Выстрел. Выстрел. Выстрел. Перекат. Выстрел. Выстрел. Перекат. Выстрел. Выстрел. Перезарядка.

Я прижался спиной к толстому стволу сейбы, чувствуя, как шершавая кора впивается в мокрую от пота рубашку, и быстро заталкивал патроны в патронник винчестера. Пальцы двигались сами, натренированные тысячами подобных действий, но я чувствовал, как они начинают дрожать от усталости, не от страха, а от того, что тело уже не слушается.

Где-то впереди, за стеной лиан и мха, слышались крики: моих людей или чужих, не разобрать. В ушах всё ещё звенело эхо от выстрелов, и я на секунду прикрыл глаза, чтобы дать себе передышку. Воздух парил влагой и тяжестью, пропитанный насквозь запахом пороха, гниющих листьев и свежей крови. Джунгли дышали тяжело, как раненый зверь, и этот запах смешивался с моим собственным запахом пота и оружейного металла.

Я перезарядил винтовку, щёлкнул затвором и снова выглянул из-за дерева. Впереди, в зелёной полутьме, мелькали тени. Крусоб. Я видел их лица, искажённые страхом и ненавистью, когда они перебегали от одного укрытия к другому. Они пытались обойти нас с фланга, но мои охотники уже перекрыли тропу. Я слышал их крики на языке майя, грубые и гортанные, и отвечал им выстрелами.

Винчестер дёргался в руках, отдавая в плечо, и каждый раз, когда я нажимал на спуск, кто-то из них падал. Один упал, схватившись за горло, и захрипел, дёргаясь в последних конвульсиях. Другой повалился, сражённый пулей в грудь, и его винтовка, выпав из рук, закатилась в траву. Я не думал о них как о людях, я думал о них как о цели, не в смысле врага, а в смысле выживания.

Кан Эк, мой старый друг, действовал справа, прикрывая фланг. Я видел, как он поднял винтовку, выстрелил, и один из крусоб, споткнувшись, завалился набок, зарывшись лицом в мох. Потом ещё один. Я слышал, как он вновь выстрелил, и ещё один крик смолк вдали. Мои люди не отступали, хотя нас было меньше. Они выполняли мой приказ и думали о выживании своего племени, и больше ни о чём.

Свет, сочившийся сквозь плотные кроны деревьев, казался мутным, дрожащим, словно джунгли не хотели пускать его внутрь. В нём танцевали мириады мошек, они залезали в глаза и нос, но я не мог их отогнать. Который день мы так? Я уже не считал. Может, шестой или седьмой. Каждый день стал похож на предыдущий: грязь, пот, кровь, выстрелы, крики, тишина.

Каждый день мы навязываем свою волю этим тропам, заставляя крусоб платить за их наглость. Они возомнили себя неуязвимыми, но сейчас они лежат на земле, в грязи, которая уже засыхает вокруг них, как известь. Некоторые ещё шевелятся, их глаза широко раскрыты, и грязная вода заливает их ноги. Я проходил мимо, не поднимая взгляда, и мои руки не дрожали, когда я перезаряжал револьвер, добивая раненых. Они никогда не дрожали в бою, только после…

Винтовки, которые я купил на последние деньги, оказались старыми, с запахом дрянного машинного масла и старой ржавчины. Но патронов к ним мне досталось много. И я научил своих воинов стрелять быстро, точно и без лишних движений. Теперь крусоб отступают, оставляя за собой трупы и трофеи, у нас тоже есть потери, но гораздо меньше. Хотя каждый из них — это человек, которого я знал, который доверился мне и теперь ушёл навсегда. Я вспомнил одного индейца, молодого, с длинными тёмными волосами. Он смеялся, когда я учил его стрелять. Я прошёл мимо его тела, и в горле невольно застрял ком.

Лучшее оружие я раздал элитным отрядам, оставшееся — всем остальным для учёбы, охоты и боя. Теперь крусоб знают: мы не те, кто обороняется, а те, кто наступает, но пока это только тактика. Дальше нужно нечто большее, чем игра в смертельные прятки. Война в сельве — это не только винтовки и патроны. Это дух. Это вера. Без неё мы проиграем, как проигрывали все до меня, кто пытался объединить эти племена.

Кан Эк подошёл ко мне, когда бой стих. Его ранили, и левое плечо кровоточило, но он не жаловался. Я посмотрел на него, в его глазах отражалась смертельная усталость, но не пустота, слава Кукулькану. Он вновь выжил, как и я, так что, война продолжается.

— Барра-Юм, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло после боя. — Крусоб уходят, но они снова вернутся.

— Я знаю, — сухо ответил я. — Поэтому я поговорю со жрецами и пойду к пирамиде Кукулькана. Нужно возродить культ, дать людям надежду, иначе мы проиграем.

— Ты будешь говорить с Верховным жрецом?

— Да, и с ним тоже, после чего пойду к пирамиде.

— Хорошо, тогда я с тобой.

Я кивнул, не став продолжать разговор, перехватил карабин, проверил патроны в подсумке, и шагнул в джунгли. Туда, где находилось главное поселение ишканхи, далеко за которым в небо упирались руины древнего храма.

Собрав трофеи, наш отряд оставил трупы гнить на земле, не заботясь о них. Джунгли сами позаботятся об останках, через несколько дней от них не останется ничего, кроме побелевших костей, которые разнесут муравьи и скроет листва. Мы растворились в сельве, уходя домой, и я шёл молча, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как каждый шаг отдаётся болью в ногах. Я стал излишне жесток, это правда, но и меня никто не собирался щадить. Если я остановлюсь, если позволю себе хоть минуту слабости, меня сожрут, и не только джунгли.

А сейчас передо мной стояла слишком сложная цель, чтобы отвлекаться на что-то другое. Чем быстрее я покончу с войной, тем больше жизней я сохраню на будущее. На моё будущее и на будущее моих детей. Я надеялся, что это не пустые слова. Иначе, зачем я тогда сюда попал, спрашивается? Ради чего я убивал и рисковал, если в конце меня ждёт только пустота?

Тем временем мы вышли на знакомую тропу, и воздух стал легче, не таким густым и спёртым, как в глубине джунглей. Селение показалось впереди на следующий день: дымок над хижинами, голоса женщин, крики детей. Я почувствовал, как внутреннее напряжение постепенно уходит. И только когда я увидел Ишчель, стоявшую у входа в нашу хижину, я позволил себе выдохнуть. Она была беременна, и уже на восьмом месяце. Живот её выступал вперёд, придавая всем движениям ту особую плавность, которая бывает только у женщин, носящих ребёнка. Шёл уже 1894 год, и ей скоро пора рожать. Я подошёл, обнял её, чувствуя, как она прижимается ко мне, и на мгновение забыл о войне, о боях, о крови. Только её тепло, только её дыхание.

— Ты вернулся, — сказала она тихим голосом, и в нём слышалась усталость и радость одновременно.

— Вернулся, — ответил я, гладя её по голове, и добавил, — я надолго.

Она кивнула, и я знал, что она не станет спрашивать о том, что я делал в джунглях. Она знала, что я вернусь, как настанет малейшая возможность, и ждала. Мы постояли так немного, и я поцеловал её в лоб, чувствуя, как внутри меня поднимается волна теплых и нежных чувств, которые трудно объяснить словами. Только потом я отпустил её и направился к хижине Верховного жреца.

В хижине жреца, как и всегда, царила темнота и духота, смешивающаяся с резкими запахами, исходящими от разных трав и кустарников. В углу догорали угли, освещая лицо старого Иш-Маса, который сидел на циновке перед огнем и перебирал сухие листья. Увидев меня, он поднял голову и долго смотрел мне в глаза, не говоря ни слова. Тишина в хижине казалась плотной, почти осязаемой, нарушаемая лишь треском догорающих углей и дыханием старого жреца.

— Ты пришёл, Барра-Юм, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, как из-под земли. — Я знал, что ты придёшь.

— Конечно, Иш-Мас, я всегда прихожу, когда мне нужна твоя помощь, — сказал я, садясь напротив него. — Война идёт тяжело, и воинам нужна вера. Мы раньше об этом не говорили, все всё понимают, но единого мнения нет. Я пришёл к тебе, чтобы сказать, что Культ Кукулькана должен возродиться. Без него мы проиграем эту войну.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе объединить людей под культом Кукулькана? — спросил Иш-Мас, и его глаза сверкнули в полумраке, отражая угли. — Но ты сам католик, Барра-Юм. Как ты можешь говорить о языческом боге?

— Я не говорю о нём как о боге, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я говорю о нём как о символе, который может объединить наши племена. Ты сам знаешь, что без веры воины не выстоят. Они могут сражаться за меня, за свою землю или семьи, но когда придёт время самого тяжёлого боя, им нужно что-то большее. И это большее — вера в Кукулькана. Я могу верить во что угодно: в Христа или в Кукулькана, но моя вера не поведёт в бой моих воинов майя, которые далеки от неё. А вот вера в Кукулькана даст им то, что не сможет дать вера в меня как вождя. И я это хорошо понимаю.

Жрец долго молчал. Тишина в хижине становилась плотной, почти осязаемой, только угли потрескивали в очаге да где-то за стенами слышались ночные голоса джунглей. Затем он заговорил, и его голос стал мягче, но с оттенком осторожности, почти робости.

— Ты страшный человек, Барра-Юм. Очень страшный. Я боюсь тебя. Тебя уважают воины, тебя любят наши женщины. Ты сумел пробудить дух Кукулькана, и он всегда держит свои крылья распростёртыми за твоей спиной. И в то же время ты чужой всем, и католикам тоже. Кто ты, Барра-Юм? Скажи.

— Кто я? — усмехнулся я от столь неожиданного вопроса. — Да я и сам не знаю, кто я. Воин, что попал совсем не туда, куда хотел. Да и не собирался я никуда попадать, ни в сельву, ни в Мексику, ни в прошлое. Но я уже здесь, и значит… — я приблизил вплотную своё лицо к лицу жреца, чувствуя, как его дыхание касается моей кожи, — и значит, я свой. Как для вас, так и для креолов Мексики. Свой среди чужих, чужой среди своих.

Я отстранился, и жрец смотрел на меня долго, изучающе, словно впервые видел. Он перебирал жухлые листья в руках, и его пальцы, сухие и жёлтые, как старая бумага, дрожали. Затем он произнёс медленно, с трудом подбирая нужные слова.

— Хорошо, Барра-Юм, я помогу тебе. Но ты должен понять одно: древние боги не терпят лжи. Если ты станешь использовать их имя только для того, чтобы вести людей в бой, они отвернутся от тебя, и тогда ты останешься один. Ты готов к этому?

— Я всегда готов, — сказал я, чувствуя решимость, смешанную с горечью. — Я пойду в пирамиду и буду молиться Кукулькану, чтобы он направил мою волю и дух в нужную сторону. Я сделаю всё, что требуется, даже если я чужой. Даже если моя вера не моя. Я сделаю это, потому что у меня нет выбора.

Жрец медленно кивнул, и его голос стал звучать тише, почти шёпотом.

— Тогда иди. Я буду ждать тебя, когда ты вернёшься, тогда мы и начнём. Но помни, Барра-Юм, — он поднял на меня свои старые глаза, — если ты ошибёшься, ты проиграешь не только эту войну, ты потеряешь и себя. И тогда ни Кукулькан, ни твой Христос тебе не помогут.

Я поднялся, чувствуя, как слова жреца оседают глубоко в душе, и вышел из хижины. Ночь уже опустилась на селение плотным покрывалом. Подняв голову, я смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, и думал о том, что этот путь может изменить всё, но я пойду по нему до конца, даже если он приведёт меня к пустоте. Я шёл к своей хижине, и ветер доносил до меня запах дыма и сырости, смешанный с ароматом ночных цветов. Внутри моей души сейчас царила пустота, но где-то в глубине теплилась мысль, которую я не мог заглушить: если я не потеряю себя, я не потеряю свою семью. И это, возможно, единственное, что имело значение.

— Я готов, — сказал я сам себе, — что же, раз нет другого выхода, кроме веры в неизвестное и в духов. Значит, буду верить в духов, и да поможет мне Кукулькан!

Я пробыл с Ишчель два дня, а на третий покинул её и маленькую Марию, которая заплакала, провожая меня. Её плач оставался у меня в ушах ещё долго после того, как селение скрылось за спиной. Взяв с собой Кан Эка и ещё троих воинов из числа самых надёжных, я направился к одной из древних пирамид, что стояла в стороне от известных троп. Там сейчас должен обитать дух Кукулькана, если я не ошибаюсь в подобных вещах. Мы шли через сельву, и день за днём джунгли становились плотнее, смыкаясь за нами, словно не желая отпускать.

Путь в эту сторону оказался неблизким. Пять дней мы пробирались сквозь заросли, переходили ручьи и ночевали под открытым небом, слушая крики обезьян и шум ночных ветров. Я почти не спал, всё время думал о том, что делать дальше, ведь я видел и понимал, как победить крусоб. Их много, но они бестолковые и не владеют основными военными знаниями. Я уже обучил достаточно воинов, чтобы нанести им весомое поражение, и даже того оружия, что у меня есть, хватит, чтобы разгромить их основные силы. Ну а дальше что? Вот на этот вопрос я не мог ответить даже сам себе.

Сейчас я стоял перед выбором трёх путей. Первый вёл в сторону Мексики, то есть, мне нужно добывать победу для неё, с последующим получением для себя реабилитации и преференций. Второй путь вёл к сепаратизму и захвату всей этой местности под себя, заручившись поддержкой английских колониальных властей. Перспектива, если честно, так себе. Никакого развития здесь не предусмотрено, а эта область Юкатана, далее известная как штат Кинтана-Роо, просто станет очередной колонией Англии со всеми вытекающими последствиями. А так как здесь ничего особенного не находится, кроме древесных ресурсов, фруктовых деревьев и небольших полей с сельхозкультурами, то и перспектив нет. В дальнейшем здесь начнут развивать туризм, но пока ничего этого нет, и вряд ли скоро появится.

Оставался третий путь, естественно, самый сложный и скользкий из всех — создать собственную республику и расширить её, распространив на весь полуостров Юкатан, включая сам штат Юкатан, Гватемалу и дальше, как фишка ляжет. Белиз трогать нельзя, англичане этого не простят. Но как это сделать? У меня нет ни ресурсов для покупки оружия и ведения долговременных боевых действий, ни образованных людей, да и с воинами всё очень сложно. Хотя идея хороша, но только как тайный путь.

А пока мне надо выиграть идеологическое противостояние. Точнее, религиозное. Самое главное — собрать религиозных фанатиков и сформировать из них кастовую систему. Желательно держать это в тайне, чтобы о ней знали только сами индейцы, а остальные лишь догадывались. И, само собой, принимать в неё только индейцев. Да-да, такие вот расовые предрассудки, но вынужденные. Кто на серьёзных щах станет верить в Кукулькана из европейцев или креолов? Да никто! Поэтому в этом вопросе моя аудитория — только индейцы. И я должен стать для них тем, кто поведёт за собой, даже если я сам не верю до конца в то, что делаю.

Где-то на пятый день мы вышли к подножию пирамиды. Она возвышалась среди джунглей, скрытая лианами и поросшая мхом, но всё ещё величественная, как в дни, когда её строили предки майя. Я поднялся по ступеням, покрытым влажной землёй, и остановился на вершине. Сверху открывался захватывающий вид на зелёное море деревьев, раскинувшееся до самого горизонта. Ветер дул с востока, и я чувствовал, как он мягко касается моего лица, словно пытаясь унести все сомнения и оставить лишь уверенность.

Я опустился на колени и начал молиться, не зная, кому именно. Кукулькану или Христу, в которого я не верил, или самому себе, человеку, который уже не знал, кто он. И так я стоял очень долго, чувствуя, как ветер шевелит мои волосы и как солнце согревает лицо, и ждал, когда придёт ответ. Ответ пришёл не сразу, но когда он пришёл, я понял, что всё получится так, как должно. И я готов идти по этому пути до конца, что бы меня ни ждало впереди. Спустившись вниз, я отдал приказ найти вход в пирамиду и расчистить его.

Весь день мы занимались этим, заодно освобождая пирамиду от слишком явного мусора на ступенях, ведущих к вершине. Здесь, на вершине пирамиды, мне предстоит провести утро, ну а для общения с духом мне нужно спуститься вглубь. Ближе к вечеру, заготовив себе пару факелов, я подошел ко входу к пирамиде и в сопровождении Кан Эка начал спускаться внутрь. Трое воинов, что пришли вместе с нами, остались снаружи, охраняя вход в древнее сооружение.

Войдя в узкий проход, где царила тьма, мы разожгли один факел и отправились дальше, в святая святых древней пирамиды и обители богов майя. Свет факела дрожал и метался, выхватывая из мрака то изломанные тени на стенах, то глубокие трещины, которыми время покрыло каменный пол. Воздух становился всё более тяжёлым и влажным, и каждый наш шаг отдавался глухим эхом, словно пирамида реагировала на наше присутствие.

Стены, покрытые экзотической резьбой, изображающей переплетающихся змей, ягуаров с горящими глазами, фигуры воинов в ритуальных масках, давили на нас со всех сторон, заставляя оглядываться вокруг если не с опаской, то благоговейно уж точно. Лица, высеченные из камня, глядели на нас из глубины веков, и я чувствовал, как эти взгляды проникают сквозь кожу, оставляя после себя лишь холод.

Мы шли долго. Факел чадил, и его жёлтый свет плясал на стенах, оживляя древние изображения. Я видел, как тени скользят по иероглифам, и мне казалось, что они начинают двигаться сами по себе, рассказывая истории, которые не высечены в камне, а живут в самом воздухе пирамиды. Где-то в глубине капала вода, редкие, тягучие капли, каждая из которых возвращала эхо к сводам, будто время застыло здесь навсегда.

Через некоторое время проход расширился, и мы оказались в небольшом зале. Здесь свет факела выхватил из темноты низкий алтарь, покрытый тёмными пятнами. Я подошёл ближе, провёл рукой по его поверхности, камень оказался холодным и гладким, словно его полировали веками. На алтаре лежали истлевшие остатки ткани и несколько глиняных сосудов, покрытых пылью. В центре я заметил углубление, и понял: когда-то здесь стоял идол, или, может, здесь сжигали что-то во время языческих ритуалов.

Мы пошли дальше, и с каждым шагом становилось всё холоднее. Тишина давила на уши, и я слышал только звук наших шагов по каменным ступеням, уходящим всё глубже в чрево пирамиды. Я чувствовал, как древние стены смыкаются вокруг меня, и внутри поднималось ощущение, что я иду не просто по коридору, а по полосе времени, которое застыло здесь на тысячелетия. С каждым шагом пространство вокруг меня становилось всё более зыбким, словно стены начинали жить своей жизнью, дышать, вспоминать.

Наконец мы остановились у массивной каменной двери, покрытой резьбой. Я поднёс факел ближе и увидел, что на ней изображён Кукулькан в момент творения: его крылья распростёрты над миром, а тело обвивает центр вселенной. Глаза змея были высечены из тёмного обсидиана, и в свете факела они, казалось, вспыхивали, прожигая меня насквозь. Я перевёл взгляд на Кан Эка, который стоял позади меня, его скрывала тень. Когда свет от моего факела заплясал на его лице, я увидел в его глазах спокойствие, которого у меня не было.

— Иди, Барра-Юм, — сказал он тихо. — Я останусь ждать тебя здесь. Дальше ты должен идти один.

Я взял у него второй факел, посмотрел на дверь и почувствовал, как внутри меня разливается ледяное спокойствие. Я кивнул ему и шагнул вперёд, в темноту, где за дверью ждало то, что никто не видел и не слышал. Я нажал на каменную дверь, и она открылась с низким, протяжным скрипом, словно сама пирамида приветствовала меня. Оттуда повеяло воздухом, пахнущим сыростью и временем.

Я шагнул внутрь и оказался в огромном зале, где свет факела едва касался стен. В центре стоял алтарь, и воздух вокруг него словно дрожал. Я осознал, что здесь, в этом зале, время остановилось, и я стоял на пороге чего-то, что могло изменить всё. Поняв это, я опустился на колени перед алтарём, чувствуя, как холодный камень касается моей кожи, и закрыл глаза. Вокруг стояла мёртвая тишина, я слышал только своё дыхание и редкие капли воды, падающие где-то в глубине. Я ждал.

Тишина стала плотной, почти осязаемой. Она не состояла из пустоты, наоборот, она казалась наполнена чем-то древним, что жило здесь задолго до того, как я ступил на эту землю. Я чувствовал, как воздух начинает вибрировать, и где-то в глубине пирамиды зарождается звук, низкий, густой, похожий на дыхание спящего зверя.

Я открыл глаза и увидел, что стены зала начали мерцать, словно их покрывали тысячи светящихся точек. Где-то в углу зала мелькнула тень, но когда я повернул голову, от неё уже ничего не осталось. Я не знал, что это, может дух, или игра света, или древняя «магия», которой я не мог найти объяснения. Но я знал одно: я здесь не просто так, и эта пирамида знала моё имя.

Я подошёл к алтарю и разложил на нём принесённые с собой травы. Они лежали в холщовом мешочке, который я носил с собой с того самого дня, как покинул селение. Я аккуратно высыпал их в древнюю каменную чашу, стоявшую здесь, на алтаре. Её края оказались стёрты временем, но внутри сохранился тонкий налёт, похожий на смолу, смешанную с пеплом. Травы упали на дно, и я на мгновение задержал руку над чашей, чувствуя их сухой, пряный запах. Затем я поднёс факел к самому краю и поджёг их.

Сухо затрещали, разгораясь, невесомые былинки, и тут же стали чадить, распространяя вокруг себя тонкий, едва осязаемый запах содержащихся в них ароматических смол и масел. Дым поднимался вверх, окутывая мою голову, и я почувствовал, как он проникает в лёгкие, оставляя на губах горьковатый привкус. Он был едва видимым, но я ощущал его как живое дыхание самой пирамиды, исходящее от этой чаши. Дым поднимался к сводам, и я заметил, как он меняет цвет от прозрачного до бледно-голубого, словно в нём просыпалась древняя сила, заключённая в этих стенах.

Я опустился на колени перед алтарём, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань штанов, и закрыл глаза. Дым окутал меня, и я ощутил, как моё сознание начинает замедляться, как время перестаёт быть линейным, превращаясь в нечто текучее и зыбкое. Я чувствовал запах трав, смешанный с запахом древнего камня, и это казался запах не просто сухих листьев — это был запах веков, запах тех, кто сидел здесь до меня.

Дым поднимался всё выше, и я видел, как он проникает в трещины древних стен, словно пирамида вбирает его в себя, впитывает, как губка, каждое моё дыхание. Я чувствовал, как моя голова становится легче, а тело тяжелее, словно я погружаюсь в глубину, где звуки теряют своё значение. Вокруг меня, за закрытыми веками, начали возникать образы. Сначала неясные, как тени в тумане, затем всё более чёткие: лица вождей, которых я убил, лица воинов, которые шли за мной, лица Ишчель и маленькой Марии. Они мелькали, сменяя друг друга, и я не мог их остановить.

Запах трав усилился, и я почувствовал, что дым начал вибрировать, как будто в нём зазвучал голос, древний, многослойный, который говорил сразу на всех языках, но не произносил ни одного слова. Я понял, что это не просто дым. Это дыхание Кукулькана. Сидя на коленях и чувствуя, как дрожит воздух вокруг меня, я готовился к тому, что должно произойти, я ждал, я слушал, я внимал.

Ждал я долго, постепенно впадая в прострацию от дурманящего голову запаха трав, пока в какой-то момент, когда я уже почти потерял счёт времени, я услышал голос, тихий, едва различимый, шелестящий, как сухие листья на ветру.