Грок указал на длинное, низкое строение из тёмного дерева с широким навесом.

— Здесь. Место для проходящих.

Никаких табличек, никаких хозяев, встречающих гостей. Мы загнали варгов под навес, где уже стояли несколько других животных, похожих на уставших костлявых лошадей. Они лишь искоса посмотрели на наших приземистых спутников. Но варгов не испугались, что было странным.

Они казались высокими, но не за счет роста, а из-за длинных тонких ног, невероятной худобы, проступающей острыми углами лопаток и дуг рёбер под мышиного цвета кожей. Их ноги, несуразно длинные, но жилистые, заканчивались не копытами, а чем-то вроде широких ороговевших лап с тупыми когтями, будто приспособленными для хождения по каменистым осыпям. Шеи казались хрупкими и негнущимися, а головы — излишне удлинёнными, с узкими мордами и большими тёмными, непроницаемыми глазами, лишёнными белой склеры.

«Кони» не жевали сено и не переступали с ноги на ногу, а стояли в полной и странной неподвижности, лишь изредка поводя ушами, похожими на кожистые лоскуты.

Варги принюхались, зарычали вполголоса, но не посмели подойти ближе. Местные лошади же продемонстрировали лишь полное, почти оскорбительное равнодушие: они не видели в варгах угрозы.

Под навесом резко пахло зверьём, мокрым камнем и кисловатым потом незнакомых животных. Грок слез с варга первым.

— Стойла нет. Привязывай там, — бросил он, кивнув на массивные каменные тумбы, вмурованные в пол. — Корм свой. Вода в жёлобе.

«Место для проходящих» оказалось большим сквозным сараем. С одной стороны — мы, с другой — те странные кони, за ними — улица. Посередине, у дальней стены, тлел в яме жалкий огонь, над которым висел почерневший котёл. Возле него сидел человек, завёрнутый в плащ. Он даже не поднял головы, когда мы явились. Ни просьбы денег за ночлег, ни вопросов, ни даже взгляда.

Бран, кряхтя, стал рассёдлывать своего варга. Я последовал его примеру. Условия и правда были так себе: сквозняк гулял по всему помещению, с потолка капала где-то просочившаяся влага, образуя на полу тёмные пятна. Но крыша над головой, пусть и дырявая, была. И платить не просили. В этом был свой, здешний, расчёт: ночлег для путников — как вода из ручья. Бери, если надо. Но не задерживайся и не проси лишнего.

— И что, просто так? — тихо спросил я Брана, протирая потную спину своего варга грубой тряпицей. Тот фыркнул, выбрасывая из-под ногтей кусок засохшей грязи. — Ни денег, ни вопросов?

— Так. Не наше дело, почему. Может, закон. Может, чтоб чужаки под присмотром были, а не шастали по щелям. Спи и не думай.

Мы устроились на скудной подстилке из колючей травы, принесённой Браном откуда-то из угла. Ужинали опять всухомятку: жёсткой лепёшкой и вяленым мясом. Грок молчал, методично пережёвывая пищу и глядя в тлеющий огонь. Сторож у котла так и не пошевелился. Только ветер выл в щелях стен, да кони изредка шуршали своими кожистыми ушами.

Я заснул под этот вой, укрывшись плащом, и спал тревожно, чутко, как будто сам впитывал каменный холод пола и настороженную тишину этого места.

Утром нас разбудил не свет — его под навесом почти не прибавилось, — а резкий, порывистый ветер и глухие удары откуда-то извне. Сторож исчез, оставив на месте кострища уже остывшую золу. Кони стояли на тех же местах, будто недвижимые изваяния.

Мы покинули «место для проходящих» без каких-либо проводов. Город — или то, что я считал городом, — проснулся.

Движения стало больше: люди в тёмном пересекали открытые пространства, несли какие-то связки, толкали грубые деревянные тележки на колёсах. Звуки по-прежнему тонули в ветре, но жизнь ощущалась плотнее, упрямее.

Мы двинулись за Гроком дальше, внутрь этого странного поселения. И постепенно картина начала меняться. Рассеянные постройки стали сгущаться, промежутки между ними сужались, превращаясь в подобие улиц, но улиц не прямых, а извивающихся, следующих за естественными подъёмами и уступами чёрного плато. И тогда я увидел, что мы идём не просто по плоской поверхности. Мы углублялись в гигантскую расщелину, в разлом между двух монолитных скальных гряд. «Город» затягивал нас в каменное горло.

И там, внутри, он открылся по-настоящему.

Это был уже не набор разбросанных строений, а единое, выросшее из камня тело. Скалы не просто стояли по бокам — они стали стенами, фундаментами, продолжениями домов. Дома врезались в каменную породу, нависали над узкими проходами каменными выступами, лепились друг к другу ярусами, соединёнными наружными лестницами из отполированного ветром и временем дерева.

Кривые улочки уходили вверх и вниз по естественным террасам, а над ними смыкались мостики-переходы, создавая полумрак даже посреди дня. Воздух здесь был тише, гуще, пахнул дымом, углём и чем-то пряным: может, сушёными травами из приоткрытых ставней.

И по-своему город был красив. Не броской красотой, а суровой, абсолютной, как отшлифованный водой булыжник. Каждый дом, каждая арка, каждый пролёт лестницы были продолжением скалы, её логическим выводом. Ничего лишнего, ничего для украшательства. Только необходимость, высеченная в камне и выросшая из дерева, почерневшего от времени и непогоды. Окна были узкими щелями, двери — низкими и массивными. И повсюду, на всех выступах, карнизах, даже на крышах, лежал снег. Тот самый, грязный и рыхлый. Лежал серыми клочьями, припудренный угольной пылью или сажей.

— Вот она, деревня после Перевала, — хрипло сказал Бран, впервые за утро обращаясь ко мне. Он кивнул на стены, уходящие ввысь. — Не просто поселение. Это как… преддверие. Дальше только тропы в Высокие Ледники.

Люди здесь не отворачивались. Они смотрели. Их взгляды, оценивающие и лишённые тепла, скользили по нам, по нашим варгам, по оружию за спиной Грока. Но в их молчаливом внимании уже не было той отстранённости внешнего пояса. Здесь мы были гостями, вошедшими в самое сердце. Чужаками, которых видят насквозь.

Грок остановился на маленькой площадке, где сходились три улицы. Тут бил источник: вода вытекала прямо из скалы, была собрана в каменный жёлоб и падала в глубокую чашу, выдолбленную в полу. Метра три в диаметре, не меньше, прикинул я.

Вокруг источника кипела жизнь: несколько женщин наполняли кожаные бурдюки, двое подростков поили упряжных яков, точнее, их маленькое подобие, больше походящее размерами на овцу: низкие и косматые.

Разговор был тихим, но непрерывным, и слова были мне понятны. Все вокруг говорили на языке, который я учил, будучи рабом. Он чуть отличался от того, которым пользовалось племя: слова звучали резче, а окончания слов произносились чётко.

— Жди, — бросил Грок и, оставив нам варгов, направился к одному из домов, дверь которого была отмечена высеченным на косяке знаком: тремя перекрещенными линиями.

Мы слезли с сёдел, давая животным напиться. Я оглядывался, чувствуя одновременно подавленность и восторг. Этот каменный мир жил по своим, непонятным мне законам, и эта жизнь была на редкость цельной. Всё здесь было на своём месте, выстрадано и выношено. Даже снег в тени выглядел не случайным гостем, а частью пейзажа. Мой варг, утолив жажду, фыркнул и потянул меня к стене, где в щели между плитами пробивался жёсткий серо-зелёный мох. Он начал методично его общипывать, хрюкая от удовольствия. Видимо, находил в нём какой-то вкус.

* * *

Первым делом мы направились в подобие местной таверны. Точнее, это был тот же принцип «места для проходящих», правда, раза в три больше, но с кучей перегородок и скамьями вдоль стен. У входа стоял бочонок с водой, которую можно было пить, пользуясь общим черпаком.

Стойло для варгов находилось в соседнем помещении без двери — тебя никто не обслуживал, ты просто вёл животное туда, где оно не мешало проходу. Комнат в моём привычном понимании не существовало. Были ниши в скальной стене, завешенные грубой тканью, с лежаками, застеленными колючим сеном. Удобств, конечно, не было. Просто место, чтобы сидеть под крышей, а не на улице.

— Там и выпивка есть, — Бран мотнул головой в сторону дальней стены, где за низкой каменной стойкой стояли глиняные кувшины. — И горячее дают.

Войдя внутрь, я действительно почувствовал, будто шагнул в знакомую по фильмам и сериалам таверну. Только вместо уютного камина — глубокая каменная ниша в стене, где на железной решётке шипело и потрескивало что-то жирное, распространяя густой дымный запах. Запах был на редкость аппетитным: жареного мяса, пряных кореньев и горелого жира. За стойкой, больше похожей на крепостной вал, стоял широкоплечий мужчина с лицом таким, будто только что понюхал грязный подгузник. Он молча кивнул Гроку, бросил на нас взгляд и вернулся к протиранию деревянных кружек грубой тряпицей.

Людей было на удивление много. Они сидели на грубых скамьях вдоль стен, говорили негромко, но много, активно. Кто-то играл в кости, выстукивая ими по каменному полу. Двое в углу, закутанные в тёмные плащи, с азартом что-то чертили на столе ножами, вероятно, решая спор о маршрутах. И да, была выпивка.

Мой взгляд зацепился за массивный бочонок, из которого парень с обветренным лицом наливал в кружки мутную жидкость, пахнущую чем-то кисло-сладким, вроде забродившего мёда с хвоей. Это было так знакомо и так непривычно одновременно — островок почти что цивилизации, вырубленный в сердце скалы.

Грок оставил варгов и исчез в одной из ниш. Бран уселся у бочонка, методично черпая воду и глядя в пространство. Я ожидал, что нам принесут хоть похлёбку, но ничего не произошло. Через некоторое время Грок вернулся, и мы двинулись дальше. Зачем мы пришли сюда? Видимо, чтобы показаться. Чтобы местные видели, где мы. Грок расплатился за это «присутствие» — я видел, как он бросил в каменную чашу у входа несколько стеклянных камушков, тусклых и невзрачных. Дикость.

А затем началась торговля. Или её подобие. Мы с двумя ремесленниками — ормы с нами не пошли — двинулись в торговые ряды. Ряды — это узкий проход вдоль скалы, где под навесами стояли открытые ларьки без столов, зато стены были увешаны полками. Впрочем, в некоторых ларьках полки были просто выдолблены в скале. На них лежали предметы: инструменты с чёрными рукоятками, свёртки ткани, керамические горшки простых форм. Никакого оживлённого базара. Продавцы, точнее, люди, присматривающие за товаром, стояли молча, как сторожа у котла в первом пристанище. Они не зазывали, не оценивали нас взглядом. Они просто были.

Но и тут меня удивило кое-что. Ремесленники — двое мужчин с нашими тюками — не начали раскладывать товар и торговаться. Они прошли мимо этих рядов, уверенно свернули в боковой проход и двинулись вдоль лепившихся к каменным стенам трещины низеньких домиков с массивными дверями. Подошли к низкой, неотличимой от других двери. Один из них постучал в каменную плиту рядом. После паузы плита отодвинулась, оказавшись тонким сланцем и открыв нечто вроде окошка. Оттуда нас кто-то внимательно осмотрел, и окошко закрылось, зато распахнулась дверь.

Мы вошли внутрь, и я понял, что это даже не лавка, а нечто вроде кладовой или каземата. Помещение было вырублено в скале, низкое и сырое, освещалось одной-единственной жировой лампой, чадящей в углу. Воздух пах плесенью, пылью и чем-то звериным. За каменным выступом, служившим прилавком, стоял худой, костлявый мужчина с глазами-щёлочками. Он не поздоровался, лишь скользнул по нам бесстрастным взглядом и уставился на тюки ремесленников.

Мои спутники молча развязали один из свёртков. В тусклом свете я разглядел меха.

Ремесленник бросил связку на камень. Хозяин кладовой, не говоря ни слова, взял один мех, развернул, пощупал пальцами, потом поднёс к самой лампе, будто пытаясь разглядеть невидимые изъяны. Процесс занял минут пять, в течение которых в тесной норе царила гробовая тишина. Наконец, он кивнул, столь же скупо, как сторож у котла.

Затем началось невероятное. Мужчина полез под прилавок и высыпал на него горсть тех самых тусклых стекляшек, которые я видел у Грока. Которые я видел и раньше — как подношение за «мою» жизнь, тогда, на огромной ярмарке.

Хрень, как по мне. Просто стекло, не имеющее ценности.

Они звякнули, покатившись по неровному камню. Ремесленник, не торгуясь и не пересчитывая, сгрёб их в небольшой кожаный мешочек и затянул шнурком. На этом всё закончилось. Они взяли пустой тюк и вышли, а я, ошеломлённый, поплёлся следом. Я смотрел на этот мешочек и думал:

«Бред полнейший. За целый вьюк шкур, которые добыли, выделали, высушили, довезли через Перевал — горсть битого стекла? Да тут, в цивилизованном мире, за одну такую шкуру дали бы…»

Но я тут же сообразил, что никакого «цивилизованного мира» здесь нет и в помине. Пока что.

Здесь есть только камень, ветер и эти странные, будто высеченные из того же камня, люди со своей чудовищной экономикой.

Также в голове «гудела» ещё одна мысль…

«Как… вот как они всю эту каменную коробку, все эти туннели, ниши, желоба для воды и полки — всё это ВЫРУБИЛИ? В СКАЛЕ? Чем⁈ У них что, есть алмазные или отбойные молотки? А может, они поколениями сидели и долбили это место медными зубилами, пока не сформировалась целая деревня? Или же я просто чего-то не знаю? Ведь и в моём мире были такие постройки в скалах…»

Здесь же, фактически, местные умудрились создать нечто среднее между средневековой таверной, пещерой троглодита и бункером. Более того, это выглядит на редкость устоявшимся и логичным. Просто моему мозгу, воспитанному на бетоне и пластике, нужно было время, чтобы перезагрузиться и принять правила игры под названием «жизнь в камне».

К слову, на торговле за стекляшки цирк не закончился. С этими же стекляшками мы отправились дальше, углубляясь в ещё более узкий и тёмный проход, где с потолка капала вода.

Наш путь преградила кованая решётка, за ней виднелось второе помещение, и оттуда доносился звон металла. Один из ремесленников потряс мешочком, звякнув стеклышками. Из темноты материализовалась фигура: низкорослый, жилистый человек с обожжёнными руками — видимо, кузнец. Он молча отодвинул заслонку, впустив нас.

Здесь пахло углем, окалиной и раскалённым железом. В нише тлел небольшой горн, вокруг валялись заготовки. Но кузнец не предлагал нам мечи или топоры. Вместо этого он указал пальцем на ряд крюков, висевших на стене: тяжёлых, кривых, похожих на якорные. Затем на клубок грубой проволоки и на зазубренный кривоватый серп. Ремесленники, снова без единого слова, отсчитали часть своих стекляшек, положив их на плоский камень у входа. Кузнец сгрёб их в ладонь, кивнул. Мы взяли железный хлам и вышли.

Я шёл сзади, неся часть покупок, и мысленно ржал.

«Торговцы из них — дерьмо полнейшее!»

Никакого торга, никаких попыток оценить, обмануть, выгодно предложить. Просто немой обмен одних необходимых в этом каменном мешке вещей на другие с посредничеством никому не нужных стекляшек.

Убыточный, с точки зрения любого нормального купца, бартер, облечённый в странную форму псевдоторговли. Они меняли реальное, осязаемое — мех, железо — на эти блестящие камушки, а потом сразу же меняли камушки на другое железо. Зачем этот ненужный этап? Видимо, здесь это и есть закон. Примитивная, тупая, но система. Им не нужна прибыль. Им нужно распределение. А я, с моими представлениями о выгоде, был здесь просто диковинным животным, не способным понять порядков вечного камня.

Мы двинулись дальше, и тут мои глаза начали различать новые детали. На шеях у некоторых местных поверх грубых шкур висели связки тонких, потемневших от времени металлических пластинок с дырками посередине. С виду — обыкновенное железное барахло, но отношение к нему было иное. Они не звякали в мешочке, их перебирали пальцами с сосредоточенным, даже благоговейным видом. И вот мы замерли у расщелины, из которой нёсся аппетитный, жирный дух копчёного мяса.

Там, на каменном выступе, лежали окорока, рёбра и длинные полосы копчёного сала. Покупатель, один из тех самых, с железными пластинами на шее, молча отсоединил одну монетку и протянул её продавцу — такому же угрюмому каменному истукану.

Тот, не моргнув глазом, взял пластинку, укусил её, видимо, проверяя подлинность, а может, от избытка чувств, и вручил покупателю целый окорок!

Я обомлел. Рядом же стоял другой мужчина, наш брат-дикарь, и за три свои жалкие стекляшки получил лишь крохотный, жилистый кусок сала, который тут же принялся жадно глодать.

Внутри у меня всё перевернулось.

Блядь, да нас — обладателей этих никчёмных стекляшек — просто наёбывают! Нагло, цинично и в открытую. Вся их «священная» система распределения оказалась дымовой завесой для простых лохов. И в роли этих лохов использовали приезжих.

Реальная валюта, дающая доступ к хорошему мясу и, я подозреваю, ко всему остальному ценному, висит на шее у избранных. А нам подсунули крашеные камушки для первоклашек, чтобы мы не скучали и чувствовали себя при деле.

Я едва сдержал хохот, глядя на серьёзные лица моих спутников, которые бережно затягивали свои полупустые мешочки.

Они верили в эту игру! Им и в голову не приходило, что их тяжкий труд — выделка шкур, долгая дорога — был оценён в фантики, в то время как где-то здесь ходит настоящая цена.

Мне вдруг дико захотелось узнать, как заполучить эти железные знаки отличия.

Украсть? Заработать? Или, может, они передаются по наследству, и мы, пришлые, обречены вечно торговать мехом за бисер?

Это открытие не озлобило, а, скорее, развеселило. Весь этот суровый, молчаливый каменный мир оказался пронизан самой что ни на есть человеческой, пахнущей подвохом и хитрожопостью алчностью.

Ирония была потрясающей: мы, «дикари» с навьюченными варгами, тащимся через перевалы, чтобы наш товар обменяли на разменную монету для нищих и убогих.

Гениально!

Я шёл, пошатываясь под тяжестью старого серпа и крюков, и давился смехом, который грозился вырваться наружу неуместным истеричным рёвом.