не против. Или, возможно, они просто ждали, когда кто-то решится взять ритуальные предметы, чтобы вернуть их в мир людей.

У двери меня ждал Кан Эк. Он стоял неподвижно, его фигура почти сливалась с тенью, и только свет факела отражался в его спокойных, тёмных глазах. Он не спросил, что я нашёл, просто кивнул, как человек, который знает, что у каждого есть свои тайны.

— Всё хорошо, Барра-Юм? — спросил он, и его голос прозвучал почти утвердительно, ровно, без напряжения.

— Всё хорошо, — ответил я, чувствуя, как внутри меня поднимается странное спокойствие. — Я нашёл то, что нам пригодится. Пойдём. Нам нужно возвращаться в селение.

Мы вышли из пирамиды, и ночной воздух ударил в лицо, влажный и свежий, наполненный диким запахом юкатанской сельвы. Я остановился на мгновение. Подняв голову, посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, и почувствовал, как внутри меня закипает новая, тихая уверенность. Я знал, что этот путь окажется долгим, что он принесёт много боли и потерь. Но я также знал, что теперь у меня есть не только оружие и воины, у меня есть «благословение» древнего бога. И с этим знанием я мог сделать гораздо больше, чем просто выжить, я мог победить. Нет, не с его помощью, отнюдь, а с помощью веры в него воинов майя! Вера — вот настоящая скрепа в бою!

— Кан Эк, — обратился я к своему верному товарищу и соратнику, — я разговаривал с духом Кукулькана, и он обещал мне помочь, если я стану распространять его культ по всему Юкатану, но для этого мне нужны новые жрецы. И я бы даже сказал, жрецы боевые, над которыми я хочу поставить своего человека. И этим человеком должен стать ты!

Кан Эк посмотрел на костёр, который мы разожгли на вершине пирамиды, и ничего не сказал, глубоко задумавшись. Тени от почти угасшего огня ложились на его лицо, делая черты более резкими, и я видел, как он переваривает мои слова. Я тоже молчал, ожидая ответа. Огонь костра еле теплился, медленно пробегая по почти угасшим углям в небольшой нише посередине пирамиды. Снизу и издалека его нельзя было разглядеть, только если знать, где искать. Два воина спали немного ниже, один нёс охрану у самого подножия, вглядываясь в темноту джунглей, которые шумели и дышали вокруг нас. Время тянулось медленно, и я ждал.

— Скажи, Барра-Юм, — наконец произнёс Кан Эк, и голос его стал глухим, как шум ветра в ущелье, — тебе об этом сказал Кукулькан?

— Ты о том, чтобы поставить тебя главным жрецом? — переспросил я. — Нет. Он просто дал мне согласие на то, чтобы я возродил его культ, делая всё, что посчитаю нужным. А я решил, что ты мне пригодишься на этом месте. Лучшего человека я не найду, да мне это и не нужно. Я прошу, чтобы ты встал рядом со мной и сделал то, что я хочу.

— А что ты хочешь, Барра-Юм? — спросил он, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с уважением.

— Сделать майя сильнее, — сказал я, глядя на тлеющие угли. — Объединить племена и сравнять в правах с креолами. Пусть не полностью, но шанс на это есть. Чем больше территории я захвачу, тем сильнее мы станем, и с нами начнут считаться. Поэтому мне нужен человек во главе жрецов, который сможет всех объединить и заставить выполнять мою волю. Вернее, волю Кукулькана через меня. Богу майя тоже нужно больше паствы — это аксиома.

Кан Эк долго молчал, глядя на огонь. Я видел, как он что-то обдумывает, как его пальцы сжимают край пончо. Затем он поднял голову, и его глаза встретились с моими. В них застыло ожидание, такое, как бывает у человека, принявшего решение.

— Барра-Юм, — сказал он медленно, — я не знаю некоторых твоих слов. Но я понял тебя и согласен. Я давно сам желал уйти в жрецы, но не хотел просить об этом никого. Я почувствовал дух Кукулькана и, надеюсь, что он будет не против.

— Ты чувствуешь Кукулькана? — спросил я, и внутри меня дрогнуло что-то, чему я не мог найти объяснения.

— Да, — ответил он просто. — И уже давно.

— Хорошо, — сказал я, ощущая, как внутри меня поднимается странное, можно сказать, даже глупое облегчение, — теперь мне станет легче. Ты окажешься его глазами и речью для воинов, а я — символом его устремлений.

Я перевел взгляд на тлеющие угли, давая ему понять, что наш разговор окончен. Самые главные слова мы уже сказали друг другу, теперь оставались приступить к делам. Вокруг нас джунгли шумели своей вечной жизнью, и я чувствовал, как внутри меня нарастает надежда на благоприятный исход задуманного. Мы шли к цели, и с каждым шагом она становилась всё ближе. Я смотрел на Кан Эка, который сидел напротив меня, и чувствовал, как между нами завязывается невидимая нить, которая свяжет нас крепче банальной клятвы. Мы готовы к общему делу, и не собирались отступать.

Когда небо начало светлеть, мы стали собираться. Ночная тьма отступала, и джунгли постепенно пробуждались: запели птицы, зашумели обезьяны, и ветер принёс свежий, влажный запах земли и листьев. Я чувствовал, как усталость наваливается на плечи, но в груди теплилось что-то новое: не огонь, а тихий свет, который не даст мне остановиться.

— Мы вернёмся в селение, — сказал я Кан Эку, когда мы остановились у подножия пирамиды. — Нам нужно подготовиться. Собрать воинов, выбрать первых жрецов, начать возрождение старого культа.

Кан Эк кивнул, и я увидел, как он сжал рукоять мачете, словно уже готовился к своей миссии. Он был готов выполнить свою часть работы, и я знал, что могу во всем на него положиться. Что же, а мне предстоит сделать свою… Мы шли к тропе, и я смотрел на пробивающийся сквозь кроны свет, думая о том, что путь, который я выбрал, окажется долгим и опасным. Но, как говорили в древнем Риме: «Дорога — это жизнь».

Взошедшее над кронами деревьев солнце мы встретили уже в пути, но начавшийся так хорошо новый день закончился совсем не так, как я его планировал. К вечеру, когда мы уже далеко отошли от пирамиды, на нас напали.

По тропе я шёл вторым, и неожиданно, практически кожей почувствовал на себе чей-то взгляд. Я не видел и не слышал никого, что, впрочем, и неудивительно в сельве, но ощущение было таким явным, что я не мог его игнорировать. Не останавливаясь, я просто поднял руку вверх и показал «рога» указательным и мизинцем, знак, который мы использовали в таких случаях. Увидев его, все среагировали правильно: бросились на землю, то же самое сделал я. И, уже падая, я услышал, как с двух сторон грянули слитные винтовочные выстрелы, а места, откуда стреляли, покрылись густым пороховым дымом.

Упав, я тут же перекатился в сторону, чувствуя, как влажная земля и трава впиваются в лицо, и с ходу вмазал из обоих стволов дробовика по одному из мест, откуда по нам стреляли. Грохот выстрелов смешался с криками боли, но это оказалось только начало. Дальше началась бешеная пальба, дикие возгласы ринувшихся в атаку индейцев, и после короткой перестрелки — рукопашная. Я не успел перезарядить дробовик и открыл огонь из револьверов, стреляя с двух рук, стараясь не думать о том, кто падает под моими выстрелами.

Винчестер, висевший за спиной, я даже не попытался достать, на это просто не хватило времени. Вокруг меня мелькали лица, тени, блеск лезвий и металла, и я чувствовал, как адреналин сжигает усталость, превращая тело в машину, управляемую только инстинктами.

Моя охрана и Кан Эк отбивались так же, как и я, благо у всех имелись многозарядные винчестеры, которых у крусоб отродясь не имелось. Это их и подвело. Последние, кто добежал до нас, ударили ножами. Мне хватило патронов в барабане, чтобы отстреляться, а вот другим пришлось биться уже на мачете. Я видел, как один из наших воинов схватился за руку, из которой хлестала кровь, но не упал, а продолжал драться, зажимая рану. Кан Эк работал ножом, и его движения, точные и быстрые, как у человека, который давно привык к таким схваткам, наносили смертельные раны атаковавшим его врагам.

Когда последний из крусоб упал, наступила тишина. Только тяжёлое дыхание и редкие стоны раненых нарушали её. Я перезарядил дробовик, проверил револьверы и огляделся. Вокруг нас лежали тела, наши и чужие, смешавшиеся в грязи и крови. Джунгли снова наполнились звуками сельвы, что на мгновение замерла в ужасе от страшной пальбы, а сейчас вновь отмерла, тут же позабыв о произошедшей здесь скоротечной схватке.

Я отошёл в сторону, оперся спиной о ствол старого дерева и дал себе несколько секунд, чтобы перевести дух. Руки дрожали, но не от страха, а от усталости, которая наваливалась после каждого такого боя. Кан Эк подошёл ко мне, вытирая лезвие мачете о траву.

— Потери? — спросил я коротко, не поднимая глаз.

— Трое раненых, — ответил он, и его голос звучал ровно, но я слышал в нём усталость, — один тяжело. Мы его понесём. Крусоб потеряли больше, я насчитал двенадцать тел.

Я кивнул, чувствуя, как внутри меня нарастает раздражение: нас, скорее всего, кто-то сдал. Курсоб не могли появиться здесь просто так, но кто это мог сделать?

— Отдохнём здесь немного, соберём трофеи, я окажу помощь раненым, и двинемся дальше. Этих оставим там, где они упали. Джунгли позаботятся о них.

Кан Эк кивнул и пошёл перевязывать раненных. Я остался стоять у дерева, глядя на тела, и чувствовал, как внутри меня закипает что-то новое, не гнев, не страх, а просто усталое понимание того, что этот путь будет стоить мне многих жизней. Я знал, что каждый шаг приближает меня к заветной цели, но также знал, что каждый шаг оставляет за спиной следы, которые уже не стереть. Я закрыл глаза, и передо мной возникли лица Ишчель и Марии.

Я должен вернуться к ним. Я должен закончить эту войну, чтобы они могли жить в мире и спокойствии, хотя кого я обманываю? В этом мире нет ни мира, ни спокойствия, и ещё долго не будет ни того, ни другого, но иного пути уже нет.