Ночь в степи наступила быстро. Леса не было, чтобы укрыться, и ветер, который днём лишь рябил ковыль, теперь выл старательно и открыто. Мы остановились в неглубокой лощине, едва прикрывавшей от его порывов. Костёр не разводили, Грок сказал просто: «Свет — как знак для всего, что бродит в темноте».

Вскоре, когда ремесленники начали стягивать с варгов походные мешки, те начали подвывать. Звук был очень непонятным. Как будто они не «завывали», а посвистывали. Один из учеников орма, чистивший своё копьё, замер, прислушиваясь. Грок, сидевший чуть поодаль, поднял голову.

— Мороны, — коротко бросил он, и в этом слове не было волнения, а лишь холодное признание факта. — Встаём.

Вскоре мы их увидели — сперва просто движение теней на фоне чуть более светлого горизонта, потом силуэты. Их было много, может, с десяток, а может и больше — в потёмках трудно было сосчитать. Они не нападали, а кружили по краю лощины, сливаясь с шевелящейся травой. Их вой был негромким, каким-то сдавленным, больше похожим на собачье повизгивание

— Бояться должны, — пробурчал орм, не отрывая взгляда от темноты. Он медленно поднялся, взяв в руки своё копьё. — Варгов. Скопления людей. Значит, с места их согнал их кто-то. Или голод. Смотрите, — ткнул копьём в сторону и в этот момент, я различил не только тело твари, но и увидел блеск его глаз. — Ребра наружу проступают. Не охотятся они, бояться варгов, но от отчаяния пришли.

Грок и остальные встали в кольцо, окружив себя кольцом варгов, которые, ощетинившись, рычали на приближающиеся тени.

Первый морон бросился незаметно моему глазу и совершенно беззвучно. Это была не атака, а прощупывание — тёмная туша проскользнула под ногами варга и метнулась к Брану. Попыталась вцепиться в ногу и отскочила, едва избежав удара копьём. После этого всё смешалось. Тени ожили, задвигались с неестественной скоростью. Воя не было, только шуршание трав и тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием, ударами, рычанием варгов и сдавленными вскриками самих моронов, когда железо находило свою цель.

Я замер, прижавшись к крупу своего варга, сжимая в потной ладони короткий нож — жалкое подобие оружия.

Я ничего не видел. Я не успевал за реакцией воинов. Я… я к такому просто не был готов!

Поэтому стоял, пытался отследить бросок «тени», но моих навыков было недостаточно, чтобы драться с местной фауной в темноте… Слышал хруст, похожий на ломающиеся сухие прутья. Бран работал копьём, отгоняя двоих, пытавшихся зайти с фланга. «Главный» орм же стоял почти неподвижно, как скала, и копьё вздымалось и опускалось с методичной точностью. Каждый удар означал конец. Он не тратил сил на лишние движения, а просто ждал, когда голодная тварь сама бросится на верную смерть.

Это длилось недолго. Мороны, и правда ослабленные и отчаявшиеся, не смогли пробить оборону воинов. Последний из них, хромая, попытался утянуть в темноту тело своего сородича, но тяжелый нож, брошенный одним из ремесленников, настиг его. Наступила тишина, ещё более звенящая после недавней схватки. В воздухе пахло кровью и, по-моему, тухляком.

— Уберём туши подальше, — хрипло сказал Грок, прерывая молчание. — А то на запах ещё кто сбежится. И спать. Небольшой костёр всё же нужен. На рассвете — в путь.

Мы молча принялись волочь отощавших, непривычно длинноногих и лёгких тварей в сторону от лагеря. Их шкура оказалась значительно мягче, чем у тех экземпляров, что я убил раньше, кожа натянута на выступающие рёбра, а массивные хвосты, тяжёлые и мясистые от природы, сейчас, утратив все запасы жира, напоминали пустые мешки с длинной хребтиной внутри — они действительно давно голодали. Даже зазубрины по краям хвоста стали эластичными и больше были похоже на резину, а не на кость. Всего пришлось отнести подальше шесть тушь.

Когда закончили, я сел на землю, прислонившись к теплому боку своего варга, и вдруг ощутил, как дрожь мелкими мурашками бежит по спине. Это была не та резкая дрожь страха, что сковывала в самой гуще схватки, а запоздалая, глубокая, идущая из самых костей. Я смотрел на свои руки и пытался понять пустоту внутри. Я не сражался. Я просто стоял.

Грок подошел к Брану, который сидел у костра, зажимая ладонью глубокую царапину на предплечье.

— Давай посмотрю, — бросил орм, опускаясь на корточки.

Он достал из поясного мешочка комок чего-то и грубо втер ее в рану. Бран лишь стиснул зубы, не издав ни звука.

— До утра затянется.

Когда Грок поднялся, его взгляд скользнул по мне. Он ничего не сказал. Но в этом молчании не было ни презрения, ни упрека. Была все та же холодная оценка, словно он рассматривал еще один элемент пейзажа — камень, куст, бесполезного в бою спутника.

Он отвернулся и негромко скомандовал выставить дозорных на остаток ночи. Я понял, что для него все уже закончилось. Эпизод исчерпан. Угроза ликвидирована. Потери минимальны. Можно спать.

Я не мог спать. Лежа в своем мешке, я вглядывался в черное небо, выискивая хотя бы намёка на звёзды. Но их не было…

* * *

К следующей ночи мы добрались до высохшего русла. Ормы назвали его «Костистая Река» — лишь редкие лужицы ржавой воды напоминали о том, что когда-то здесь тек поток. Грок приказал ставить ночлег именно здесь, у глиняного обрыва. Костра опять не разводили. Поели всухомятку: жесткая вяленая лента мяса, горсть зерновых лепешек. Стража менялась без слов, по какому-то лишь им ведомому графику.

На третий день пути степь начала меняться. Ковыль стал редким и низким, земля — каменистой и твердой, как скорлупа. Мы двигались вдоль странных, изогнутых скальных выходов.

В середине дня мы увидел их. Сперва — просто пятна на горизонте, непонятные и неподвижные. Затем, когда варги поднялись на очередную каменистую гряду, я различил сидящие фигуры. Несколько человек, сгорбившись над чем-то небольшим и темным — возможно, котелком или тлеющими углями. Когда наш отряд стал приближаться, они вскочили. Движения были резкими, но без какой-либо угрозы.

Они были старыми. Лица, стянутые сеткой глубоких морщин. Ни воинов — ни одного щита, ни одного копья, только короткие ножи для хозяйства. Ни детей — только эти шесть иссохших тел, одетых в рваные туники из грубой ткани. Они не кричали, не пытались бежать. Они просто стояли, плотно прижавшись друг к другу и смотрели на нас.

Грок остановил варга. Он не сделал ни одного движения к оружию, лишь медленно, как бы давая чужакам время осознать, повел рукой, приказывая своим остановиться.

Затем один из стариков, самый высокий, с седой, спутанной бородой, сделал шаг вперед. Он не говорил — его губы лишь беззвучно двигались, словно он был немым. После он протянул руки — пустые, открытые, показывая, что в них ничего нет.

Грок повернул своего варга и двинулся вперед, не прямо к ним, а по широкой дуге, оставляя между нами и стариками расстояние. Он не смотрел на них больше. Это был сигнал. Мы двинулись за ним, медленно, обходя эту маленькую, жалкую группу, как обходят камень или яму на пути. Когда мы проходили, я видел, как они постепенно опускались назад, на землю, снова сгорбившись вокруг своего маленького темного пятна, от которого тянулся вверх слабый дымок. Они не провожали нас взглядами. Они просто сидели, уставившись в землю перед собой.

Мы шли еще с час, прежде чем кто-то нарушил тягостное молчание. Рядом со мной, пристроившись в седле своего неторопливого варга, ехал ремесленник по имени Борк.

— Жалко, — внезапно, глухо проговорил он, не поворачивая головы. Его слова прозвучали так неожиданно, что я поначалу не понял, о чем он. — Вид у них был… жалкий. Как затравленные звери.

Я кивнул, хотя он вряд ли видел этот жест.

— Они нас боялись, — продолжил Борк, глядя куда-то в пространство перед мордой своего варга. — Не напасть, не защититься — просто стояли и ждали, что будет. Как овцы перед резней. Знаешь, от кого так бегут, что даже оружие бросить готовы? Или детей… — Он замолчал, тяжело сглотнув. — Детей с собой не взяли. Значит, либо их уже нет, либо… не смогли забрать. Отчаяние — оно страшнее любого морона. Морон — он просто голодный зверь. А это… это уже сломленные люди. Беглецы.

Он замолк, и в тишине было слышно только мерное постукивание копыт варгов по каменистой тверди и свист степного ветра в ушах. Мир вокруг и вправду казался беспросветным, диким и бесконечно чужим. Никакой пощады, никакого снисхождения.

— Грок правильно сделал, что не тронул их, — снова заговорил он. — Ничего ценного у них не было. А связываться… Зачем? Лишняя кровь на копье. Да и кто знает, что за ними могло идти. Может, племя, которое их выгнало, где-то рядом рыщет. Он обошел их, как опасную трясину. Умно. По-хозяйски.

— Почему тебе их жалко? — вдруг спросил я.

Борк наконец повернул ко мне свое обветренное, квадратное лицо.

— Когда я попал в наш дом, мне было семь сезонов от роду. Походный Вождь Мом, отец Мироса, встретил нас у гор, когда нашу деревню сожгли дикие.

— Дикие?

Он не стал ничего объяснять, просто отвернулся и замолчал.

* * *

На четвертый день пейзаж окончательно переломился. Вместо ковыля — щебень, вместо земли — сплошная серая плита, на которую мы ступали, словно на скользкую крышу гигантского подземного мира. Варги нервно хрипели, чувствуя непривычную твердь под копытами — им здесь не нравилось.

Под вечер мы подошли к краю и я охренел окончательно!

Мы подошли не просто к краю, а к огромному, длинному и широкому обрыву! Перед нами расстилалась пропасть такой глубины, что дно ее казалось лишь темно-синим пятном, сливающимся с тенью.

Но удивила не только эта бездна, а участок «земли», который вёл через эту пропасть. Мост. Самый настоящий мост! Причём, явно не построенный людьми, а рождённый природой!

Две гигантские арки из черного, как ночь, камня срослись в середине пропасти, образовав естественную перемычку. Мост был широким, способным выдержать, наверное, целый полк, а по краям его камень был обгрызан чем-то до острых, зубчатых ребер. С него свисали редкие, жалкие кустики какой-то колючей растительности.

Я уставился на эту чертову штуковину, и первая мысль, которая, как варг, лягнула меня в темя, была простая и идиотская: а может, его создали люди?

«Люди? Да ну, бред…».

Чтобы такое возвести, нужны леса, блоки, подъёмники, тысяча рабов и инженер, который не спьяну это чертил. Тут и палатки-то нормальной не поставишь — ветер сдует. Значит, само выросло. Так и запишем: мир с приветом, породил себе чёрный каменный хребет ровно над бездной. Очень удобно. Очень логично.

Но если это не люди, то что? Я глянул в ту бездну, и мороз пробежал по спине. Она была не просто глубокой. Она была длинной. Уходила в обе стороны, насколько хватало глаз, — две гигантские царапины на лице мира. И мост был единственным местом, где эти царапины сходились.

Возникал резонный вопрос: а если это не пропасть, а… рана? Или шов? Мол, тут когда-то два куска земли решили разойтись, как в ссоре два упрямых варга, а потом передумали и слепились обратно, да криво. Или, может, здесь когда-то текла подземная река из огня, а потом костяк мира остыл и треснул. А мост — это просто застывшая корка над этим шрамом.

Мысли полезли дурацкие: а что, если мы на самом деле идём не по земле, а по скорлупе? И вот такие трещины — это нам намёк, что снизу что-то есть, и оно, возможно, смотрит на нас сквозь эту синюю щель.

«Ладно, — тормознул я себя, — хватит придумывать чушь…».

Грок тем временем слез с варга и, присев на корточки у самого края, стал щупать камень моста, словно торговец на базаре щупает ткань. Потом он встал, плюнул в бездну, не дожидаясь, пока плевок долетит до дна, и махнул рукой.

— Идём. Перевал чист.

«И что он имел ввиду?»

И там, на самом мосту, я увидел снег. Сначала я не понял, что это: белые, рыхлые пятна, с проплешинами и вкраплениями темных фрагментов, больше похожие на странный мох или плесень.

Это был снег. Обычный грязный снег, какой бывает поздней весной в глубокой тени. Его было мало, лишь жалкие клочки, забившиеся в трещины моста, но он был настоящим. Я не видел в этом мире снега… хоть и слыхал про холодные времена.

Чёрт, да я по снегу соскучился!

Снег… Я остановил своего варга и просто смотрел на эти белые клочья, лежащие на черном камне. Они казались чужими, призрачными, как память из другого мира. Мой варг, почуяв что-то новое, неуверенно потянул воздух и издал короткое, недоуменное хрипение. Грок, уже двигавшийся вперед, бросил на меня быстрый взгляд и что-то хрипло сказал Брану. Бран лишь отмахнулся, как от назойливой мошки, и двинулся за ним. Я ткнул варга в бок, и мы двинулись дальше.

Переход через мост выдался странным, волнующим…

Я не испытывал страха высоты — ее почти не ощущалось, потому что края моста были высокими, зубчатыми, как стены. Ощущалась пустота. Под ногами — твердь, а вокруг — только ветер, свистящий в этих естественных стенах, и дымчато-синяя, бездонная муть внизу. Варги шли осторожно, их копыта четко отбивали по камню, и этот звук был единственным, что напоминал о реальности. Я думал о том, как легко можно сойти с этой дороги и упасть в эту синеву. Или не упасть, а просто раствориться в ней.

Мысли были дурацкие, но от них становилось легче.

«Представляю, как тут зимой, — думал я, глядя на снег. — Ветер подхватит, закружит белые хлопья над пропастью, и будет казаться, что мост летит. О… а не из-за снега ли, Грок говорил что-то про чистоту перевала?»

А мой варг, наверное, думал о том же, но в более практичных терминах: «Холодно. Камень твердый. Где трава?»

Мы прошли мост. И там, на другом берегу пропасти, я увидел стены. Не просто скалы или обрыв — а стены. Сделаны они были грубо, из того же черного камня, но явно руками. Большими, неуклюжими руками, которые не особо заботились о красоте, но понимали, что главное — чтобы стояло крепко.

Высота — два-три человеческих роста, верхние края были неровными, как сломанные зубы. Но они стояли. И выглядели надежно. Как коробка, поставленная на этот проклятое каменное плоскогорье, чтобы хоть что-то защищало от ветра, который тут, за мостом, дул уже с новой силой, принося с собой запах чего-то холодного и древнего.

Мы двинулись между этих стен. Они создавали ощущение замкнутости, даже безопасности, хотя и были пустыми. Ни охраны, ни знаков, ни следов. Просто коридор из черного камня, ведущий вперед. И через несколько сотен шагов коридор закончился, а перед нами открылся город.

Стены оказались не просто стенами — они были началом. Как рамка вокруг картины. И за ними открылась эта картина: город.

Не город в привычном смысле. Ни крепостных башен, ни широких улиц, ни теснящихся друг к другу домов. Это было что-то распахнутое, рассеянное по огромной, почти плоской поверхности черного плато. Постройки стояли не вместе, а как будто вразброс — кто посмелее, поселился ближе к центру, кто осторожнее, прижался к остаткам тех самых грубых стен, что теперь я понял: это был лишь внешний пояс, полуразрушенный остаток чего-то более древнего.

Здания были разные: низкие, широкие, из темного, почти черного дерева, похожего на мореный дуб, и другие — из того же местного камня, но уже отесанного, с относительно ровными, хотя и грубыми гранями. Никакой симметрии, никакого плана. Деревянные дома часто имели странные, покатые крыши, словно их строили не от дождя, а от постоянного, давящего ветра. Каменные же выглядели приземисто и надежно, как крепости для одного семейства. Между ними — широкие пространства, не улицы, а просто промежутки, заполненные щебнем, редкой, жесткой травой и иногда — странными, низкими сооружениями, похожими на открытые мастерские или навесы.

И люди. Они были тут. Не толпились, но их было видно: кто-то двигался между домами, кто-то сидел на камнях у входа, кто-то работал у открытого навеса, где дымок от маленькой печи смешивался с ветром. Одежда их была темной, простой, из грубой ткани или кожи, и она казалась частью этого места — ни ярких пятен, ни броских украшений. Они не смотрели на нас прямо, но движения их замедлились, когда наша маленькая группа варгов вышла из каменного коридора на открытое пространство. Это был не страх, скорее — внимание, выдержанное и недоверчивое. Как будто мы не всадники, а просто еще один элемент пейзажа, который нужно учесть и не терять из виду. Не боясь, но опасаясь.

Я ожидал шума, голосов, жизни — но звуков было мало. Ветер, который теперь гудел свободно, заглушал всё. Слышны были только редкие удары — возможно, молота по металлу, или глухой стук дерева — и иногда отрывки слов, резкие и короткие, которые ветер тут же уносил в пропасть. Город жил, но жил сдержанно, будто берег силы. Ни детей, ни стай животных, ни обычной для поселений суеты. Все было подчинено этому пространству, этой твердой плите под ногами и этому затянутому вечными тучами небу, которое здесь казалось ниже и тяжелее.

Грок не остановился. Он повел нас дальше, не к центру, а вдоль одной из расходящихся линий этих разрозненных домов. Варги шагали медленно, их копыта теперь отбивали ритм по щебню и твердой земле, и этот звук был единственным, что четко обозначало наш путь среди этого безмолвного, рассеянного порядка. Я смотрел на лица людей, которые теперь, при близком проходе, отворачивались или делали вид, что заняты делом. В них не было ни дружелюбия, ни открытой вражды.

— Пройдём первую торговую линию, заночуем здесь, — донесся до меня голос Грока. — Завтра в каменную деревню.

А-а-а, так это ещё и не город⁈